София Максимычева

София Максимычева

Все стихи Софии Максимычевой

  • Cold song
  • А что пустыня?
  • Белый войлок на синей эмали
  • Говоришь – беспокоиться рано
  • Да ну её, эту рыбалку
  • Дарован городу размах
  • Диптих
  • Для тебя синева за кормой
  • За ощущением зимы
  • застанешь краешек небес
  • Иди туда, где сонный грач
  • Каменный бог
  • Меня там не было, но дом
  • Мне, ожидающей весну
  • На дачу
  • Орнитология любви
  • От игрищ детских – ничего
  • По памяти я воскрешаю быт
  • Пора лояльности плодов
  • Пресс
  • Пришельцы, словно птичьи голоса
  • Профиль
  • Пусть слог обычен
  • Радетель дум, четвёртый фараон
  • Снег, разговевшись, вниз летит
  • Среди спасаемых вещей
  • Сырые простыни. Снега
  • Ты – просто текст. Набор лексем
  • Фундаментальное ревю
  • Что слова – сиротство. Пустуют гнёзда
  • Эзотерическое действо
  • Язык вещей

Cold song

 

Печальник, плакальщик, сердец

скорбящий голос, голубятник.

Ловец снежинок, сорванец,

чем ближе, тем невероятней

 

по ощущениям любовь,

та, что сродни блаженству, веруй!

Шатай основы, прекословь

и Богу, и миссионерам.

 

Гони тоску, любую чушь

взашей, что мочи есть, подальше,

в себе смурное обнаружь,

и то, что искренен без фальши.

 

А золотую песню пой!

Бери, пока даётся даром,

благословляемый зимой

и голубым кудлатым паром,

 

что вырывается из всех

открытых ртов от изумленья…

Пока из-под небесных стрех

струится ангельское пенье.

 

* * *

 

...а что пустыня?

тем кто слеп,

ветра сухие не помогут.

читай в песочных дюнах рэп,

проси у бога отступного.

зимой и брейгель нам не факт,

а розы противоречивы.

сказать отважится дурак,

все остальные молчаливы

не оттого, что время лжёт

ежесекундно и бесстыже,

словами наполняя рот.

о, мой бригелло, ярко рыжий!

твои сравнения скучны,

подчас, как смерть неистребимы.

не постигая глубины,

воспринимай меня, любимый,

как лёгкий вздох глухонемых

с высот докучливого слога

чужих стихов.

они – не мы!

шершав язык огня людского,

в котором нам с тобой гореть

придётся может быть веками...

опустошённая на треть,

я наполняюсь мелочами

просодий.

выверенный звук,

со мной давно сопоставимый,

уходит.

главное вокруг –

банальность, как тебя воспримут...

 

 

* * *

 

белый войлок на синей эмали

будда щурится

муха садится

на плечо

простираются дали

за чернеющий ров

в небе птица

машет крыльями словно пытаясь

что-то важное богу озвучить

будду тень накрывает густая

от сверкающих гор до излучин

говорливой и юркой речушки

муха сонно сползает к запястью

ток проходит от пят до макушки

и выходит из солнечной пасти

золотого тяжёлого будды

не задев

ни ворсинки на мухе

этим самым

размах амплитуды

создаёт в сан-франциско

разруху

выпь хохочет навзрыд

звон в прорыве

из темнеющей топи болота

/разве может быть что-то красивей/

с тонкой ножкой

рождается лотос

 

* * *

 

говоришь

– беспокоиться рано.

словно зиму боясь напугать,

осень к озеру ладит подрамник –

сто пятнадцать на сто тридцать пять.

гладит кисточкой рыжую насыпь,

ты стоишь чуть поодаль в пальто.

только хватит ли осени красок,

если взгляд отрешённый пустой?

не старайся, ты здесь на подхвате.

если сможешь – тащи до конца.

золотую листву лихорадит

от гримасы чужого лица.

вот и ангелы в небе сомлели,

норовят уклониться от дум –

отчего у небесной форели

конвоир протопоп аввакум.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

да ну её, эту рыбалку!

смотри, как плывёт за бортом

чудесное тело русалки

с чешуйчатым сомьим хвостом.

ты видел когда-то такое?

лилейные грудь и живот,

и солнце блестит золотое.

блестит под водой, но не жжёт.

поймать бы её, молодую

на звон колокольной блесны.

русалочий голос тоскует

по грубым ладоням шексны.

но там, где закончатся всплески,

в пределах обычной реки

по-щучьи

надсадно и резко

цепляют за горло крючки.

 

* * *

 

дарован городу размах

и триединство светофоров!

не заплутавшие впотьмах,

свою не сбрасывая скорость,

 

на голос двигаются вне

законов, данных богом свыше.

в янтарном свете при луне

их невозможно не услышать,

 

когда ни голубя вокруг,

а только шелест шин по трассе.

висит растяжка, как хоругвь

«добро пожаловать». пристрастен

 

бродяга ветер к языку,

колокола уже отлиты.

тоскуй, по прошлому тоскуй,

и вспоминай. был домовитым

 

твой город выбеленных стен

соборов, храмов и церквушек.

а человек – благословен

и оттого великодушен.

 

листай, пожухлую листву –

псалтырь истории забытой,

а день придёт – восторжествуй,

но так и быть, за город выпей!

 

Диптих

 

1.

 

В саду осталась тишина

на пару с изморосью.

Голос

закутан в шарф.

На ощупь связь с цыплячьей шеей.

В эту осень

плодам лежать здесь и лежать,

скатившись с яблочной ладони.

 

Но разве стылая земля

поймёт, что с ними происходит?

Как-будто бы дано узнать

благоразумия причину...

 

Из уст холодных ноября ‒

от кожуры до сердцевины.

 

2.

 

Дома в малиновом желе закатных зёрен.

Жадный воздух:

ему бы горло не обжечь кирпичной кладке.

 

Свет-агностик, рассыпав бисерную соль

среди листвы немой, как рыба,

уподобляется святой Агнессе в поисках добычи.

 

Скорей бы ночь и тишина, спустившись с мутула карниза,

свой предложили вариант ‒

исчезнуть мыслям.

 

* * *

 

для тебя синева за кормой

с каждым днём ощутимей.

послушай,

вот на палубе дождик хромой

рвёт и мечет

от близости суши.

направляет баркас на волну,

с капитанского мостика глядя.

я тебе успеваю кивнуть,

отразившись ундиной.

прохладен

день тринадцатый.

ветер окреп,

гонит гребни морские и пену.

эль густой да родительский хлеб

заломившим огромную цену.

отвечаешь,

что первый не рейс.

репетиция поисков истин.

обещают на завтра борей

и тяжёлый забористый виски.

 

* * *

 

за ощущением зимы

является иное чувство.

мы здесь зимой не прощены

за то, что в признаках искусства

 

не нами осязаем след

всего холодного, и льдистый

над головами неба свет...

дрожащий ветер гладит пристань,

 

замёрзшую. река хрипит

простывшим горлом, стынет прорубь

без рук рыбацких. аппетит

над ней нагуливает голубь.

 

а тишина такая, что

озноб душевный возникает.

но, слава богу, в час шестой

выть начинает пёсья  стая.

 

 

* * *

 

застанешь краешек небес,

ещё не омрачённых снегом.

вот ковыляет ветер без

сподручных немощных, а следом

 

за ним торопится декабрь –

последний ставленник. сороки

трещат упорно. старый граб

стоит, сутулясь, у дороги.

 

ты говоришь:

– о чём писать?

Наверное, о дне холодном,

в котором голосиста рать

воронья  рядом с колокольней.

 

штакетник серый валит бок,

как будто милостыню просит

у человека.  на замок

закрыт предел церковный. восемь

 

минут проходит, прежде чем

я выхожу на свет из арки.

где обретает время темп,

являя мир живой и яркий.

 

Иди туда, где сонный грач

 

Иди туда, где сонный грач

клюёт не ведающих в темя;

где словом плоским «обозначь»

текущее сквозь пальцы, время

крошится на слоистый лёд...

 

Слепец,

иди туда, где в сотах

пчелиной матки слабый рот

сочится мёдом.

 

Чист и кроток

латунный месяц (рог козы),

цепляя горнее за спину ‒

новорождён и безъязык,

спелёнут в мягкую овчину.

 

Где свет, качаясь на ветвях,

не истолкован близкой болью,

а только звон стоит в ушах

от неумолчной колокольни.

 

Каменный бог

 

Грубые плиты холодных надгробий,

белая роскошь, затишное место.

Птичьему голосу в клетке из рёбер

по умолчанью становится тесно.

Старое кладбище. Ксёндз Радзиевич.

Пальцы сжимают свечу восковую.

Год високосный и дней ровно девять,

Кажется, ветер унывный тоскует.

По уходящей душе в поднебесье

воет собака, задравшая морду,

перекрывает звучащую мессу,

как загустевшая осень аорту.

Что нам останется, ушлый садовник,

плач кафолический, смешанный с глиной?

Замерли стрелки высокой часовни,

не осознав ни утрат, ни причины.

Дождь наполняет собою пустоты,

в лужице каждой ‒ море мерещится.

Ляжет по левую сторону сотый

каменный бог в прожилках и трещинах.

 

* * *

 

меня там не было, но дом

стоял один, опустошённый.

в пространстве, снами обжитом,

всё говорило, что влюблённость

 

наступит непременно без

прохладных губ твоих,  гертруда...

вокруг рассыпан звёздный блеск,

часы – образчик амплитуды.

 

возникнет прошлое. в руках –

фарфор саксонский (белый голубь).

жаркое тушится в горшках,

роняет дуб тяжёлый жёлудь.

 

воспоминания живут

отдельно. квадратура круга.

в ночной неясности плывут

слова отчаянные.  уголь,

 

в очаг кидаемый, горит.

от жара – несуразность речи –

рецептов древний алгоритм,

где шар луны, как сыр овечий.

 

* * *

 

мне, ожидающей весну,

одетой, но простоволосой

ловить сердечки на блесну –

тоска зелёная. вопросы

 

возникнув, требуют ответ

один для всех великороссов.

скребёт стекло сирени ветвь,

а я вплетаю ленту в косы.

 

горение. красивый клатч

под цвет фасолевого супа.

вот повар-мачо смотрит матч,

забыв о паре рыбьих трупов,

 

лежащих на столе среди

руин картофеле-морковных.

сигнализирует редис

о поражениях любовных.

 

ведь «на войне, как на войне»,

диетам «sos» кричать напрасно...

и если дело лишь в вине,

я предпочту напиться красным!

 

На дачу

 

Замедлен ход белёсых облаков

над вереницей древних кочегарок,

похожие на стаю поплавков

сливаются с рядами тусклых арок.

Покажется, что некого винить

от умысла небесного провидца,

суровую наматывая нить,

им движимы физически границы.

И вот уже прощается с тобой

обычное желание – не ведать,

плывёт электропоезд за Тобольск

с когортой лиц, исследующих веды.

Где временно лишённый прав, Сварог

по памяти мурлычет песни Цоя,

а в стенах иудейских синагог

по-прежнему котируются трое.

Чьи лики так прозрачны, словно ты

не веруешь, надеясь на удачу...

Но в небесах сиреневых коты

летят, как будто ласточки на дачу.

 

* * *

 

орнитология любви

и колыхающийся воздух,

где в золотой пыльце обвис

ночной шатёр.

во сне воссоздан

рисунок девственной луны,

лежащей яблоком на блюде.

где чувства все обнажены

пока по-птичьи многолюден

внутри твой иерусалим

и голубого неба мекка.

где голос просит

– исцели...

от человека человека.

 

 

* * *

 

от игрищ детских – ничего,

так, ерунда и пара шрамов.

иллюминатора стекло,

строительство воздушных замков,

где гнёзда под стрехой давно

опустошённые.

но птицам,

в отличие от нас с тобой,

есть вариант – куда стремиться.

 

клаустрофобия окна,

извне границы – зычный голос.

свет, превращаясь в семена,

растит неспешно частный космос

свободы, запертой внутри –

сосуд в сосуде, тело в теле...

 

я подхожу, ты говоришь

о том, что явно неумелой

я стану через много лет

хозяйкой, стало быть, напрасно

любое слово – сухоцвет.

чья суть в одном – являть контрастность

живому и всему тому,

что розовеет до рассвета.

 

наверное, и я пойму!

но я всё жду... всё жду ответа,

зачем не я с тобой, не ты

мне открываешь двери?

снизу

плывут, вихляя, облака,

а воздух горечью пронизан.

нет.

я сегодня не точна,

он пахнет гарью и разлукой...

борт 117, сколько нас –

тех, кто на свете всё профукал?

 

* * *

 

по памяти я воскрешаю быт,

и будни, и неспешные беседы...

единственное ценное в любви –

сопоставимость, что случалась между

молчанием. и было слышно как

на окнах отходили орхидеи,

где чувственно сгущался полумрак,

что верилось – мы этого хотели.

по чашкам разливался жгучий шу,

как будто свет, струящийся, из пасти.

так странно быть одной, но я живу

по-прежнему в твоей незримой власти.

 

* * *

 

пора лояльности плодов.

по подбородку сок стекает.

не слышным время подошло,

став незначительной деталью

на фоне круглого стола.

оса увязла в винограде.

смешно тебя не целовать

на солнцем залитой веранде.

созрело лето и горчит,

почти становится болезнью.

зажатой бабочкой в горсти –

последней в августе,

последней.

где выжат свет на мой живот –

половозрелое бесчинство.

голубоглазое тепло

течёт по ветке

материнской.

ладонь оглаживает бок,

урок по памяти усвоен.

но так легко и хорошо,

что всё закончится

любовью.

 

Пресс

 

Кликушество иных возводит в ранг

парящего над городом подтекста,

где вытянуты падуб и платан,

подчёркивая рубища проспектов.

Где пальцы, привыкающие жечь,

распихивают спички по карманам,

а ветер, обдувая пепел с плеч,

заглядывает в лица горожанам.

Всё это вызывает интерес

редакторов воинствующей прессы,

назначенный консилиум доест

придавленных, но выживших под прессом.

И может быть ‒ от скуки или так,

оставит пару строчек на разживу...

‒ Голубчик наш, вы, стало быть, дурак,

коль пишете... а нам здесь не до жиру.

 

* * *

 

пришельцы, словно птичьи голоса,

щебечут и щебечут – иноверцы...

проводишь второпях по волосам,

свет рвётся вон за старенькую дверцу.

библейская продажная душа,

не стоившая в прошлый год ни драхмы,

как мягок грифель у карандаша,

подверженного тлену. но за крахом

слоёв графита – линии, штрихи

и чёткий профиль женщины уставшей...

среди теней – тончайший крепдешин,

за маской человечьей – обветшавший

скелет полуразрушенной любви,

короткий миг, обрывок пуповины.

– скажи мне. лучше нет, не говори!

я сам отвечу. звук, до половины

добравшийся, уходит за черту

стерильности. на шаткий брус оконный

садится голубь, где невмоготу

ни тишина дитячья, ни иконы.

 

Профиль

 

Л.К.

 

Узка река: не мост над ней, дымок,

горчащий воздух кажется нездешним.

Как долог путь идущего домой

оранжевым прореженным подлеском!

Взгляд вычленяет мелочи ‒ листок,

напомнивший бумажный самолётик;

уходит то, что смысла лишено,

устав быть по природе разношёрстным...

Но нитку истончая с каждым днём,

прозрачный ангел всё слабее держит ‒

опустошённой осени гнездо

и перья птичьи, видимые реже.

 

Усталый голос, дальний перегон,

луны светильник в бронзовой оправе.

Жалеющий ‒ крылами наделён

и ангельским терпением.

Исправен

бег времени по жадному кольцу,

но, дай-то Бог, ему ‒

не состраданья!

А женщины, сдувающей пыльцу,

увидеть профиль через расстоянье.

 

В пастозной дымке ‒ золочёный круг

луны одной для тысячи Америк,

и падающих яблок тихий стук

о стёртый за штакетником поребрик.

 

Пусть слог обычен

 

Пусть слог обычен, простоват,

слова знакомые и всё же,

есть звуковой полураспад

материй. То, что нас тревожит

 

и не даёт забыть стихи.

Скорей всего, мы с кем-то схожи. 

Как будто узнанных стихий 

всё больше, меньше…Растаможить, 

 

со дна взмывающую взвесь,

нам удаётся ‒ ил ли, пыль там.

Сквозь пальцы ускользает весь

сонливый смысл, присыпан тальком

 

(а мне опять казалось ‒ снег). 

Небесный грум рассыпал пудру

на не оформившийся текст

новорождённых слов. Не грудью

 

его выкармливать, ходить

вокруг да около, по стрелке.

И что-то там предположить,

добавив штрих один и мелкий…

 

 

Радетель дум, четвёртый фараон

 

Радетель дум, четвёртый фараон,

чья тень важнее царственной осанки,

ты так бездарно мной распространён,

хотя бы потому, что нет огранки

камням твоим бесценным и уму.

 

Вытряхивая пепел из коробки,

вдыхаю дым вчерашний.

Не пойму,

откуда льётся свет холодный, робкий ‒

Из окон или прямо с потолка,

минуя полумрак телесных высей?

 

Как ласкова рука и как легка,

не тронувшая лик иконописный...

 

В прогорклой, с винным вкусом, тишине 

предательство – и грубо, и банально.

Прощение – предательство вдвойне.

 

Тосклив и одиозен запах спальни.

Упрямо выдыхая – «кем ты стал?», 

подрагивает медный колокольчик.

Возлюбленный Иона, 

рот кита, 

что тьму глотает – узок и стекольчат!

 

Сорви в саду бессмертник и ревень,

купи двух птиц, две чаши тонкой жести, 

и дверь захлопни,

кованную дверь,

чтоб смерть вошла скорей 

к твоей невесте.

 

* * *

 

снег, разговевшись, вниз летит

на пальцы тонкие деревьев...

 

тем нагонялся  аппетит,

кто верил в бога.

 

повседневен

их заповедный ритуал –

нож в правой, вилка чаще в левой.

 

то шёл стеной, то утихал

снежинок рой.

 

небесный невод

висел без дела. на ловца

зверь не бежал (озябли лапы).

 

где лес, одетый слегонца,

пытался жалобу состряпать.

 

* * *

 

среди спасаемых вещей

так много нестерпимо лишних.

 

но ты –

единственный еврей,

переводимый мной на идиш.

 

неочевидна тишина,

застряв на выдохе.

на вздохе

бретелька падает с плеча.

 

дробится квантово на крохи

свет изумрудный.

 

«я люблю»

звучит особенно и ново.

 

ты поворачиваешь ключ,

где я

уже почти готова

к отождествлению с водой.

 

– прости,

я это говорила.

тогда другое –

стать собой.

 

твоя ладонь – моё мерило.

 

в белёсой дымке негатив,

проводишь пальцами по снимку.

глаз фонаря кровоточив,

и мы, наверное, смиримся

остаться в этой темноте

неискушёнными,

как звери.

 

где каждый мог осиротеть,

но предпочёл молчать.

и верить.

 

* * *

 

...сырые простыни. снега.

хрящи прозрачных рыб. хребтина

реки, где свет наверняка

мостками выгибает спину

 

над водной гладью. голова

луны. тебе бы всё перечить.

я слышу звуки, как, едва

касаясь, голос человечий

 

скользит и обретает смысл.

плотва жемчужная. морозный

воздух. пар из труб смолистый

течёт, и бисер на берёзах

 

искрится, щёлкает, горит,

сбоит небесная проводка.

из-под холодных чёрных плит

ныряют звёзды в рыбью глотку...

 

* * *

 

ты – просто текст. набор лексем.

страница из молитвослова.

регистр звука. низкий тембр,

который осенью взволнован

нахальной лисьей красотой

и видом рыжего фасада.

изящной ножкой городской,

небрежно брошенным –

так надо.

губами терпкими, как сок

перебродившей винной вишни...

курсив,

что лёг наискосок.

на белый лист–

прости, так вышло.

 

* * *

 

фундаментальное ревю.

река, текущая куда-то.

сквозь стрит, бульвары, авеню

в изломах русел виноватый,

 

глухой, из арочного рта

выходит звук в стальные клети,

чей возраст близится к двумстам.

среди размытости эстетик

 

его концепция – терзать

не состоявшихся фальцетом.

тосклива нравственность, чья стать

статична перед сочным светом.

 

густая взвесь, сырой желток

алхимик смешивает время.

горластый город занемог,

внутри себя носящий бремя

 

умытых рук и рукавов

(слегка распущенная мода)...

под шевелюрой париков

его скрываема свобода –

 

нести не воду, а слова

от одиночества к вершинам.

где можно сосуществовать

с самим собой и быть счастливым.

 

* * *

 

что слова – сиротство. пустуют гнёзда.

беспощадна осень, но злей зима.

из стеклянных нитей холодный воздух,

выйдешь в ночь на ощупь, худа сума.

словно странник набожный посох держишь

и бредёшь к трамваю поверху вод.

поначалу зол, грубоват, осержен,

а потом осадишься:

– что ты? вот

льёт луна на землю сироп лимонный,

и блестит седеющая трава.

а по полю звёздному – анемоны,

смотришь в глубь небес, взгляд не оторвать!

и на миг почудится:

вот он, рядом,

шелестит тяжёлым своим крылом.

в душе твоей – и покой, и радость

оттого, что за руку ты ведом.

 

 

* * *

 

эзотерическое действо

от грустных мыслей  не спасло.

река текла,  адмиралтейство

смотрело в мутное стекло.

 

брехали псы, как часто брешут

попы в подрясниках. близка

была к истокам поэтесса

стихов  поэта близнюка.

 

любовь ей грезилась, однако,

в пространстве влажности и снов

навстречу двигался ей дьякон –

блюститель нравственных основ.

 

в гнездо под крышей воробьиха

тащила в клюве мох сырой.

в душе была неразбериха

от «чёрт те что» до «боже мой»...

 

Язык вещей

 

Несведущим и право не дано,

горит светильный выжег, зов фонарный.

Наполненной сжимается ладонь

со стороны Фонтанки, где парадный

подъезд

скорей не первый, а седьмой,

пустяшный штрих, запомнивший рапсода ...

Царапается лунное стекло

и оставляет борозды на чёрном.

 

Конкретика – явление, где мы

цепляемся за кованные вещи.

Кривы изгибы их, неисправим

язык вещей, а времени оценщик

устаревает вместе.

Большинство

подвержено скучающему ветру,

но слышимые истины и вздох

не более, чем выдох перед смертью.

 

Промедлишь, и не хватит слабых рук

удерживать и сад, и шорох птичий.

Где воздух тесен, тёмную звезду

половник тащит бережно.

Урывчат

ход месяца по кругу.

Горизонт

над сонным царством спину выгибает,

но вызревает свет по возрастной,

сокрытый до поры в цветке багрящем.