Сергей Плышевский

Сергей Плышевский

Все стихи Сергея Плышевского

  • А жалко прежнего себя
  • А жалко себя – до спазма
  • Ангелы на закате
  • Бабушкины сказки
  • Белый торговец стеклянными бусами…
  • Берег морской
  • Бессонница
  • Библиотекари имени Ленина
  • Бирюза океанской волны
  • Бормоталка колдунская
  • Будем спать, мой хороший
  • В родословной
  • В эпицентре буржуйских напитков
  • Ватикан
  • Вернулись гуси
  • Вечный долг
  • Взрывайте нас
  • Видишь ли, миленький
  • Волк
  • Всё было, как в стихах любимого поэта
  • Всё это уходит
  • Встреча
  • Гипердактилическое настроение
  • Год
  • Дети на улице вновь вопят
  • Доверься сердцу
  • Дожди
  • Дождика тёплого душ
  • Жизнь - перекрученная на ощупь
  • Заглянуть за облака
  • Закопай ружьё
  • Зимы расселись по полюсам
  • Изящная словесность
  • Исповедь попутчика
  • К маме
  • К папе
  • К субботе сердце устаёт
  • Квота на вольнодумство
  • Киев
  • Когда закат застанет голоса
  • Колокол слова – зазубренный край
  • Колядка
  • Конкорд
  • Королева на двадцатках стареет
  • Красивая рыба
  • Кулак в небо
  • Летали – забудь, говорили – забудь
  • Лето – пламенная река
  • Липы в июне
  • Лосось в томате
  • Луна в каптёрке
  • Любить и надеяться
  • Между югом и севером
  • Мечет мечеть
  • Мы прощать ничего не обязаны
  • Мы путаем «ваши» и «наши»
  • Мы, не знавшие конца и начала
  • На воздух – из воздуха
  • На небе никто не забыт
  • На острове Пасхи
  • На последние морозы февраля
  • На старые улицы, шумные пьяцца
  • На Трафальгарской площади ремонт
  • Надо договариваться с небом
  • Нацепят блейзер – мы правы, правы...
  • Начинается март
  • Не загадывай наперёд
  • Не терять ощущение дна
  • Не увозим шампунь из отелей
  • Нежность Вселенной
  • Неизвестное… воротит с души
  • Неожиданность первого слова
  • Неповинный за прошлое...
  • Нет, она не плещется – заря...
  • Но нам-то нет привычных лет
  • Одинокий москит над вечерней лампадой
  • Опустошён вчерашними стихами
  • Осенний цикл
  • От слёз твоих до радостей сплеча
  • Отшельник
  • Памятка покупателю мидий
  • Парные слова
  • Пасхальный зайчик, липкий шоколад
  • Паук в сопромате
  • Переходим на «ты»
  • Планктон
  • По Ремарку
  • Под Орлом, под Смоленском, под Ельней...
  • Поживём – увидим
  • Полезла в рост картошка молодая
  • Помнит душа бессмертие
  • Понятна удаль комара
  • Последний день – на призрак, на весну
  • Потому что я – скумбрия
  • Поэты умирают по весне
  • Предосеннее
  • Предчувствие негаснущей души
  • Признание
  • Про клубнику
  • Прокуриться, пропиться до язвы
  • Прошли времена
  • Прощание с Италией
  • Пути земные
  • Пять часов Земли
  • Разведите мосты...
  • Рельсовый чёрт
  • Репка тучна и земна
  • Решительно и плавно оборвать
  • С видом на кладбище Пер-Лашез
  • С Мексиканского залива дожди...
  • Свобода капли
  • Сегодняшнее
  • Сентябрь – это всё ещё лето
  • Сокол-сокол-воробей
  • Средство
  • Страна одиноких гусей
  • Суеверие
  • Тагильский тракт
  • Такая аптека
  • Теперь, вдали, мы молимся за вас
  • Теплотрасса протает нелепым зигзагом
  • Тристих
  • Туман
  • Тупик терпимости
  • У канадской блондинки в руке дребезжит телефон
  • Уезжай, сынок, отсюда
  • Уральское
  • Утро новоявленных стрекоз
  • Фиделю
  • Флоризель
  • Фотографии, снимки, мои двойники
  • Холодно в мире
  • Хорошо, не пелёнки – памперсы...
  • Цикады уходят в цикуту
  • Циклон от Лонг-Айленда до Бермуд
  • Часовой
  • Часть природы
  • Чито Гврито
  • Что-то сбудется
  • Я забуду тебя, забуду
  • Я такой же как встарь, свердловский

А жалко прежнего себя

 

А жалко прежнего себя,

Своих надежд и снов восторга.

Былого времени касторка

Освободила все ряды,

И мы спускаемся с галёрки,

Садимся в ложу – я и ты,

И смотрим драму наших дней

Со стороны глазами люда,

Где звуки корчатся в огне

От фортепьянного этюда.

 

Не я по клавишам бегу,

А ноты-месяцы и годы,

Недели строятся в аккорды,

Минуты вяжутся в часы:

Иди домой – обед остынет…

А трубы трогают басы,

Как руки – банки в магазине;

И наших рам и малых Луш –

Припомни – было имя Луша!

Плодится столько разных душ,

Что можно главного не слушать.

 

Не хочешь заново – но жаль,

Что не успел дослушать деда,

Что края острого ножа

Коснулась тяжкая победа,

Что мыльной пеной лунный след

Отмыт от досок на крылечке,

И что за правдой недалече –

Порыться в письменном столе;

 

Что в письмах всё – война, война,

Родная кровь и лютый голод,

Что словоблудием заколот

Телец по имени «страна»,

Что мрак и тризна волю пьют

И курят пачками «Дуката»

И уцелевшего солдата,

И совесть нищую – твою,

В тебя вживлённую когда-то.

 

Десятки вёсен, лет и зим

Оставят след в твоём блокноте,

И мудрость горести поглотит,

И опыт зрелый заскользит

По гололёдистой земле,

Где тень беды с краёв нависла –

Уже твои пылятся письма

На чьём-то письменном столе.

По отношению ко мне

И эти письма тоже в прошлом,

Как дырки старые в ремне,

Как платья радостным горошком…

 

Стихи младых безумных лет,

Меня покинет ваша дерзость,

Моторчик преданного сердца

Уменьшит дозу торжества;

Необходимость дней в остатке

Всё так же спектром полосатым

Отображается едва,

И ты привычно держишь ритм

Идёшь, куда ведёт дорога,

Но рядом больше не горит

Азарт словесного микроба.

Ползёшь – и полз – и вновь ползти

К недостижимой (разве?) цели;

Слова, сорвавшись, вниз слетели,

К ступеням прошлого пути;

 

Где ты всё мог, не опасался,

Что мысль и тело подведут,

Ты мог рассчитывать на гибкость

И эластичность всех минут,

Долгот, длиннот и клеток, связок,

Сосудов стенок, силу рук,

И не был нравственно обязан

Творить лояльную игру.

 

Немного жаль, что не вернутся –

Мираж начала, страх конца,

Любви летающее блюдце,

Прилёт скрипучего скворца

На малый дворик дома детства,

Нехватка, братство и соседство…

Но невозвратным временам

Примерно служит лодка-память:

Кого мы помним – вечно с нами,

И сам – ты, в прошлом, старина…

 

* * *

 

А жалко себя – до спазма,

до гадкой сухой обиды,

сейчас говорят: «рассказывай»,

а раньше нудили: «впитывай»,

рассказывай, как впитали,

доказывай, что впитали,

кажи потроха кефальи,

по Марксу, по-«Капитальи».

 

Очистят и вынут кости,

чешуйки с ладоней смоют,

и – уходить на скорости

излучиною речною;

и ты с ними вместе, в ялике,

в мешке из простой холстины,

вот, скажут, давно завялили,

а отрыгается тиной…

 

 

Ангелы на закате

 

Ангелы не плачут по телам –

Ангелы горюют по спасённым.

Да, из опасения, что ксёндзы

Грешников затаскивают в храм.

Грех ещё возможно искупить,

Веру лицемерную навряд ли:

Не польют из глаз святые капли,

Сколько лбом о кафель ни лупи;

Ангелы взлетают на закат,

Заслоняя солнца глаз кровавый...

Может быть, уходят от неправды,

Может, охраняют близость врат.

 

Бабушкины сказки

 

Стенной ковёр, где лебеди и лес,

как персонажи бабушкиных сказок,

как тихое влечение к земле,

которой теми сказками обязан...

 

Так тянет благородный инструмент

под фетровым касаньем молоточков,

так маленькие хвостики комет

мне форточку распахивают ночью;

 

Зовут во сне по-детски улететь

туда, где отголоском карантина

оценивают кровь по густоте

и помнят аромат валокордина;

 

Туда, в предновогоднюю пургу,

навстречу разыгравшейся погоде,

где слоники на стареньком комоде

серебряное детство стерегут.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Белый торговец стеклянными бусами…

Пальмы, языческий идол из камня.

Коль позабыто желанье обуться –

Жизнь переделал своими руками.

Волны ритмично дробятся о рифы,

Пеной спадают по мёртвым кораллам,

Здесь проплывают внезапные нимфы,

Скаты и рыбы в обличии алом.

Дует пассат с побережья морского,

Старый туземец несет тапиоку,

Рыба, рождённая по гороскопу,

Спит под зонтом на холме невысоком.

Вечером будут туземные танцы,

Ласки в бунгало в закатном пожаре;

Если незвано причалят испанцы,

Мы угостим их настоем кураре.

Будет ещё католический крестик

Греться в соседстве туземному праху,

Амфора тайно зарытого бренди

Утром опять облегчится на драхму.

Ужас латинский и греческий эпос

Не заслоняют британского флага.

Тихо встает розоперстая Эос

Полинезийского архипелага.

 

* * * 

 

Берег морской.

Панцирь ежа.

Галечник – йод – бриз.

Едут верхом.

Повод зажат

Под светляком зари.

 

Каюсь, не еду,

Только смотрю,

Вкатываюсь ежом

В хронику эту,

В эту зарю,

В этот морской боржом.

 

Скоро изгладятся

Длинной волной, –

Панцирь, клешня, след.

Лёгкое платьице

Мысли шальной

Море вернёт земле.

 

Будет – не сбудется…

На берегу

Нити морских трав.

Жизнь – это путаница.

Рагу.

Панцирь ежа. Краб.

 

Бессонница

 

Когда с необжитого пустыря

Бессонница – подруга одиноких –

Придёт проститься (мягко говоря)

И выплеснет на волю эти строки,

Тебя уже не будет средь живых,

Ты вознесёшься в призрачные сферы

И телефонный справочник совы

Перекочует к жаворонку с фермы…

 

Тогда смешает время полюса,

Где день и ночь меняются местами:

Секунды полосатая оса

Утопится в полуночном бальзаме.

Опустошить наполненный бокал

Придут другие чувства и болезни,

Сойдутся и прольются облака

Грозою разыграются помпезной;

 

А ты – один, и жив ты или нет,

Никто за той грозой не понимает,

Сгорит закат и высветлит рассвет,

И к солнцу заторопится прямая –

Иди по ней, тебя не подведут,

Поддержат, объяснят и напророчат,

Вольётся в поднебесный акведук

Бессонница – подруга одиночеств.

 

* * *

 

Библиотекари имени Ленина

в консистории имени Пимена

обнаружили старца из племени

предсказателей вовсе без имени

 

насмехались дружиной олеговой

над волхвом, обзывая: «Из Киева!

на быки его, на портки его,

за грудки его, хваткой коллеговой!»

 

но не вынул он членского паспорта

исключать его, стало быть, незачем,

и утихла бухая диаспора

только чуть материлась по мелочи

 

расхотелось им даже иметь его

усмехаясь и пучась базедово

и они унеслись в Шереметьево,

и во Внуково, и в Домодедово…

 

и клопами раскинувшись в лености

в креслах вытканных кожей гусиною

рассуждали корректно по-ленински

и молились духовно по-пименски.

 

* * *

 

Бирюза океанской волны в паруса,

Бирюзовые в солнечных бликах глаза,

Обрамляющий пляжи янтарный песок,

Развалюхи-буксира сигнальный басок,

И, как первые знаки карибской весны,

У приезжих носы от загара красны;

 

А в краях, где красны от мороза глаза,

Где вода застывает, и льдов бирюза,

Где ветра не смолкают и гонят снега

И снега соревнуются с ветром в бегах,

И морозу назло укрывают тепло,

Автономный очаг и твоё ремесло…

 

 

Бормоталка колдунская

 

Крибле крабле

Пан ли раб ли

Сопли стебли

Сабли вопли

Бочки бачки

Лычки скачки

Стачки Стучки

С точки Стечкин

Пачки в печке

Почки мочки

Ручки ножки

Вышки вешки

Вошки сошки

Мошки дужки

Строчки дочки

Сдача дуче

Дойче дольче

Больше фальши

Наши краше

Каши меньше

Тоньше женщин

Трещин танцы

Стансы скобы

Чтобы Кобы

Кабы Кубы

Астры Кастро

Снобы злобы

Слюни Лёни

Шишки Миши

Слава Мао

Кеды следом

Кадры кедры

Кодлы пазлы

Шизы визы

Вазу с возу

Вузы враки

Браки брюки

Бирки в морге

Кипы купы

Пули пики

Копья в Скопье

Ступе стропы

Скальпель стапель

Ступор хутор

Рупор рапорт

Руперт репер

Крекер крокер

Групер Харпер

Хронос хрена-с

В хромосомах.

 

* * *

 

Будем спать, мой хороший.

Ты не будешь плохим.

Слава богу, что гроши

Не дают за стихи.

Предлагают дантесов,

Колыму, Соловки, –

До смертельных гротесков

Нас доводят стихи.

Спи, родной, безупречный,

Своенравный пиит.

А над Чёрною речкой

Солнце чёрное спит.

Над Елабугой зори

С узловатой каймой,

Да и Черусти вторят,

Не пускают домой.

Спи, листай свою совесть,

Сколько хочешь… Во сне –

Нам не выпустят крови,

Не подслушают, не…

 

* * *

 

В родословной - по Бабьему Яру,

по стрелецкому бунту, войне,

по репрессии, культу, пожару,

по тому, что достанется мне.

 

По сиротству - и ноша бобылья,

по душе - и удел горемык:

эмигрантские тонкие крылья

надеваешь, как лысый парик.

 

Ночи тянутся, полные бегства,

свечи сальные мрачно коптят,

это нам подмешали в наследство

слепоту обречённых кутят.

 

Где смыкаются мутные струи

над шугой и разломами льдин,

лошадь тонет с обрывками сбруи,

человек выплывает один.

 

Откачают, накормят, оденут

и научат других приживать,

родословная вводится в вену,

но всегда переходит в желвак.

 

Что за разница - в тундре ли, в сельве

в простодушии иль ворожбе...

Инсулиновый шок новоселья,

Эмиграция - бегство к себе.

 

* * *

 

В эпицентре буржуйских напитков –

пепси-колы и всякого спрайта

отворю потихоньку калитку,

удалюсь незаметно в сарайку.

 

Там, на полке, в пыли заграничной,

среди читанных модных журналов

отыщу я бутылку «Столичной»,

что с последней гулянки осталась.

 

Потреблю неизбежную дозу

даже без огурца и капусты –

я на двадцать минут под гипнозом…

Помню Русь и ругаюсь по-русски.

 

Ватикан

 

Стою, как застыл, допускаю – с утра –

не давит, а студит махина –

под куполом церкви Святого Петра,

не слыша пустого урчанья нутра,

у бронзового балдахина.

 

Здесь духа канон, Микельанжело дух,

здесь муки застыли в лепнине,

здесь крикнуть не смеет рассветный петух,

восход зародился и запад потух

над площадью – чадом Бернини.

 

Едва разомкнулся гигантский капкан

средь пальм и олив недоспелых

и лавовый камень внизу замелькал,

иду, приготовив билет в Ватикан,

под своды Сикстинской капеллы.

 

О, можно (и нужно!) не верить попу –

пускай достаётся по вере –

признайся хотя бы себе самому

осмелишься ты, уподоблен клопу,

увидев, не внять Рафаэлю?

 

И как не задуматься, сколько труда,

таланта, судьбы, глазомера, –

и сколько их душ поместилось сюда,

насколько прозрачна их горя слюда

в которую вплавлена вера….

 

И если проткнули чужие ножи

за правду, за жажду науки,

от них отвернулись сатрапы-пажи,

художник им взгляды свои одолжил,

живые и полные муки.

 

Но гаснут лучи за холмом Квиринал

И звезды неяркие – в Тибре,

и Рим, одинокий старик-кардинал,

включает на пьяццах реклам ордена,

мелькая экраном в субтитре…

 

Вернулись гуси

 

В последнем зимы укусе,

Обыденном и с ленцой,

В Канаду вернулись гуси –

Растить золотых птенцов.

И медленно, и послушно,

С протяжностью горних флейт,

Проносят рябые туши

Над снегом родных полей.

 

Над ржавой стернёй покоса,

Над дымом злосчастных труб, –

Трубит, пролетая, особь

Несбывшихся кенгуру –

Тех, бредящих жарким югом,

На той стороне креста,

Где пашут сомненья плугом,

Которым ты сам не стал.

 

Вечный долг

 

Как бы ни был далёк.

Огонёк.

Уголёк.

Уголок невозвратного детства…

По соседству

С бедой –

Золотой, молодой

Голос мамы и стук её сердца.

 

Не пропал, не забыт

Под безмолвием плит

В слёзах смоченный плат,

Саржи тонкий подклад,

Воротник, меховые манжеты…

Через будни страны

Рукава не видны,

И не в счёт запоздалые жесты.

 

От безмолвия слеп

Непостроенный склеп.

Краснота на припухшие веки

Не легла откупной

Серебра сединой…

Но всегда предо мной

Рукава распашной

Кацавейки.

 

Может быть, не далёк.

Уголёк.

Кошелёк.

Красной кожи – как кровь на рассвете.

Разобрали страну.

Породили войну.

А у мамы – поныне в ответе.

 

 

Взрывайте нас

 

Взрывайте нас. Мы всё переживём.

Мы выстоим, а те, что жить остались,

Дотянутся отточенным копьём

До места где вибрирует хрусталик –

Неверных глаз, догматиков слепых,

Где смысл подкуплен ненавистью чёрной,

Где варварство бушующей толпы

Рвёт на куски поэтов и учёных,

Где людям не дают растить детей

И заставляют думать однобоко,

И помните, устроившись в постель:

Нас тьма. И око будет вам за око.

Мы жертвы – и в страдании сильней,

Нас влево не стащить с земного «право»,

За нами правды молодость, а с ней

Пребудет над жестокостью расправа.

 

* * *

 

Видишь ли, миленький,

всё это просто:

просо,

ячмень, иногда – мармелад,

если и выпадет крохотный остров,

от бригантины останется остов –

вряд ли ты сможешь вернуться назад

к тем, кто сдирая на камнях ладони,

сдохни,

но выполни

глупый приказ,

к той, что уносят двуглавые кони,

малые пони

в тиснёной попоне,

в тёмное море на слове «баркас»;

глиняный берег,

песчаная отмель,

бодренький краб на отвесной стене, 

ночь без истерик,

главнейший лимерик –

завтрашний день во вчерашней волне.

 

Знаешь ли, миленький,

маленький, знаешь,

смысл потерялся в обилии слов –

плов

остывает,

и доля сквозная

снова всплывает

как будто назло;

только одно…

только два междометья…

два существа,

пережившие шквал,

пеленг теряется

до Шереметьева

и на приборах –

зашкал.

 

Волк

 

Если позволишь, он станет тебе служить,

Гвозди вбивать, за метлой волочить совок,

Чистить картошку, прилежно точить ножи,

Даже не скажешь, что он – настоящий волк.

 

Если прогонишь, он станет тебе писать,

Морду закинет, научится выть в ночи,

Будет вострить золотого клыка тесак,

Не замечая рядом иных волчиц.

 

Если полюбишь, заставит смотреть в глаза.

Трогать позволит тяжёлый нательный крест.

Если достанет решимости отказать –

Он тебя ночью на брачной постели съест.

 

* * *

 

Всё было, как в стихах любимого поэта.

Луна и капли звёзд на бархате зари.

Не мог сорваться стон: «Пожалуйста, замри!»

С немых дрожащих губ родного силуэта.

Заре – не замереть,  и звёздам – не погаснуть,

И серп златой луны не вычернить впотьмах;

Мы провели всю ночь в окошке звёздной кассы.

И сузили до губ космический размах.

 

Кометы чёрных дыр, протуберанцы вспышек

До нас дойдут едва колючей связкой искр.

И наш наземный век, о как бы ни был быстр,

Приподнимает нас над низменною крышей.

Лети, прощальный взгляд, на топкие низины,

На мизерную твердь и пламенную ложь,

Туда, где каждый год весною гибнут зимы,

Где к сердцу мокрый лист приклеивает дождь.

 

Всё это уходит

 

Всё это уходит в далёкую боль –

Старушки, беззубо втянувшие прикус,

Сосед-алкоголик, питанье горбом,

Семейные сцены с истерикой крика,

И фикус, сверкающий глянцем сквозь пыль,

Трава-тимофеевка возле дороги…

И сами дороги, и эти столбы,

И вместо «победы» одни «перемоги».

Высокие гребни фуражных тулей,

Престиж «Мерседесов» и тупость порядка,

Небрежность приписанных к счёту нулей

И «Стечкин», скрываемый за подкладкой…

 

Другое, другое – на этой земле:

Работа до спазма и лом в пояснице,

Две баночки пива на праздном столе

И ломтик бекона в тарелке лоснится,

По телеку – климат и местный хоккей,

Рыбалка (да выпустить бедную рыбку!),

Незнание личностей вроде Меркель

И летние шрамы, и зимние цыпки;

Величие красных кленовых лесов –

И времени нет любоваться величьем…

Летит и стремится твоё колесо,

И что-то бормочет на импортно-птичьем.

 

А мост (или смычка?) сквозь душу твою

Навек припечатан губами старушек:

В каком бы ты ни был далёком краю,

Всегда остаёшься рожденью послушен…

 

Встреча

 

Не виделись тридцать лет.

Нашлись. Помянули прошлое.

Набат по родной земле

Под кожей застрял горошиной.

Не лес зашумел как встарь

Разлапием пихт прохладным –

Измученный календарь

Пришлось пролистать обратно.

И сразу с забытых дат

Рванулись родные лица:

Безмолвно в глаза глядят

С надеждой подбитой птицы.

Мы времени лет тайгу

Рубили за жизни деньги,

И как я вам помогу

Всей памятью дат рожденья…

Зачислена в некролог

Моя записная книжка…

Слова: Ленинград, Свердловск,

И прочие в ней излишки –

Фальшивые имена,

Но в них наша доля правды.

Проехалась борона

И в звёздах взошли купавы.

Обломки былых культур

Слоями слежались в почве.

Религия – Эпикур,

А место рожденья – прочерк.

Знакомые имена…

Глаза, адреса, пометки…

Их лучше не вспоминать –

Не трогать святыню предков.

 

Гипердактилическое настроение

 

Первые заморозки

Трудные заработки

Мёрзлые выработки

 

Вящие заповеди

Нудные проповеди

Строгие отповеди

 

Тайные заговоры

Сельские выговоры

Возле воды комары

 

Кислые сыворотки

Сильные завороты

Потные шивороты

 

Нервные выволочки

Мокрые наволочки

Трудности Лавочкина

 

Тёмные пригороды

Длинные изгороди

Лужи как в Миргороде

 

Сорные пусторосли

Цепкие водоросли

Глупые недоросли

 

Спелые падалицы

Скорые виселицы

Жить бы не крыситься

Жить бы да радоваться…

 

 

Год

 

Звёзды в реке.

Шрамик Пирке.

Детство.

Луны в ночи.

Шаньги в печи –

Греются.

Как нам хотелось тогда повзрослеть,

Так мы сейчас примеряем браслет

Вечности дальней, как звёзды в ночи.

Лунными ртами беззвучно кричим,

Полными лунными ртами пустив

Душу вселенной навстречу пути,

Внутрь через ночь до смятенья утра –

Страх.

Солнце в горах.

Снег или мрак.

Грог или гроб.

Год.

 

* * *

 

Дети на улице вновь вопят.

Градусник вылез на тридцать пять.

Небо колеблется – вдруг гроза?

Я – «за».

 

Душно и хочется лезть в бассейн.

Тучи затеяли карусель.

Тётка торопится снять своё –

Бельё.

 

Дунет. Шарахнет, раскатит гром.

Звякнет колодец своим ведром.

И закачается в проводах –

Чердак.

 

Молнии выпрямятся в столбы.

Шарики брызг завернутся в пыль.

И рикошетом от градин-пуль –

Июль. 

 

Доверься сердцу

 

Доверься солнцу за окном.

А что ещё бесплатно греет?

Доверься. Думай об одном:

Как сделать мрачное добрее,

Как превратить слепящий луч

В приток питающей Деметры,

Как встретить ветер на молу

И устоять. Доверься ветру:

Пусть он раздует паруса

И кораблю, и иноверцу,

И запоёт на полюсах

Под сердца ритм. Доверься сердцу!

А что ещё ты хочешь знать

Из всех вещей, что знать не можешь?

Ни власть, ни царская казна

Не стоят этого дороже.

 

Дожди

 

Утром дожди – и ещё пойдут

Днём, когда крыши простятся с тенью,

Ночью, когда в городском саду

Небо утратит свою звезду

В облачных формах земных растений;

Летом дожди, и сырой туман

Стелется полем и гнутся злаки,

Жмутся не высохшие дома,

И в одиночных сырых дымах

Не различить колдовские знаки;

Струи сплетаются, спину гнут,

Лепятся в тросы, жгуты, канаты,

Горы торопятся перешагнуть,

Выбросить каждую пятерню

В небо проснувшееся Канады.

 

* * *

 

Дождика тёплого душ –

Множество капель рассвета,

Переплетение душ,

Пересечение веток, –

В лес и осоки низин –

Брызги, слезинки и капли,

Рот непослушный разинь,

Трагикомический Чаплин.

 

В городе дождь по конькам,

Свесам, фронтонам и шляпам,

Велосипед паренька

Тоже до верха заляпан;

Дождь на газетный ларёк,

На автомат с газировкой…

Над Ойкуменой залёг

Сгусток погоды нелётной –

Мокрые ветки в саду,

Свет монотонен и скуден.

Пересечение душ,

Переплетение судеб…

 

Мокрую руку в дожде

Дай мне на счастье, родная,

Жизнь познаётся в беде

И компромиссов не знает;

Если вода – до конца,

То до конца и безводье,

Время – как доктор – корнцанг

Между артерий заводит,

И пережмёт поутру

Твой кровоток в изголовье…

Переплетение рук.

Пересечение крови.

 

Брови нахмуренно сдвинь,

Губы сожми поплотнее.

Если останусь один –

Дождь виноват, Галатея,

Дождь, как последний сеанс

Смерти улыбки широкой –

Облачный наш Ренессанс

Перед рассветом барокко.

Нет, не шепчи мне ответ:

Кони к закату умчатся –

В пересечение бед,

В переплетение счастья…

 

* * *

 

Жизнь - перекрученная на ощупь.

Горько-солёный вкус.

Дело не в матери и не в тёще -

В родственности рывку.

 

Мало кто чувствует горечь полёта:

Жизнь - дорогой шоколад.

Часто летят кругляши паслёна

В булькающий томат.

 

Трепетом выпученной пучины

Рвёт мириады брызг.

Коркой гранатовой жизнь горчила

Тем, кто её надгрыз.

 

Только что шёл, невесом и розов,

Без никаких паскуд.

Думал отрезать её, как ростбиф,

Думал припасть к куску.

 

Фига! Мечте никогда не сбыться.

Сгинет, иных гнобя.

Жизнь это буквица передовицы

С пасквилем про тебя.

 

Май холодов на цветах черёмух

Время несёт рекой.

Платишь всю жизнь за ничтожный промах.

Знать бы ещё, какой...

 

Заглянуть за облака

 

Может, наверх, за облака,

Мне не удастся взглянуть сегодня:

Скрипом оскальзывается клюка

По развороченной преисподней,

Тускло мерцает и гаснет свет

Над разветвлениями тоннелей,

Не заподозренные в родстве,

Мысли, как крысы, ныряют в щели.

 

Может быть, я не туда иду?

Ноги – не главное – ставить прямо,

Не для меня налилось в саду

Лживое яблоко от Адама,

Не для меня в паутине зла

Муха надежды без сил трепещет…

Люди придумали: «Богу сла…»

«Отче, прости…» и другие вещи.

 

Даже и бог сотворён людьми,

Всё перевёрнуто с ног на темя.

Просят – спаси, защити, возьми! –

Только всё следуют не за теми.

Страсть однобока, судьба мелка…

Может быть мысленно, без полиспаста,

За недоступные облака

Мне заглянуть, наконец, удастся…

 

 

Закопай ружьё

 

Зелень, яд-трава,

Медный малахит,

Покажись сперва

Через снег орбит.

Через слой времён –

Чародей-трава.

Собирать паслён

Да ромашки рвать.

Распускайся, степь,

Зарастай, курган;

Из семи частей

Состоит тюльпан:

Лепесточков шесть

(Неземной окрас),

Золотая шерсть

Колчедан-бугра.

Не слыхать молитв,

Не видать креста,

Слёз росой облит

Горький пьедестал.

Не тебя ли ждёт

Поминанья холм?

Закопай ружьё

Меж тюльпанных волн…

 

* * *

 

Зимы расселись по полюсам.

В будочке щели, дрожит курсант.

Снег, только снег, только ветер вширь.

Ветер твой друг,

Этим ветром сшит –

Испуг.

 

Змейкой дорожной крутит метель.

Дома дождись дорогих гостей.

Снег, только снег, только ветер влёт.

Ветер твой враг,

Этим ветром рвёт –

Флаг.

 

Вымпел пощады – твой белый щит.

Малое чадо гранитных плит,

Сломанных крыльев, сердец, хребтов.

Ветер пустых

Искажённых ртов –

Стих.

 

Белым молчанием в пиках пихт

Движет Луна ущерблённый блик.

Нехотя крутятся жернова

Млечных галактик

Земного шва –

 

Треск.

Разрываются узы снов.

Крест –

Средостение тьмы земной.

Жизнь –

Единенье древесных пут.

Крест. И на нём астронома

Жгут.

 

Изящная словесность

 

Словесность изящная, вздрогни

От слов, что тебе отведут –

Греметь по оврагам, как дровни,

Врубаться, как прорубь запруд,

Гореть фитилём под иконой,

В запале гадюкою тлеть,

Нести снегопад заоконный

И тайную тёмную смерть;

Вонзаться кинжалом событий

В твою повседневную плоть,

Надеждой несчастных насытить

И сильных сего – уколоть;

Гортанно слагаться в предгорьях

Певуче нестись из низин

И рушиться кровлею горя,

Когда остаёшься один.

Как в мире становится тесно,

Как рвутся к наживе вожди,

Давно обратили словесность

В орудие зла и вражды.

Орудовать словом разящим

Могу, но так редко хочу!

Словесность бывает изящной…

А в жизни изящества – чуть.

 

Исповедь попутчика

 

Ловя дрожащий лунный лучик

Через вагонное стекло,

Ты ждёшь, чтоб выслушал попутчик

Твой нарочитый монолог.

С грехами – да, с пороком лени,

Где участь вязкая горька,

Но без подсудных преступлений

И реквизитов ссудных касс;

Слегка с гротеском, чуть лукаво

Ты исповедуешься тем,

Кого несёт змея состава

В одноколейной темноте.

Излив сомнения в беседе,

Облокотясь на столик, ты

Вкушаешь долю общей снеди

И запиваешь водкой стыд.

Наутро, стоя на платформе,

Прощально смотришь на состав

И, обрубив сомнений корни,

Взыскуешь мяса средь поста…

 

К маме

 

Зарываюсь лицом в этот запах,

В след твоей головы на подушке...

И в груди не справляется клапан...

И стою дольше прежнего в душе.

 

В холодильнике черпаю снеди

И твой суп согреваю на ужин.

Я так долго на родине не был,

Что вся память – узлами – потуже.

 

Сколько ждёшь, столько думаешь – рано.

Всё равно – горячо и внезапно.

Сколько раз в жизни сказано: «мама»,

А теперь остаётся лишь «папа».

 

Папа рядом. Горбушку намазал.

Я ему – долгожданной находкой.

Мы дыхания нервные спазмы

Запиваем, не чокаясь, водкой.

 

Улетая, беру дорогое –

Три-четыре картинки на память

От земли дрессированный «Боинг»

В облака устремляется... к маме.

 

2005-02-12

 

К папе

 

Шепчу на русском языке,

Но губы сносит на английский.

Полёт – как жизнь на волоске,

Как голос, спрятанный на диске.

Как длинный перечень имён

Навечно вписанный в блокноте,

Где номера даны напротив

Чернильной прописью внаклон.

 

Не набирай тех номеров –

По ним уже не дозвониться.

Из жизни вырваны страницы

Порывом ангела ветров.

Но есть последний номер, тот,

Что отвечал в любые ночи.

И что мне перечень пустот,

Когда и он теперь просрочен?

 

2008-04-18

 

* * *

 

К субботе сердце устаёт

людскую боль считать терпимой,

и воскресенье мажет гримом

в расчёте вылечить её;

 

но ветви в души-облака

пускает новая неделя

и в дрёму утренней постели

уже стучит её клюка;

 

ты не обязан отворять

прощальный сон, простынный саван,

но этой спутнице чернявой

не по нутру иной обряд,

 

и ты встаёшь и тащишь плети

висящих рук, грядущих дел,

и кофе горький анальгетик

тебя преследует везде;

 

но в тот момент, когда, казалось,

нет сил пробить вселенский мрак,

светило – яростный камрад

покажет сдвоенное жало,

 

и солнца вздутый капюшон

качнётся в такт небесной пляске,

и ты, доживший до развязки,

не огорчишься, что дошёл…

 

 

Квота на вольнодумство

 

1 (Сбивчиво)

 

Ночью светило уже не слепит,

И, раз не всё ослепло,

Остановись посреди степи

На полпути к пеплу,

К золе,

Ночью Вселенная ближе к земле,

Днём эта близость стыдится света,

Если, конечно, ты – существо,

Не ракета.

Да, отмени свой кросс

И подумай.

Не торопясь, всерьёз,

По-умному.

Что от тебя могут хотеть

Высоко-горние силы,

Для чего держат твою клеть

Запертой этой дилеммой,

Есть или нет порядок вещей

За оболочкой тленной,

Где та игла без которой, хилый,

Не мог помереть Кощей?

 

Тянешь свой долгий срок

До тех пор…

Воз волочишь, как мерин,

Там хотят, чтоб ты стал «капо»,

Чтобы в это «там» поверил.

Если приблизится сей итог

На толщину пера –

Плёнка проявлена, ты под пятой,

Можно теперь умирать.

 

2 (Организованно)

 

Я присвоил квоту небесную,

Где не верить даётся право,

И старательно соболезную

Тем, кто вставил бога в оправу.

Неизвестно, когда всё кончится,

Впрочем, есть у меня догадка:

Одножизненная подёнщина –

Это просто такая облатка:

Как поверю в устройство вышнее,

Оборвут провода со мною.

С трепетанием и одышкою

Остановится сердце земное.

 

3 (Упрощённо)

 

Я присвоил безбожную квоту,

И бессмертен, пока не верю.

Я не знаю, как это работает,

Выживаю улиткой в прерии;

Знаю только – поверю, поддамся,

Словно в ноги к скачусь по ковру,

Унаследую это адамство

И, бессмертность утратив, умру.

 

Киев

 

Родная мать российских городов!

Любовь сильней, когда живётся порознь.

Теперь мы в гости ездим за кордон,
С доплатой за питание и скорость.

 

По ком звонил исчезнувший обком?
Кого учил, как верно держат вилку?

Мир делится на сало и бекон,
А выпивка – на водку и горилку.

 

Да нам хоть что для храбрости налей.

Не комсомольцы – паства в божьем храме.

От всей души молюсь за «москалей»,

Чтоб они были более «хохлами».

 

Чтоб ощущали родственную ветвь

Не только нефтяным трубопроводом,

А как не подчинённые Москве,

Единого народа воеводы.

 

Как те, кто помнит сброшенных в забой,
Чьи родственники сгнили в Бабьем Яре,

Кто, заслонив единственным собой,

Обуглился в чернобыльском угаре.

 

Где близко до Днепра ли, далеко ль,

Его водой замешана скульптура...

Здесь до сих пор хранят Най-Турсов кольт,
На случай, если явится Петлюра.

 

2007-08-28

 

* * *

 

Когда закат застанет голоса

На хорах именных аудиторий

Когда на патентованных часах

Минутный штрих покажет строго вверх,

Радетель канонических историй

Отпустит грех,

 

Освободив движением руки,

Почтительно мрачнеющее стадо,

Сотрёт с доски

Нелепый лозунг, пламенный призыв,

Составленный по правилам, как надо,

Уложит отслужившие азы

 

В портфель, защёлкнет лаковые пряжки,

И поплывёт, нахохлившись совой,

Лишь сердце не научишь по бумажке –

Оно обмякнет лоскутом батиста

И грохнется на камни мостовой

Бескрылая душа пропагандиста…

 

* * *

 

Колокол слова – зазубренный край –

крой головы кроманьонца,

солнца надкушенный расстегай

с рыбой породы солнце

морское

с орбиты сойдя,

тьфу, это ты – на орбите,

тычет лучом непристойным в тебя,

в твой подбородок бритый.

Мажься, потомок языческих дев,

одеколоном и кремом,

слово, скажите, какое и где

водится в книжке у Брема?

 

Разбогатею на новый журнал,

жернов разгладит страницы,

в полдень тоскливо заплачет зурна

в храме пробитой глазницы,

в Ниццу, под скальпель её, под трепан,

да в Кро-Маньона пещеру,

в шхеры извилин,

придонный трепанг,

в их тупиковые нервы.

 

Компас, как колокол, бьёт по башке,

тычет на север, на север

наш агроном, улетая в Бишкек,

эту заразу посеял –

в рост её пучит зелёной волной,

к югу от севера тянет,

радио в рупор вещает стальной

вширь по Ферганской поляне.

 

Можно не грезить про царство труда,

только воруй экономно:

всё же когда-нибудь съедем туда,

где не слыхать агронома…

 

 Колядка 

 

Пивали вприглядку,

желали вприкуску,

слагали колядки

по памяти русской;

бежали вприпрыжку.

платили в рассрочку,

девчонки мальчишек

рождали в сорочках –

на счастье.

На долю.

На терпкую участь.

На троечку в школе

и хватку паучью.

Летучую рыбу.

Плавучую птицу.

Которых могли бы

держать в рукавицах

от раннего горя –

до позднего счастья,

карабкаться в гору

и с небом встречаться. 

 

Конкорд

 

Не так как другие – и дальше, и выше,

Особый уход и особые ставки:

Одни надрывают последние грыжи,

Другие рассудят: слоны или шавки.

 

Но стоит хоть раз на пороге запнуться

И пламенный хвост расплескать на поляну,

Ты станешь опасным летающим блюдцем

И волны финальных репрессий нагрянут.

 

И снимут, и втопчут и выедят корку,

И гулом ответит печальная полость,

Твою скорлупу водрузят на подпорку,

Чтоб знали потомки, как сердце кололось.    

 

* * *

 

Королева на двадцатках стареет,

Да и мы не молодеем, как будто?

Или делаемся к ночи добрее…

Слава богу, что одеты-обуты.

 

Ну, конечно, не она нас одела,

Вышний свет –  Елизавета Вторая;

Сами ищем пропитанье и дело,

Да деньжат себе на хлеб собираем.

 

Нет, она вполне приличная дама,

И не «тётка», и не вредная миссис,

По-британски непреклонно упряма,

По-английски – никаких компромиссов.

 

Прочный символ в совершенстве бюджета,

Воровать ей не к лицу – не в Москве же,

Чтоб записывать долги на манжету…

А придворные – придворные те же.

 

Бдит страну и защищается фунтом,

И в Шенгены понапрасну не лезет.

Басурмане пусть кривляются: «тьфу ты!»

И трясут бритвоподобием лезвий…

 

А у нас она – правитель и символ,

И чеканный барельеф на монетах;

Над Канадой на просторах гусиных

Королевская молитва пропета.

 

За окном у нас дождливо и сыро,

То направо клонит клён, то налево,

И кончается вино с мягким сыром,

Да стареет на деньгах королева…

 

 

* * *

 

Красивая рыба - печальная

И плавная, и напевная.

Такую встречают случайно

В сутолоке повседневной.

 

Волною обдаст плавниками

И скроется махаоном.

А ты всё таскаешь камни

В процессиях похоронных.

 

Плюются секстины в трубах

Сквозь медные рты большие.

Наёмники в тканях грубых

На мокром ветру фальшивят.

 

Случайная фальшь, случайное

Созвучие свойству плавать.

Любовь - долгота звучания,

Синоним понятия «плавность»...

 

Кулак в небо

 

Были, были учителя –

поучали, шипели,

обезвреживали дьяволят,

облачали в шинели;

мог же ты промолчать

знал, что по шее двинут,

высунулся, каланча,

чувяк мордвинов.

Сопли теперь мотай,

хнычь и в углу дуйся –

вызовут на партай

с ёжиковой шуйцей;

ладно, забудь, брось,

сплюнь, разотри туфлей,

только один вопрос

есть до тебя, муфтий:

 

Слушал бога в себе, лез

в душу своей избы,

пусть все говорят «собес»

или там «кегебе»,

им – чтó пел потайной хорёк,

отличное от твоего?

Не укради, а не то – упрёк,

не заводи скво,

или что – у них бог другой

или антенны – хлам,

или забит молитв ерундой

каждой души храм?

 

Нету, пожалуй, искры святой

в набожных молчунах,

в этих чинах,

под новой фатой,

сытостью сдавлен страх

не удержаться, сойти с пути,

навзничь раскинуть крест;

да, ты – боишься уйти слепым,

но принимаешь перст,

бьёшься и бьёшь, утираешь кровь,

пачкаешь ей зенит,

колокол – гулкий пустой гроб –

не по тебе звонит;

даже и сгинешь – не по тебе

кóлокола утопия,

в пастве жестокой – не бог – ребе

слепо размножен в копиях.

 

Бог бы – в тебя, в эту хлипь, в боязнь,

только ты дверь – взахлоп,

не признаешь его – мысли грязь

выкинул – барахло;

он умудряется выживать

в тех, кто не верит, как ты,

в павших под каменные жернова,

в тех, кого след простыл;

верят они, а в них его нет,

он в тебе есть – ты глух,

как он бессилен меж двух монет

выбрать одну из двух!

Так и уходят года, века

мелко посеяны споры,

да ещё сносит с материка

почву в каждую бору:

негде растить насущное просо,

хоть трепещи от гнева,

так и помрешь, дьячок,

с вопросом,

тыча кулак

в небо.

 

* * *

 

Летали – забудь,

Говорили – забудь,

Кирпичная стенка, ковёр…

Ты помнишь, бабуль?

Нет, не помнишь, бабуль,

Но в памяти – кто это стёр?

Как степ по негнущимся плиткам полов,

Прошёл очищающий град,

И нету икон,

Распущен Гукон,

И брата не ведает брат.

И ладно – не ведает, да не продаст,

Директору не донесёт,

И будет схоласт

На шпильки горазд,

Но кончится время – и всё;

Затянутся дырки от шрамов и пуль,

Воспрянет олень на ковре,

Ты помнишь, бабуль?

Нет, не помнишь, бабуль,

Скамейку на нашем дворе?

Там время текло,

Как влага в стекло,

Но только не внутрь, а извне,

Ведь каждый твой выдох

Равняется вдох,

Когда поднадзорен казне;

И казни и козни,

И ворох морок –

Морковным суфле в сухарях…

Ты помнишь, ещё был творожный сырок,

Легенды о вкусных угрях?

Поваренных книг золотые тома

И радио по проводам,

Ты помнишь, какие ютились дома

В лесах «Солнцедар» и «Агдам»?

Ты лучшее помнишь,

Так мне расскажи,

И я передам, если что,

Особенно, если достанется жить,

Как нынче – стучать долотом.

А прочее – жуть,

Безразмерная чушь,

Ну правда, бабуль, посмотри,

Пожили – забудь,

Отложили – забудь,

Но тайны остались внутри.

И даже не столько вмещала бы грудь,

Как воздуха – хватит ли всем?

Мечтали – забудь,

Не успели – забудь,

Забудут и нас насовсем.

 

Лето – пламенная река

 

Всё же вылупилась из туч

Солнца жареная котлета,

Прорывая дождей кисту

Постучалось к апологету –

Лето,

Лета,

О лете, – звук

Образ, виденье да причастье:

Жди, когда ещё назовут

Одуванчиками горчащей

Спорной истиной всех полян –

Расстилаться, когда не просят,

Укрывая от ран покоса

Каждый выкошенный изъян.

Выстрел в лето,

Мечта о лете

Столько сбудется раз подряд,

Сколько циферок на билете

Пропечаталось с ноября,

Сколько вычеркнул прошлых зим

В расписании летних спячек

Врачеватель больных верзил

И отдельных господ незрячих…

Сколько выброшено тепла

Из галактики в атмосферу,

Сколько раз погрозил кулак

Виртуальному Люциферу,

Сколько дьявольщин с языка

Унесётся – сломалась прога:

Лето – пламенная река.

Вдаль от дьявола. Вширь – от бога.

 

Липы в июне

 

Рождается липы цвет:

Июнь подошёл к концу.

Ты в липовом большинстве,

Как ветер степной, гарцуй.

Кружись паутиной тайн

По разным концам Земли,

И в трепете птичьих стай

Вдыхай эту сладость лип.

 

На ветра удар в лицо,

На вдох первородных сил

Надежда твоих птенцов –

Тепло неземных светил.

Так часто подводит плоть

И крылья не служат всем

И хочется уколоть

Кривым остриём морфем.

 

Но липовый цвет повис,

Заполнил твою гортань,

Себя растворил в крови

Живым серебром добра;

Иди и вдыхай тепло,

Надежду на тёплый дождь –

И чувствуй небес наклон

Туда, где не каждый вхож…

 

Лосось в томате

 

Меняются вкусы.

Консервы «лосось в томате»

Мне нравились меньше, чем корюшка и камбала.

Теперь рассуждаю, как опытный старый прагматик,

Что вновь бы отведал былого консервного зла.

Китайской тушёнки, простого венгерского лечо,

Зелёного сыра, больших маринованных слив…

Доступно теперь размещать организм человечий

По всем эпизодам известной по книгам Земли.

Но времени мало на все полюса остаётся:

Проткнула минуты секундная стрелка насквозь;

Простясь на закате с угаснувшей рыбиной солнца,

На кухню иду и готовлю в томате лосось.

 

Луна в каптёрке

 

А в полночь над мирным милитаризмом

Луна подсвечивает софизмы,

лезет с космическим оптимизмом

в прицельные инфракрасные призмы,

чавкает маслом в сонных картерах,

чистит звёздочки на погонах у прапоров,

лучиком роется в темных каптёрках,

на рубли разменивает пятёрки,

снится параграфами уставов

для рядовых и сержантских составов,

ласкает блестящий гучок затвора

в памяти огневика-майора,

прыгает с белого подоконника

в постель посапывающего полковника,

чертит мутные протуберанцы

в тверди избитого сапогами плаца,

снег рассыпает мягчайшим пухом

в чрево пустых полевых кухонь

и нудно урчит в глубине раций

кошмаром нелепого новобранца...

 

 

Любить и надеяться

 

Очень просто:

Ждать и верить в свою весну.

Как надеется малое деревце

До подснежников дотянуть.

 

Как летит, разогнавшись, стая,

За неведомый горизонт,

Как ведёт её цель простая

И соперничает с грозой;

 

Как идут в икромёт лососи

Против воли реки в надир,

Как уверена каждая особь

В этой цели смертельных игр;

 

Как гудит, насыщаясь соком,

Белоствольных берёз стена,

Как наполнена всем высоким

Невещественная казна;

 

Так и ты, отряхнувши зиму

В талых страхов водоворот,

В каждом мартовском «эксклюзивно»

Начинаешь весенний год.

 

 

* * *

 

Между югом и севером есть островок небольшой,

Между жизнью и смертью лежит промежуток потоньше,

Ограниченный временем, вечной зовётся душой,

Только вечность его неизбежно горчит от подёнщин;

 

От пощёчин, погодных нелепиц дождей и ветров,

От измен ежедневных вертлявой удачи поджарой, –

Наш недуг разрушенья – постройка великих костров

Наш обет вычитанья – сложенье крестовых пожаров;

 

Наше тёмное прошлое нечет меняет на чёт,

Наше тайное завтра от этого злее сегодня,

Наш итог занесён и несётся, сужаясь, пращой

И уносит сомненья решаться на дне преисподней.

 

Но и там есть и север, и юг, и ничтожный зазор:

Нужен точный расчёт на вращение дьявольской сферы –

Промахнётся пространство чешуйчатой скользкой гюрзой

И откроется завтра в огне полыхающей серы.

 

* * *

 

Мечет мечеть,

мачете машет,

кокон костёла -

костями павших;

кирха кряхтит,

искривляя камень,

храм о пяти

глав над Соловками,

колокол выгнутый,

многобокий,

выпуклой гирей

звонит о боге…

Гулом

наполнена

благодать.

Бог – это горе.

Надоедать.

 

Мы прощать ничего не обязаны

 

Мы прощать ничего не обязаны

Заскорузлой рутине событий:

Душат газами

И указами,

Метастазами

Прежних войн,

И кроваво-молочный сбитень

Липко тянется за тобой.

 

За сурепкой в крестах соцветий

Прут кладбищенские окопы

Не советуй

Втирать пиретрум

И перпетуум

Латать с утра, 

Кольцевой беготне Европы

Не поможет твоя игра.

 

Толпы новых причудоверцев

Хлынут в старые переулки,

Эти перцы

Засядут в Мерсы,

Хлопнут дверцами –

Не хухры,

Понадкусывают все булки,

Дожидаясь на них икры.

 

Не прощай, да судить не радуйся,

Не отвертишься, будешь помнить

Спектры радуги,

Воды Ладоги,

Небо синее над страной

И простой уголок укромный,

Уворованный сатаной.

 

* * *

 

Мы путаем «ваши» и «наши» –

Москву, Тель-Авив и Нью-Йорк;

История пьянки вчерашней

Саднит, как блокадный паёк.

 

Мы верим не сразу и трудно,

Поверив, не можем проклясть,

И паспорт в кармашке нагрудном

Болит за советскую грязь.

 

Мы смелы, умны, многолики,

Но в стаде – заблеем козой.

Хотя понимаем – политик

Не смеет вести на позор!

 

Но терпим общо и смиренно –

Не пачкать же руки самим.

Кто хочет – включайте сирену,

А мы, так и быть, подсобим.

 

И, может быть, так нам и надо,

Но не продаём за гроши –

Позорище русского стада,

Порядочность русской души.

 

* * *

 

Мы, не знавшие конца и начала,

Мы, чья грудь необъяснимым полна,

Подходили к берегам, где рычала

И дробилась об утёсы волна;

Выносила мишуру и обломки,

Отторгала чужеродную ткань,

Мы стояли у клокочущей кромки

И смотрели алкашами в стакан

 

Воля времени воздвигла границу

Недоступен вольный парус косой,

И ещё – нельзя из моря напиться:

Воду связывает горькая соль.

И значительней, чем небо и суша,

Океаны поглощают миры,

И вползают в обнажённую душу

Плавниками любознательных рыб.

 

* * *

 

На воздух – из воздуха – в воздухе над

Землёй – под землёй – на земле,

Один – одинокий – единый – одна,

Крылом – у крыла – на крыле;

 

Из облака – облаком – на облаках,

Навечно – навек – навсегда,

Кипит – накаляется – накипь – накал

В воде – у воды – как вода;

 

Дневной – ежедневный – дневальный – на днях,

Седая – седой – у седин,

Ты крыльями по воду машешь одна,

И я над землёю один.

 

 

На небе никто не забыт

 

Мы вброшены в мир параллельных долгот,

На всех перекрестиях карт;

На вес исторических вех и долгов,

На плаху языческих кар,

На меру вины, отведённой судьбой,

И плату бессовестной лжи;

Нам ночью не снится просвет голубой

И лес, где дорога бежит.

 

Встаём в темноте и ложимся – темно,

Нет времени вырваться в свет,

Поесть и свалиться усталым бревном,

Покой подарить голове.

Не пение птиц, а насмешливый грай

На наше доносится дно.

Мы лишь потому полюбили свой край,

Что лучшего нам не дано.

 

Вцепляемся насмерть, вгрызаемся в кость,

Зубами за провод держась.

Покорно страдаем, отходим легко

От яда, свинца и ножа.

Иным оставляем спасения путь –

Взлететь до высоких орбит.

И шепчем, навек уходя: «Не забудь!»

На небе никто не забыт!

 

На острове Пасхи

 

На острове Пасхи живут истуканы

По тысяче с лишним живут…

Глядят, как ныряют с высот пеликаны

В морской глубины синеву;

Им не было дела до высекших кирок

И кварцевых острых долот,

Там каждый из них оставался кумиром,

Властителем этих широт.

Потом, оглянувшись, ушли на потребу

Все идолы, как муляжи,

Но смотрят спокойно в летучее небо

Любители долго прожить.

Их топот не слышен, их вдох незаметен –

Застыли, как есть, на посту,

Меж ними проходит на раннем рассвете

С отарой неспешной пастух,

И голоса им добавляет свирелью,

И льётся небесная трель…

Им твёрдая почва дана колыбелью,

Их сборище – есть колыбель.

Их скульптор безвестен, их мастер безличен,

Как братья все схожи лицом –

Глядят безразлично на рыбок и птичек,

На преданных и подлецов.

Их ветер и дождь ни ласкают, ни ранят,

Им нет и не будет оград.

Задумайтесь, люди, о верности камня

На службе у времени врат.

 

* * *

 

На последние морозы февраля

Налетит из-за экватора Земля,

Краем северным в полярную метель,

Невзирая на непрошенных гостей,

Ни людишек не спрося, ни порося,

Никакого забубённого гуся.

Или гуся, кто их, право, разберёт,

Уж никак не наш возлюбленный народ,

Где все умные бежали за кордон –

Возят пиццу, режут ножиком картон.

 

Жарь, частушка, рви морковную ботву,

Про братву не заикайся и жратву:

На твоём заборе слово из трёх букв,

А из протокола высосан гроссбух.

На церковных да на маковках кресты,

На вокзалах эксклюзивные менты,

Лимузины затонированы в хлам,

Зацитирован до дыр Омар Хайям:

Знай, с кем пьёшь, не то услышат и – каюк,

И вообще, сгонял бы в баню, милый друг.

 

Там попарился, налил себе пивка,

А то ходишь неприкаянный пока,

Так покайся, упади судьбе на грудь –

Будет легче добывать на хлеб икру.

Или масло. Или импортный хамон,

Только он меняет цвет – хамелеон,

Он, как устрицы, в заливе Беларусь,

Навевает квази-импортную грусть.

Не горюй, не в пище счастье, протеин

И героев победит, и героинь.

 

Героин, горбыль, геральдика, герань, –

Ранним утром в небе облачная рвань,

Вперемежку с ветром снежные пласты,

Завывания в околицах пустых,

Заметённая коварно полынья…

Под товарным не смолкает колея.

Эх, февраль, последний зимний полигон,

Сколько б звёздочек не пало на погон,

Все осыплются на бледный небосвод,

Где земное равноправие живёт.

 

* * *

 

На старые улицы, шумные пьяцца,

На горы широкой кости,

Я может, уже не сумею подняться,

А ты ещё сможешь взойти

 

И лечь на краю опорожненной бездны,

Как мудрый усталый орёл. 

Глоток или выдох – пускай бесполезный –

Частица твоих альвеол.

 

О, божие птицы, о, вещие Мойры,

О, трещина наших судеб!

Мы так же от слёз и раскаяний мокры,

Мы так же страдаем за хлеб.

 

И там, где краснеет закатное око

И камни скребут якоря,

Я руки вложу между небом и роком,

Свершив вожделенный обряд.

 

Мне тоже прилично плеснуло за тридцать,

И роком заносится плеть –

Я вряд ли сумею сюда возвратиться,

А ты ещё можешь успеть.

 

На Трафальгарской площади ремонт

 

На Трафальгарской площади ремонт.

В лесах, как в клетках, каменные лёвы.

Зачем их обездвижили тюрьмой,

ведь не такие, кажется, гулёны?

 

Полночный город светит натощак.

Полукольцо дороги – знак вопроса.

Вон полицайка катит, вереща,

К массивной серой глыбе Чаринг-Кросса.

 

Большой автобус важно, как индюк,

Лавирует вдоль кромки парапета.

А то завоет, вырвется, и вдруг

забрызгает фонтанчиками света.

 

А в центре – тьма, ремонт, и нет огней.

На чёрной свечке Нельсон мраком соткан.

Он вознесён, но и прикован к ней,

как судия над жизнью беззаботной.

 

Друг друга держим за руки, сполна

вобрав в себя мистическую сцену.

И циферблат далёкого Биг Бена

Нам катится навстречу, как Луна.

 

2006-03-29

 

* * *

 

Надо договариваться с небом,

Потому что нету неба выше,

Потому что небо платит снегом

За цветенье крокусов и вишен.

Потому что небо каждый мальчик

Ощущает лётчиком-мужчиной,

Потому что жизнь уходит дальше

Детского не взятого почина.

 

Мы, земные, ведаем небесным,

Мы всегда стремимся чем-то ведать,

Но каким же выглядят гротеском

Все над мирозданием победы.

Мы – в пути по коридорам квеста

С результатом «вечная финита»,

Нас утробно тянет в это место

Силой стопудового магнита.

 

Мы жрецов налаживаем в храмы,

Говорим и думаем, что верим,

Но напоминают божьи раны

Храмов кровоточащие двери.

Потому – не каждая потреба

Требует махания  кадилом…

Надо договариваться с небом,

Чтоб оно подчас не подводило.

 

* * *

 

Нацепят блейзер – мы правы, правы,

нам галстук стрелкой укажет вечность,

а он споткнулся на переправе,

ушёл в воронку, и будут жечь нас

его глаза, непременно станут,

не мы, а он от себя уехал,

а что случилось в Афганистане –

спросите венгров, спросите чехов;

 

А что случилось Балтийским взморьем

меж Колыванью и гордой Ригой,

песок и дюны – судеб подворье,

пологий терем волны великой,

где люди спят на сыром цементе

чиновной козни, слепой утруски

и разбирают на документе:

ещё не местный, уже не русский.

 

Над Туркестаном лень солнце кормит,

и газ подземный гудит из скважин,

со статуй смотрит злачёный кормчий,

и всё случится, как он укажет;

ни слова, братья, пойдёшь на нары,

ишак – раздумчивости попутчик,

в попы записаны комиссары –

без них легко, но c муллой не лучше.

 

И на Кавказе не призрак барса

в монастыре, где сражался Мцыри,

мы кто – холопы плеяды барской,

надёжных долларов мы борцы ли?

Голодным – чипсы, гробы – послушным,

свободу – птицам, властям – повидло,

спасите в господе наши души,

нацепим крестик – и всё, не быдло?

 

 

* * *

 

Начинается март,

Чтобы стало смотреть в небеса

И теплее, и малость ещё безразличней…

На пробор расчесать

Свою жизнь в пожилых волосах,

Чтоб она заметалась,

Забилась в ловушке по-птичьи.

 

Разлетятся птенцы

Перегретых распущенных солнц,

Облака обновят и распустят по траверсу перья,

Кто родился певцом,

Не сумеет прожить без канцон,

И срывает с небес

Золотых голосов недоверья.

 

Продолжается то,

Что давно называется «март»,

Что давно понимают метели, наяды и птицы;

Не впадайте в азарт,

Толкователи судеб и карт:

Нам ещё суждено

В предпоследний рефрен возвратиться.

 

Не загадывай наперёд

 

Не гадай, пожалуйста, наперёд.

Случай врёт и судьба, как цыганка, врёт.

Сколько в чёрные ей не смотри глаза,

Всё равно не решится ответ сказать.

Да не знает сама, да и что ей знать,

Ведь секрет – казна и запрет – казна.

 

Лучше так – по течению, но с веслом,

По металлу чернью и хлам на слом.

На подушке ватной затих дракон

И пустой гранёный лежит флакон.

Только капля яду коснулась губ –

Я рядочком сяду и помогу.

 

Так и выйдет, как скажешь по кривде карт,

И диез заменится на бекар,

Понижаясь тоном придёт бемоль –

Откликаться стоном идти самой.

Или мне – за тебя – попросить – кого?

Не решу седеющей головой…

 

Не терять ощущение дна

 

Как стемнеет, зажгут фонари.

Станет поздно – и вовсе погасят.

Сосчитаешь остаток на кассе

И защёлкнешь замок на двери.

 

Побредёшь потихоньку к себе,

Поднимая и ставя подошвы

На квадратные клавиши прошлого –

Оркестровые ямы в  ходьбе.

 

Будет паста и тёплый чаёк,

Будут две карамельки вприкуску,

Можно выключить эту нагрузку

И подняться к себе в уголок,

 

Разложить на диване листы

Перечёрканной белой бумаги

И лошадкам судьбы-работяги

Предоставить возможность остыть.

 

Ничего, что наутро часы

Наполняют заботой рейсфедер,

Ты об этом заранее проведал

И вступил в профсоюз для босых.

 

Изоляция стелек нужна,

Как перчатки на службе хирурга –

Ты же хочешь, ступая упруго,

Не терять ощущение дна.

 

Скачут лошади букв и артерий,

Наполняя житейский каркас,

По небесным леса бухгалтерий

И кубышкам оставленных касс.

 

И вверху, где цветущая арка

Разгорелась до слова «петух»,

Удалённые звёзды неярко

Презирают земную тщету.

 

Презираешь и ты свою кассу,

Своё завтра и скучную дверь,

И живёшь для ночей Волопаса

И созвездия «Ласковый зверь».

 

* * *

 

Не увозим шампунь из отелей,

Мыло в лайнерах мы не крадём,

Наши бедные дни пролетели

Канарейкой в оконный проём;

 

Наше «право» сменилось на «лево»

И обратная смена претит,

Нам не надо ни зрелищ, ни хлеба,

Мы их можем сполна оплатить.

 

Но не выкупить прошлых и павших

Ни времён, ни людей дорогих –

Подкатился курчавый барашек

И, разбившись о камни, затих.

 

А в окно обретённого дома,

Завернувшись в старинный шушун,

Канарейкой янтарного стона

Залетит атлантический шум;

 

И базедова юность, нон грата,

Первородных иванов купал,

На раздвоенных перьях фрегата

Промелькнёт у тропических пальм.

 

Нежность Вселенной

 

Губы Вселенной – ветер в долине,

Тени протянутые к костру,

Клики над скальным гнездом орлиным,

Горечь от жимолости во рту,

Ртуть тяжелеющих вод залива,

Чайки, презревшие хлад зимы,

Зелень бледных листов оливы,

Подобострастность плодов хурмы…

 

Речи вселенной – реки по руслам,

Чувства ответные, что щемят,

Если не можешь смотреть без грусти

На невостребованных щенят.

Эти эмоции – соль природы,

Перец надежды, любви шафран,

Это – без броду соваться в воду,

Не уповая на свой экран;

 

Ждать и приветствовать вольный воздух,

Лепет рассвета, заката дух,

Видеть в затмениях, снах и звёздах

Ориентир на свою звезду,

На лепестках созерцать росинки,

Вслушиваться в разговор чудной

Между маслятами и корзинкой,

Между косильщиком и копной.

 

Сам бы с собой говорил полночи,

Днём наступающим – до темна,

Всей шириной неземных обочин

Млечного бледного полотна,

Так бы глотал эликсир целебный

Долго, что времени отвели, –

Нежность отпущенной мне Вселенной,

Ласка и горечь её Земли.

 

* * *

 

Неизвестное… воротит с души…

То заглянет, то отступит во тьму.

Вроде славно, что ты вырос большим,

Но решать придётся всё самому.

И какой учить сегодня урок

Из назначенных пятьсот сорока,

И куда уходит ночью добро,

Если ненависть течёт с потолка,

И зачем горит задумчивый свет

Под настольным раздвижным колпаком,

И зачем тускнеют искры планет,

Если выйдешь посмотреть на балкон.

Сколько дней в году – и столько проблем

Возникает, но никак не решить.

А судьба настырно ткёт гобелен

Под обыденным названием «жизнь»…

Всё растает как крупинка драже,

Время кончится и глупости с ним.

И девчонка на шестом этаже

Улыбнётся и опять позвонит…

 

Неожиданность первого слова

 

Словно крах ножевого разлома,

Как спасительный звук для глухих, –

Неожиданность первого слова,

Неизбежность последней строки.

 

Это доля твоя, это – мука,

На сакральной заре соловей,

Колдовство утончённого звука

Отдаётся в твоей голове.

 

Но не свыше тот звук, не надейся,

На вибрацию связок творца:

Ты же сам осудил лицедейство

И внушил небосводу мерцать.

 

Это внутренний твой беспорядок

Сам с собой заключает пари,

Вынуждает к разрыву снарядов

Одному тебе слышимых рифм;

 

Удивляешься – невероятно,

Что не слышно речей с высоты:

Наверху – только белые пятна

И объём мировой немоты.

 

 

* * *

 

Неповинный за прошлое и своё,

Этот город лежит, в берега упёртый,

В этом городе низменный водоём

Напрямик засифонен с твоей аортой,

Зарифмован, заезжен, затёрт в следы

И дождями длинными заполоскан,

В этом городе небо – просвет слюды,

Когда тлеет закатная в нём полоска

Толщиною в мизинцы знакомых рук,

Долготою в непрожитый твой остаток;

Там навеки в адскую конуру

Старый Цербер зашёл и уснул когда-то.

И с тех я слышу тяжёлый храп,

Тайным слухом предков уполномочен,

И в который раз не дождусь утра

В синеватой горечи белой ночи.

 

* * *

 

Нет, она не плещется – заря,

Кровью наливается рубец,

Приобрёл потрёпанный отряд

Горькую вакансию – боец.

На последней дырочке ремня

Жизнь твоя застегнута в кулак,

Юные гордыни семенят

На расправу вечного «дотла».

 

Если вышло время – выходи,

Будь что будет – пан или пропал:

Или пуля сплющится в груди,

Или припечатает напалм…

Человек один и на миру,

Смерть его – родитель и супруг.

Думает – а вдруг я не умру?

Знает, что не выпросит, но вдруг?

 

* * *

 

Но нам-то нет

привычных лет

и нет протяжных зим,

мы успеваем на обед

и по морю летим.

 

Ползём на холм

волны глухой

и вниз слетаем - ах!

и страхи стали чепухой,

и брызги на губах.

 

Идёт, полна,

в зенит луна,

волна летит в зенит,

и воет кливер, как струна,

и ветер в нём звенит.

 

Какая соль

морская пыль,

и враг обходит фланг,

пускай попробуют, клопы,

полезть на чёрный флаг.

 

От борта - залп

и новый галс,

идём на абордаж;

и кто нас вечером ругал,

наутро будет наш.

 

И ты, горнист,

давай, трясись,

и ты молись, пушкарь,

пускай до боя лопнет жиз-

ни старая кишка!

 

* * *

 

Одинокий москит над вечерней лампадой

Угасающей ночи тропических звёзд,

Твои предки встречали Дефо и Синдбада,

А теперь ты - меня, как прирученный пёс

Привечаешь и потчуешь манговым зноем,

Непролазной и мангровой горной страной,

Я уже полюбил, и глотаю запоем

Этот странный и ласковый воздух сквозной.

 

Связники всех широт вроде этого бриза,

Вроде этой лампады небесной оси –

Орион с Водолеем запутались в ризах,

Ты, москит, прямо в вену меня укуси,

Мне не жаль для тебя микрограмма-другого,

Если хочешь, и больше себе отними…

Пусть свидетелей ищут враги Иеговы,

Ты – свидетель, что я посетил этот мир.

 

* * *

 

Опустошён вчерашними стихами,

ночною музой чудом не добит,

спешу туда, где буйство утихает,

в услужливый канадский общепит.

 

Несись, мечта, над жареной картошкой,

в цыплятах гриль в восторге обвисай,

протаптывай окольные дорожки

к морепродуктам в стиле «провансаль»…

 

Судьба, даруй выносливый желудок,

живую печень, страстные кишки,

наполненные выпивкой сосуды

и окорок, подвешенный на шкив.

 

Кто не согласен ужинать лангустом,

рубайте пролетарскую траву!

Пока я мыслю, думаю о вкусном,

пока мне вкусно, я ещё живу!

 

Осенний цикл

 

Есть в поздней осени величье тишины –

Оцепенение земного организма,

Есть ожидание, что мокрый ком зимы

Сорвётся с неизбежного карниза,

Есть прожитого времени клубок,

Готовый долгой нитью натянуться

От океана – к блюдцу…

Под тобой

Не выдержать, порваться –

Сколь глубок

Разрыв между реальностью и сказом?

Ты одному, последнему обязан

Листу, слетевшему в осенний коридор,

Где справа люди, а деревья слева,

Торопа меж ними выжжена бедой,

Беда сжигает всё без обогрева,

Мы ёжимся, ступая по листве,

По чешуе осенней рыбы-кит;

Пусть в меньшинстве,

Пусть вовсе спит,

Но холода её заведомо разбудят,

Даруя синоптический урок

Хвостом в сугробы вышвырнутым людям.

 

Страшней, чем осень, ранняя весна.

Внезапностью, насилием потопа,

Терпением, нагретым докрасна,

Длиною зим, которыми протопал

Ещё одну четвёртую витка

Планеты у звезды своей привычной;

А всё к чему?

Кораблик из странички

Кружится у руин снеговика.

Весна есть осень, лишь наоборот,

Навыворот, природы ход обратный,

Всю влагу небу почва отдаёт

И, не колеблясь в это межсезонье,

Идёт в растрату,

Ветром шевеля

Растительность поверхности «Земля».

 

Как зелень заглушает грязь и чернь,

Как пробуждается от спячки поросль,

Как червь,

Оставивший купель,

Наращивает лень свою и скорость,

Так утверждается вегетативный цикл

Плодов и ягод, веточек и клубней,

Теряет хвост неосторожный сцинк,

Заворожённый солнышком полудня,

Так спас и способ сено нагребут,

На заготовках тратя миг воздушный,

Так облака таскают на горбу

Далёких гор свои благие туши…

И ветер учинит на глади рябь –

Дождались.

Приготовимся к покою.

Произнесём, довольные: «сентябрь» –

Когда-нибудь случится и такое.

 

Опять, опять, светилу рдеть вдали,

Спиралью осени, горящей вполнакала,

Опять напоминают корабли

Пустые доски местного причала,

Опять кричат, вставая на крыло,

Гусиных стай прощальные полотна;

Небес кислоты

Выжгли нам назло,

На память, знак астрологической причуды

Виток замкнулся призраком простуды

Немного хочется комфорта и тепла…

И с нами – чай на краешке стола.

 

* * *

 

От слёз твоих до радостей сплеча

лежит едва заметный перешеек;

где мы вдвоём – и луг похорошеет,

и ветры не проносятся, рыча…

 

И в праздничной поездке на такси

так непривычно делается сладко,

как будто желатинная облатка

прикрыла отрезвляющий токсин.

 

По ком звенит, как плачет рынды медь?

Куда стремится дух её латунный?

Надолго ль примостилась на корме

Тень стрекозы – судьба моя летунья…

 

Хотя бы раз познав чужую боль,

становишься чувствительней для боли.

Страдания страшны не оттого ли,

что причинить способен их любой?

 

 

Отшельник

 

Отшельник случайных путей каменистых,

Ты ищешь обрывов и редких пейзажей,

И в россыпи старых осколочных истин,

Находишь забытую истину кражи.

Не ведая правил сцепления молекул

В пески и утёсы и в нить полимера,

Ты действуешь, словно языческий лекарь,

Как будто заклятья спасут от холеры.

И ввысь уходя винтовой вертикалью,

Догадки сцепив ноздреватостью пемзы,

Находишь, что странствия тоже украли

И спрятали в хижины братья туземцы,

И пьют, заливая кокосовыми соком,

Все тайны смятений и проблесков кратких,

А ты, кто забрался случайно высоко,

Когда-нибудь станешь спускаться обратно.

 

Памятка покупателю мидий

 

Каждый день, в шесть утра, по отливу,
в сапогах, чтобы ног не царапать,
к нам приходит мальчишка сопливый
и в корзину кладёт моих братьев.

я смотрю, приоткрыв свои створки
цвета сажи, внутри – с перламутром,
как родня удаляется горьким,
чуть солёным пронзительным утром.

Воротитесь назад, расскажите
мне про звёзды, да не про морские,
я обычный морской долгожитель
мне б наверх, чтоб дожди моросили.

Вот и братьев моих заманила
сухопутная жизнь на пределе.
А мой берег – сырая могила!
Сколько судорог в крошечном теле!

Вон идёт вперевалочку катер,
старым дизелем громко стучащий.
Собирает со дна каракатиц,
и меня подобрали, о, счастье!

Скоро будут Тобаго и Индия!
я смеюсь, я раскрылся, не в склепе!
Всё же я романтичная мидия,
Меня солнце встающее слепит!

Ко мне тянутся руки радушно,
Вдруг – в пучину бросок ножевой!

«Видишь, Алекс, открыта ракушка,
это значит – моллюск неживой!»

 

Парные слова

 

Сколько б ни вышло жить

В точке с небес заброса –

Ласточки и стрижи…

Селимся на утёсах.

Мы не жильцы низин:

Коротковаты лапы.

Но для своей стези

Дали коротковаты.

 

Чертим полёт крылом:

Пахоты и покосы,

Здесь невелик улов –

Чайки и альбатросы.

Ветер и соль-вода –

Наше родное братство.

Мы улетаем вдаль –

С будущим расставаться.

 

На берегу лежит

Тучная биомасса:

Котики и моржи –

Вот чемпионы брасса.

Нежимся на боку

Или догоним рыбу,

Солнцу – «Мерси боку!»,

Айсбергу – «Выше глыбу!»

 

Сколько природных пар –

Столько причинных звеньев.

Жаль что рука скупа

У госпожи Забвенья.

Всем бы делить коржи –

Смерть подойдёт, безноса:

Нищие и бомжи…

Служащие и боссы…

 

Переплетенье душ.

И нарасхват сценарий.

Как ты попал в беду,

Яростный пролетарий?

Лучше бы слушал птиц,

Лучше б валялся тушей.

Надо же – отпустить…

Вот и не тех послушал…

 

* * *

 

Пасхальный зайчик, липкий шоколад

растоплен на блины из любопытства

творить назло; поляна зацвела

и жмутся в кучки жёлтые копытца,

и лопухи когда ещё взойдут

над пустырями веры и приличий,

орлиный клик не застит хохот птичий,

уже давно орлы не кружат тут.

 

Орлы орды, ослы – алаверды,

вот кто не прочь орду законтрапупить

и заложить наследные черты,

как шлиц крестом и прочие финты,

как шаг резьбы в потомственном шурупе, –

глядишь, в шурупах окна, переборки,

а к ним нужны фамильные отвёртки.

 

Но, зайчик, яйца крашены не впрок,

кулич прилип к фарфоровой тарели

и обжигает губы кипяток

в последней снегоносице апреля

и кот, как кролик, заяц, сатана

прилюдно отражается в бутылке:

 

сошла с ума вся бывшая страна

и даже мысль назвать её странна –

страной, где только жабры и затылки,

где трупный смрад считают за духи

и мажутся, и пьют елей из горла,

где тень хороших падает с плохих,

где у руля сгодится и рахит –

он только ждёт, чтоб масть ему попёрла

а масти что ж не выстроиться в ряд –

 

с рожденья подтасованы колоды,

и как не напомаживай чело ты,

потратишь много времени зазря,

и не дождёшься раньше сентября

пускай даже фальшивой позолоты,

папирус осени задумчиво куря.

 

Паук в сопромате

 

Слегка косолапя в своих полукедах,

Маринка на пару пришла в универ;

На ней притаился паук-непоседа,

Задетый плечом на весенней листве.

 

А стильный доцент, поражая сноровкой,

Чертил на доске в сопромате эпюр.

Решил, что паук – это татуировка:

Наколка видна через тонкий гипюр.

 

И к ней подошёл невзначай в перекуре,

Смущённо просил разглядеть паучка;

Маринка отдёрнула русые кудри

И страшный испуг отразился в очках.

 

Маринку доцент удержал от истерик

И с девушки снял безобидную тварь:

Он вышел спокойно и выпустил в скверик,

Как учат родители, бог и букварь.

 

Маринка, сменив полукеды на шпильки

И ножки старательно ставя прямей,

Зубрит сопромат, декламирует Рильке

И носит костюм с паучком на ремне…

 

Переходим на «ты»

 

Переходим на «ты».

Это самое малое чудо,

Что оставила нам косоглазая родина-грусть:

Там разводят мосты

И опять не пускают в каюты,

И глядеть заставляют в далёкий восток поутру.

 

Но плывём, даже,

Я бы сказал, уплываем,

Через Балтики ханжество, банки и шхеры низин,

Ощущаем себя колобком, лавашом, караваем, –

Испекли, остудили, а там, куда знаешь, ползи.

 

На истоптанный посох

Намажется грязь тротуаров,

И надсадно звонят по усопшим твои звонари,

Местечковым погостам

Не сделаем этот подарок –

Не останемся вечно в раздолье кромешной зари.

 

Для подлёдного лова

Живцы мы, нас вынут из банки,

До крючка соскочить – наша хитрая месть мелкоты;

Не подумайте злого,

Чиновники тайной охранки,

Мы, как рыбы, до самого дна переходим на «ты».

 

Пусть таращатся шпики

Из выпуклых линз батисферы:

Дотянуться непросто, и в правилах есть: «не убий»;

Им достанется дикий

Позорный ярлык «агасферы»,

А не нам, промысловым статистам глубин.

 

Мы не «выкаем» крабам,

Вальяжным угрюмым муренам,

Нам не важно – хитин или там перламутр,

Недостаточно рано

Немного цинично и бренно,

Мы уходим из «внешне» в гармонию вечного «внутрь».

 

Планктон

 

Питаешься планктоном слабых нот,

привычных звуков, плазменных иллюзий,

и время, бомбой тикая, идёт

в большой брегет, лоснящийся на пузе

 

Где в собственном желудочном соку

бурлят цуккини, мясо и спагетти,

откуда кровь несет с собой к виску

энергию и путаницу эти.

 

Ночной трамвай скользит по проводам,

как поплавок по старице проспекта,

в глазах пестрят пырей и череда,

когда следы Гекубы ищет Гектор;

 

Рабы кипят, фильтруя тучи душ,

на главаря решающего бунта,

а сюзерены астму и коклюш

лечить стремятся знахарством. Как будто

 

Помочь в болезни могут колдуны...

Ну, не помогут - голову отрубим...

и главарям. И тёще - за блины.

И маркитанткам - висельные груди.

 

Всё это инфузории. П л а н к т о н.

Глотать полезно собственные сопли.

Но, распуская слюни о святом,

не забывать нашивки и нашлёпки.

 

И побродить вдоль матушки-реки,

где в море берегов впадают склоны...

Не заплывайте, люди, за буйки.

Там где-то флибустьерничает кит.

Он, как и все, питается планктоном...

 

 

По Ремарку

 

Друг за друга держимся.

Если что – спасаем.

Падчерица-сверстница

Окружила псами.

В центре вожделенная

Домик-конура,

О штаны оленьи

Бьётся кобура.

 

Бодо Леддерхозе,

Ты ж не мог погибнуть,

Если из навоза

Составляют гимны,

Если нужно кайзеру

Распустить усы –

Не видать будвайзера,

Конской колбасы.

 

Выжили посмешищем

С опытом  окопным –

Чудище ты снежище –

Одноногим Кроппом.

Кроме вас, товарищи,

И держаться не за кем:

Позади пожарище,

Впереди Освенцим.

 

А для нас, вчерашних,

Глобус впереди:

Вымершие пашни,

Мёртвые вожди;

Не пылит дорога,

Не тревожит Рейх,

Вышний недотрога

Искупает грех.

 

* * *

 

Под Орлом, под Смоленском, под Ельней

По убитым цветёт можжевельник,

Разгорается глазом вороньим

И не верит, что честно хороним.

 

Кровь и стоны землица впитала,

Засосала осколки металла,

И, в деревья засевшие пули,

К ним кусочками смерти прильнули.

 

В белорусских лесах да в болотах,

В прибалтийских лесных позолотах, –

Наша кровь – наше гиблое семя…

Мы ведь честно дружили со всеми.

 

Сей, таджик, и выращивай хлопок,

Пой, казах, и скачи антилопой,

Пересыпьте все шкварки в галушки,

Краснощёкие леди-хохлушки.

 

Вам без нас – хорошо ли, без русских?

Нам без вас – непривычно и пусто,

И неясно, за что мы в опале,

Если мы в вас друзей потеряли.

 

Поживём – увидим

 

Сеет сечкой морось.

Капель мелюзга.

Мартовская скорость:

Кончились снега.

Быль или пропажа –

Майские ветра?

Время всё покажет…

Qui vivra verra.

 

Валятся ракеты,

В мире мира нет.

Военпреды едут

В поисках ракет.

Станет ли убитых

Больше, чем вчера?

Поживём – увидим.

Qui vivra verra.

 

Ни войска ни мины

Мира не дадут.

Лишь один старинный

Первобытный труд.

Распрямите плечи

С самого утра…

Будущее лечит –

Qui vivra verra.

 

* * *

 

Полезла в рост картошка молодая –

Кури бамбук, точи свои ножи,

Вот только что Минздрав предупреждает:

Курение опасно! Не дожить

 

До урожая свежего крахмала,

Пойдёшь громить, чтоб выкроить уют…

Но берегись, Минюсту дела мало –

Поймают, обесточат, заклюют,

 

Закроют счёт, напустят новых денег,

Потрёт ладони благостный Минфин -

Он тоже за тебя всегда радеет,

Ты просто не додумался, кретин!

 

Ты просто наглотался чуждой веры

И под матрасом щупаешь кинжал…

Э… пульс частит, и пожелтели склеры…

А ведь Минздрав тебя предупреждал!

 

Помнит душа бессмертие

 

Помнит душа бессмертие.

Может быть, просто знает,

Что у судьбы в предсердии

Есть эта боль сквозная.

Знать, если поздно помнить.

Видеть, когда стемнело.

Рваться из тесных комнат

На эшафот расстрела.

Душам не страшно с нами

Смерть разделить в постели.

Только… хранится память

В очень невечном теле…

 

Сны – тренировки смерти.

Завтраки – воскрешенья.

Души, ночами верьте

В вечности крест нашейный.

Верьте в земное «кратко»,

В недолговечность плоти,

В мраморную облатку

Слоников на комоде.

Знать, что не взять руками,

Не унести с собою.

Жаль – отнимают память

С буйною головою.

 

* * *

 

Понятна удаль комара

В таёжной вылазке вчерашней.

Когда не страшно умирать,

И убивать совсем не страшно.

 

Но всё ж фанатики страшны –

Приказ толкуют без подтекста:

Когда у жизни нет цены,

Цена на смерть вполне уместна.

 

Иди, знак равенства рисуй

Меж истребленьем и победой.

Какую блажь ни исповедуй,

А комары опять в лесу.

 

* * *

 

Последний день – на призрак, на весну,

на месяц, по часам ещё растущий…

Мой рыбий нрав попался на блесну,

осмотрен и безжалостно отпущен.

 

Поймал – так ешь, но думай, каково

обиду и позор познать на суше,

тем более, что яд от моего

укола плавником тебя задушит!

 

 

* * *

 

Потому что я – скумбрия:

Кости внутри и нелепые эти разводы на шкуре:

Шлёпнул хвостом и плавник погрузил в глубину…

И за это меня до утра вместо кофе не курят,

Я с утра – сигарета в смешной папиросной бумаге,

Никотину во мне на четырнадцать тыщ лошадей,

Я – фонтан площадей,

Я – подачка слепому бродяге,

Я цветастый завёрнутый сникерс,

Мне ирис и арахис пожизненно впрыснули внутрь,

Я уныло трендю,

Как парламентский свихнутый спикер,

Что меня не едят, и меня с этих слов не свернуть

В платяные шкафы, где летают изящные моли,

Ни в сырую квашню, ни в какие корзины белья,

Я капуста и тмин, я любимый тобой гвакамоле,

Я пятнистая рыба, зловредная скумбрия я.

 

* * *

 

Игорю Царёву

 

Поэты умирают по весне,

Как будто компенсирует всевышний

Ушедших в поэтической казне

Соцветиями яблони и вишни;

 

Я думал – ОН напишет обо мне,

Когда мои глаза остекленеют,

Но перевесил груз его камней

В Москве, отягощённой мавзолеем.

 

Гордиться вправе русская земля,

И я горжусь, подавлен и зарёван,

За память, преждевременную для

Скончавшегося Игоря Царёва.

 

Твой свет и страсть, вживлённая другим,

Не оставляет сил для личной битвы.

Еще понятно, если бы враги…

Но всё – слова… и искренность молитвы…

 

Проклятый рок шагнул не с той ноги,

Поставив точку в формуле врачебной.

Поэт не умер, но поэт – погиб,

За чистоту деяний и речений.

 

Пусть память исторически суха,

Вы ей кусок для прошлого отмерьте.

Для истинных кудесников стиха,
Которым жизнь даётся как бессмертье.

 

Предосеннее

 

Провалы прозрачных долин –

Мелованный глянец буклета,

И благостный воздух разлит

В пейзажах, за лето нагретых.

 

Ещё не роняют листы

Изящные гибкие ветви,

Но запад закатный остыл

И кажется менее светлым.

 

Ну что же, на каждом году

Клеймо предпоследнее ставят:

И время – такой же продукт

В своём календарном уставе.

 

Неважно, хорош или плох

Мотив, проникающий в уши,

Капризный осенний Молох

Прикатит по рельсам воздушным;

 

Разрушит всю зелень земли,

Остудит горячие лица,

Но так, чтобы души смогли

Осенней порой насладиться.

 

* * *

 

Предчувствие негаснущей души,

Не обмани склонившихся колосьев,

Часы не оттого как бердыши,

Что ночью по работе не спалось им,

А оттого, что полночью любой

Произойти внезапное готово

И отобрать последнюю любовь

К своей земле, у колоса любого.

 

И не грусти о капле родника,

Что наливает выспренную спелость,

Родник еще вернётся, как река,

Когда б уплыть соломой захотелось

В недальний край погубленных планид

Без проводов, мобильников и жвачек,

Где, только звёзды выключат огни,

Узнать, что просто мир переиначен.

 

Но вот занёс в кабину тракторист

Сапог в буколитическом суглинке,

Зажмурились осоки дикари,

Молитву повторяя по-старинке,

Несись, душа, сквозь кружево моста,

За город с несуразицей трамвайной,

И озимью упрямой прорастай

Назло чревоугоднику комбайну.

 

Признание

 

Скажу такое,

Если я посмел

Додуматься до горестной основы.

Произнесу вживую, не в письме

Субстанцию масштаба… областного –

Да, область сердца,

С прочерком ума,

Коль вынужден сказать об очевидном.

Когда бы догадалась ты сама,

Мне стало бы чуть менее обидно.

Как птице свет,

Как ёлке фонари

Дают полёт и освещают праздник,

Так мне глагол нещадный «говорить»

Корёжит рот в космической боязни;

Как рушатся панельные слои

Чужих квартир и спаленок поплоше,

Так я теряю домики любви,

Так парус обессиленный полощет;

И ощущая совести ожог,

Гляжу немного в сторону, потупясь:

– Я больше не люблю тебя, дружок…

Прости за легкомысленный поступок.

 

Про клубнику

 

Да, своя, с огорода, вкуснее –

Нет добавок и химий горчащих.

С ней во рту поплыву по весне я

От сознания, что сопричастен.

 

Но в канадском торговом кроссворде

Я клубнику найду ежечасно.

И во мне разливается гордость

От сознания, что – непричастен.

 

* * *

 

Прокуриться, пропиться до язвы,

Промотаться, уйти, развестись,

Развалиться в кустах без боязни

Подцепить гонорею и тиф;

 

От активных – к страдательным формам

Передёрнуть звучащий глагол,

Самому себе кворум и форум

Обеспечивать в чаше благой.

 

Сострадать, как не смели когда-то

Неспособные внять небесам,

И тебе, погребенье солдата,

И тебе, неубитый курсант.

 

Исторгать поднебесное слово

Среди ругани в вещем огне,

На границе святого и злого,

Просветленье меняя на гнев.

 

Созерцать деловито идущих

Из плетущихся молча в хвосте…

Для небес непригодные души.

Недостойные люди для тел.

 

И в пыли сатанинского града,

Где годами не носят хоругвь,

Кто-то тихо кивнёт: «так и надо»

И подаст обесцененный рубль.

 

 

* * *

 

Прошли времена, чтобы спать на вокзале,

И чтоб на вокзале, прошли времена,

Часы коротать в разрешённом журнале,

Глаза растворяя в сетчатке зерна

Подправленных ретушью фотографий

О славном грядущем правдивой земли…

А где-то снаружи в поддельном халате

В стальной воронок по заказу вели,

А где-то меж солнцем и лунной дорожкой

Прислушивался заповеданный зверь,

Точёный, как статуя, гибкий, сторожкий,

Такой же как ты, когда будешь трезвей

От горького пойла вокзального чтива,

От пышной помпезности ВДНХ,

Прочтя заголовки, ты жаждешь курсива,

Но не находя, продолжаешь бухать

Всё тот же притворно обманный напиток,

Всё тот же чеснок отшибающий газ,

Тяжёлый пятак прикарманных копилок

Тебя на метро увлекает в бега:

Спускаешься в запахе тёплой резины,

Садишься в синюшный дрожащий вагон,

По сути, такой же простецкий разиня,

Раздетый глазами до куклы нагой…

А что может быть за душою у куклы?

Потрёпанный паспорт, синдром речевой…

Ты хочешь доехать до истины, глупый,

А едешь-то, миленький, по кольцевой.

 

Прощание с Италией

 

Всё реже крупные урочища,

Всё чаще древность и архаика,

И как там поезд ни торопится,

Не дам Италию охаивать.

 

Висит луна над жёлтой Умбрией

И над пейзажами Ломбардии,

Вплывают сумерки, как скумбрии

пятнистой шкуры леопардовой.

 

Страна изящная крикливая,

Гнездовье прошлого кромешного,

Котёл с отливами-приливами…

Где столько кровушки намешано.

 

Прощай, «сапог» в прибрежном мареве,

Прости, остались иностранцами,

Через валютную Швейцарию

Летим в распущенную Францию…

 

Пути земные

 

Звезда зайдёт за горизонт,

Утихнет ночь, луна погаснет,

И весь ночной диапазон

В зарю ускачет на Пегасе;

И золотая полоса

Взовьётся новым днём рыжейшим,

Земля, вися на полюсах,

Вокруг оси своей скрежещет –

Сквозь зубы колющихся льдов,

Роняя айсберги в циклоны,

Где атмосферное пальто

Скользит к востоку неуклонно.

 

Моя Земля! Твоих путей

Как можно больше дай изведать,

Чтобы в прощальной темноте

Идти по собственному следу…

 

Пять часов Земли

 

Всё, что лекарства не смогли

Остановить в лучах косматых,

Мне дали пять часов Земли,

Вплывающей в иллюминатор.

 

Как ни подвижен их ландшафт,

Ползущий сменой декораций,

Моя несчастная душа

Совмещена с душою братской…

 

Сестринской, как ни назови –

Эпистолярный стиль подводит –

И сух, и слишком деловит

На пароходе преисподней.

 

Вернее, нет, на судне тайн –

В воздушном облике плывущий

Семидесятый океан

Над девяностым морем суши…

 

О, чудо эти корабли:

Кромсают ночь, глотают длины,

Дают по пять часов Земли –

Младой, неведомой, пустынной…

 

* * *

 

Разведите мосты, чтобы ссыпались громкие гунны

в кривизну берегов, в крупный галечник мелких проток,

чтобы их не манил закорюченный палец гарпунный,

чтобы Запад не звал их крикливый гортанный Восток.

 

Всё равно эта кровь примешается к пению волка,

всё равно чернота омрачит нашу зелень в глазах,

я хочу задержать их хотя бы совсем ненадолго,

чтобы мог среди равных в бессмертное море сползать.

 

Чтоб вставало, как встанет, светило в тумане распухшем,

чтобы звёзды, как звёзды, мерцая, светили впотьмах,

чтобы сухоньких наших седых непреклонных старушек

не пыталась притворно жалеть Фатима.

 

Рельсовый чёрт

 

Скорым судом,

чёрным прудом,

льдом полыньи коварной

поздно, пардон,

прыгать в вагон:

отгромыхал товарный.

 

Ухо прижми

к рельсу лыжни,

слушай, стучит, гудит ли,

рельсовый чёрт

крылышки пчёл

переплавляет в тигле.

 

Шпалы разжёг

чёрный дружок –

красен котел железный –

он перельёт

наше быльё,

перекуёт

наше гнильё

в рельсы, босые рельсы.

 

Скорого свист

громок и чист

и проводник – девчонка –

смотрит на рельс,

верит в апрель,

и никакого чёрта!

 

* * *

 

Репка тучна и земна,

Влита в суглинок за кучей

Дряни, что дед выдаёт за компост;

Там задирает охвостье

Кудлатая жучка:

Жидкий отросток она

Выдаёт нам за хвост.

 

Дед ковыляет в опорках

Китайского толка,

Репку дербанит за пышную гриву ботвы…

– Ты, узурпатор,

Куда подевал треуголку,

Я не сдаюсь

Даже после захвата Москвы.

 

Что, позовёшь

Склеротичную смурую бабку,

Внучку из школы

Дождёшься и дёрнешь опять?

Не надсадись,

Загребая все стебли в охапку –

Тут не поможет

И необразованный зять.

 

Мышка? Ну да.

Больше толку

Дождёшься от мышки,

Только ты сам отпугнул её,

В сыр добавляя стрихнин,

Ну и сиди, ну и морщи

Блестящую шишку

Черепа; воздух навозный

Впалою грудью вдохни.

 

Я разрастусь, я рассеюсь

Меж редек и хрена,

Я заглушу твой пейзаж-натюрморт-огород;

Ты пожалеешь,

Когда зарыдает сирена

Возле заросших

Крапивой тесовых ворот.

 

Нечего ждать

От судьбы, грызунов

И рабочего класса;

Мало ли что обещают из мрачных газет?

Хочется женщину,

Денюх и мягкого мяса,

Свежего воздуха,

Ветра, как в летней грозе;

 

Даже и репку

Добыть ему будет непросто,

Было – напрасно,

И он понимает, что – зря;

Вот и дошёл

До зловещего края погоста

Где затухает

Аграрного лета заря.

 

 

* * *

 

Решительно и плавно оборвать

те узы, что душа нести не может,

мои родные, не было б дороже

растаскивать утраты на дрова,

но в мире света места нет слезам,

хоть прошлое темно, и в темень тянет,

отдаться року, плюнуть, лечь костями, –

один лишь раз возможно, друг Сезам.

 

Открой мне дальний грот Али-Бабы,

я обменяю золото на веру,

и словно в праздник – веточками – вербу,

раздам её хранителям судьбы,

пусть хоть они уверуют в успех,

иначе крылья удержать не смогут,

ведь был бы бог – доверились бы богу,

и правда… хоть бы маленький… на всех…

 

* * *

 

С видом на кладбище Пер-Лашез –

в комнатке прежних несовершенств

дремлет небрежно завитый пудель

в кресле плетёном назло простуде –

веки подрагивают во сне

в память отведанного повкусней,

уши фильтруют привычные звуки,

не отрывая от сна-везухи

к хрипам хозяйской кофеварки,

к шороху прессы его бульварной,

к звону тарелочки под рогаликом

уши привычны и недогадливы,

как недогадлив и сам хозяин,

что друг без друга уже нельзя им, –

рядом сидит на таком же кресле,

сдвинув очки, презирая прессу,

смотрит на травку на Пер-Лашез…

между Шопеном и Бомарше.

 

* * *

 

С Мексиканского залива дожди

долетают до Великих озёр

с неотложностью погодной нужды

и певучего словечка «сеньор»,

заливают нам сомбреро низин

и за шиворот не брезгуют лезть,

если в гости – то с собой не вези

эту мокрую дождливую лесть.

 

Лучше – чёрную казахскую степь,

солнца красного китайский фонарь,

и – умыться из обеих горстей:

ты же знаешь, я чистюля-фанат;

я же видел, как катился восход,

как бежало от него вороньё,

я же знаю, что забыть нелегко

неистраченное лето твоё –

 

С разноцветными размывами крыш,

с недоступной тех глубин бирюзой,

у которых ты надежду открыл

с быстротой непостижимой борзой.

Как и время, как и должный черёд,

отживает приземлившийся лист…

Жаль, что мы умеем только вперёд

в хронологии старушки-Земли.

 

Свобода капли

 

Только в полёте:

Небо не держит, земля далеко,

Но всё равно занесённый скальпель

Участь обрушивает рывком.

В море падёшь – растворишься в массе

Тел усреднённого большинства,

Даже не сможешь себя окрасить

Или нахохлиться, как сова,

А разобьёшься о стол асфальта,

Не успевая судьбу ругнуть…

Кто тебя видит в последнем сальто,

Если пожизненно – грудью в грудь?

Может, ещё повезёт с наклоном –

Будешь катиться, завёрнут в пыль,

Чуть уворачиваясь назло нам,

Членам слоняющейся толпы –

Тоже ведь капли, давно упали,

Месим суглинок, подошвы трём,

Мы испаряемся в этом ралли

Между аптекой и фонарём;

Влага души переходит в тучи,

В росы долины, струю в ручье,

В самый счастливый несчастный случай,

Ставящий точку в твоём досье;

Только позднее, крещённый громом,

Каплей сорвёшься с его стропил,

Переливаясь по небосклону

Всеми оттенками всех светил…

 

Сегодняшнее

 

С днём рожденья поздравляю – себя.

На какой уже десяток пошёл?

И морщины разлетелись со лба,

И характер, безусловно, не шёлк.

 

Всё случилось – и любовь, и жена,

Новый дом и ипотеки долги,

И приличная большая страна,

И внучонка синих глаз дорогих.

 

Только время – невозвратный запас

Утекает через поры судьбы,

И всё явственнее близится пасть

Ожидания развязок любых.

 

Я плесну себе хмельного на дно:

Привыкать пора, как пьют старички…

Раз уж выдался такой выходной –

Закажу себе подарок – очки.

 

Сентябрь – это всё ещё лето

 

Листочки ольхи из вельвета.

Восходы – роскошной тесьмой.

Сентябрь – это все еще лето

Последнее, перед зимой.

 

Сентябрь – ёще многое можно

Из близкого «больше нельзя».

Два лебедя парой пирожных

По глади вечерней скользят.

 

Ручей заливается в парке,

Ещё не включили фонтан.

Два лебедя – вещие Парки

Под вычурной аркой моста.

 

Мы смотрим на них и немеем,

Мешается в горле комок.

Ах, знают крылатые змеи

Такое, что нам невдомёк.

 

Луна – голубое магнето.

Созвездий ночные слои.

Ещё не кончается лето,

И целый сентябрь на двоих.

 

2005-09-08

 

* * *

 

Сокол-сокол-воробей,

клюв да когти;

все устали от скорбей,

все оглохли,

 

руку к небу протяни,

дождик вылей,

в поднебесные огни

да на крылья.

 

А без крыл, без высоты

ты – двуногий,

развели к тебе мосты

братья-боги;

 

надоело – сделай дом

из картона

и увиливай ладом,

мой котёнок.

 

Скоро станут коготки

поострее –

можно вплавь на Соловки

с Енисеем,

 

там нет места от могил,

боже святый,

взял и заживо забрил-

ся в солдаты.

 

Говорили – не шути,

не якшайся,

станешь ты парашютист

с аусвайсом,

 

отрасти себе рога

вместо выси,

неудачи на торгах

в небо высыпь.

 

А без неба есть душа

только в пятках,

звёзды – дырками в дуршлаг –

да в тетрадках…

 

Ну, залез на пьедестал,

ну и грешен,

высь от низости пуста,

мой олешек.

 

 

Средство

 

Приоткрытые, как мидии, фисташки,

Сухопутные моллюски грызунов…

Если мы в итоге делаемся старше –

Переходим на проросшее зерно.

Не хотим моллюсков трепетные тельца

Привносить в свои усталые тельца,

Укорачиваем графики для рейса

До созвездий Скорпиона и Стрельца.

 

Нам совсем зима не действует на нервы

Мы не молодь, но ещё не старики,

Запечатываем мидии в консервы

И засаливаем на зиму грибки.

Но уже воспоминания питоны

Обвивают и ложатся как ярмо:

И трескучие бумажные пистоны,

И со слониками бабушкин комод.

 

И пиратами не можем насладиться,

И интригами любимого Дюма,

Даже кортик или бронзовая птица

Не подходят для окрепшего ума.

Я придумал замечательное средство:

Я внучонке прочитаю сотню книг,

Чтобы с ней продолжить собственное детство

И  восполнить убегающие дни.

 

* * *


Страна одиноких гусей и больших валунов,
расставленных редко по мягким развалинам тундры;
возможность назвать сочетания эти страной,
желанье отправиться в путь до лягушек премудрых.

Пройти осторожно по мягким подушечкам мхов,
из вечной зимы укатить на стремительном лете,
ложиться легко и потом просыпаться легко,
и чутко угадывать волка в оставленном следе.

Знамение молча хлопочет о всех, обо всём,
полярным сияньем встает и колышется долго,
протяжно вздыхает на юг улетевшим гусём,
и воет, как ветер, над морду закинувшим волком.

Сбиваются в стаи, теряют свои статус кво,
на севере логика жизни предельно простая;
но силы исчерпав, уходит с достоинством волк,
и гусь в одиночестве тихо отстанет от стаи.

Останется мох, голубые разливы озёр,
страна валунов и светлейшего натиска грусти;
зима уступает и новое лето ползёт,
в нём новые волки. И новые сильные гуси…

 

Суеверие

  

Обмирающее, тонкокостное,

сохраняемое в музеях...

Тонет город на перекрёстках

в ароматах своих кофеен.

 

Клёнов хрупкая позолота...

Своды арок да шпаги шпилей...

Полно, милая, брось, ну что ты,

хлопни дверцей автомобиля,

 

Руку дай, и идём по набережной

маловодной, короткой Сены,

я сегодня какой-то набожный -

в этом день виноват осенний.

 

Брось кругляш золотого евро

в эту воду в знак суеверия -

мы вернёмся сюда, наверное,

и опять побредём по скверам.

 

Мы обнимемся под платаном

в пожелтевшей листвы настое,

осень рухнет на нас пластами

всех сбывающихся историй.

 

Тагильский тракт

 

Горжусь, как встарь, своим таёжным краем,

Кладу сосну в пустой камин c утра,

Передо мной дорога на Арнпрайор,

А за спиной - всегда Тагильский тракт.

 

Мне вбиты в память липовой киянкой

Демидовские копи-рудники

И башня наклонённая в Невьянске,

И пляшущие в озере буйки.

 

Забот себе по горло я насыпал

Сопоставлять, меж двух земель висеть,

Тиха, как Нейва, речка Миссисипи,

Как Мадаваска - озеро Исеть.

 

Ночной хайвей. Свет фар в глазах енота.

На повороте - статуей - олень.

Мелькают перелески и болота,

И впадины чернеющих полей.

 

Свет впереди - защитник наш и гаер.

Опять наш брат домов нагородил.

Там, впереди, игрушечный Арнпрайор,

А мог бы быть взаправдашный Тагил...

 

Такая аптека

 

Старый вьетнамец в канадской аптеке –

Сухонький Йода. Щёлочки глаз.

Сколько истории в человеке,

Видевшем мир от угла до угла.

 

Вэлфер по старости – капли бесплатно,

Только два доллара за рецепт.

Рис да пучок листового салата –

Очень здоровая жизнь в конце.

 

Кончились ужасы и нагрузки.

Сколько напалмовый запах льнул?

Взглядами встретились. – Русский? – Русский.

– Помнишь, конечно? – Войну? – Войну.

 

Мы были порознь, противник – общий.

Общая суша и берега.

Кто-нибудь мне объяснит попроще,

Как затесались мы в стан врага?

 

Дружба народов, льенсо*, Россия, –

Пыль в историческом сквозняке.

Мне тот вьетнамец сказал «спасибо».

В новой стране. На родном языке.

 

---

*льенсО = советский (вьет.) – так называли

русских специалистов во Вьетнаме.

 

2005-07-19

 

 * * *

  

Теперь, вдали, мы молимся за вас.

Мы напрягаем зрение и память.

Надеемся на верные слова...

Ведь кое-что даётся и словами.

 

И если время валится внаклон -

не всё на время сваливать пора ведь -

беду дурное слово навлекло,

и нас нет рядом, чтобы чуть поправить.

 

Да были б рядом - были же тогда!

Как, что не год, то дальше, глубже, выше...

Ещё «товарищи», не «господа»,

вы наотрез отказывались слышать.

 

И не вина, не это слово, нет,

но чувство, что задета середина,

непонятыми делают вдвойне

нас, ранее не понятых едино.

 

* * *

 

Теплотрасса протает нелепым зигзагом,

обнажая репейник и травы сухие,

прошлогоднее лето попятится задом –

запасной тепловоз тупика ностальгии.

 

Машинист не глядит на блестящие стрелки,

на контактные сети, что виснут мочалом,

и стальные пути расплетаются мелко

в единичные струи конца и начала.

 

Где затеплилось, кто его, милые, знает?

Где закончится? Вряд ли укажут цыганки…

Унеслось на разболтанных рельсах трамвая,

электричкой на юношеском полустанке.

 

На платформе – скамейки, чугунная урна,

расписание, касса в кабинке дощатой,

пацаны ковыряют в носу некультурно,

грибники-неудачники шепчутся матом.

 

Забубнит хрипловато внезапный динамик,

по путям пробегут конвульсивные стуки,

что-то вроде единства родится меж нами –

и оно проявляется дважды за сутки.

 

Из вагона в зелёной облупленной краске

выйдут сонные дачники с пивом на пробу,

пронесут рюкзаки, надувные матрасы,

и подкатит, пыля, деревенский автобус.

 

Пожилая добытчица с хлебом в кошёлке

доберётся домой и накормит скотину,

а кондуктор в автобусе держится волком

и плетёт из билетов свою паутину.

 

Поулягутся пыль и бензиновый призрак,

завихляет автобус кормой кашалота,

с канцелярской уверенностью эпикриза

у заката во рту ноет зуб самолёта.

 

Наша выскочка-память тасует картинки –

то подсунет хорошую, то золотую,

а плохих мы и сами насыплем в ботинки

и кого-нибудь сглазим, и зла наколдуем;

 

наша участь петляет по скверам и аркам,

по песчаному дну и распутице клейкой,

иногда освещается газовой сваркой

шириной с пионерскую узкоколейку.

 

Дату выбьет компостер в картонном билете,

снизу в тамбуре буфер услужливо лязгнет,

память вынет статью: «Вагонетки и клети»,

выбирай, ты – горняк или просто селянин.

 

Может быть, твоя смена закончилась позже,

чем в небесных просторах составили смету,

и тебе предназначенный номер на коже

достаётся случайному мне по билету;

 

так и встретимся чудом в плацкартном вагоне,

на молчанье, на взгляд, на одно междометье,

и дрожащая сила колёса разгонит,

раз мы вместе в одной окончательной смете.

 

Проводник нас усадит на жёсткую лавку

и закроет на ключ до распутиц апрельских…

 

Тепловоз отправляет себя в переплавку,

увозя за собою ненужные рельсы.

 

 

Тристих

 

1.

 

А всё-таки, как одинок

В толпе неприметный отшельник,

Но именно он, как зерно,

Ростками грозит из расселин;

 

Расколет скалы монолит

Сомненья ничтожное семя –

Язык заменён на транслит,

И древко подхвачено всеми.

 

Когда ж замолчит лицедей,

Пройдёмся по кладбищу ночью –

Мир создан из славных людей,

Закопанных поодиночке.

 

2.

 

И только открытый вопрос,

Одна мимолётная встреча,

Сжигают больное нутро

И жизнь продлевают под вечер.

 

Ты ждёшь до последней черты

С надеждой открытого взгляда –

Того, кто разделит мечты…

И каплю последнего яда.

 

И знаешь в небесном саду –

Усталый, блаженный и старый:

Мир создан из родственных душ,

Разбитых на розные пары.

 

3.

 

А в целом, закат и рассвет

Единой палитрой раскрашен;

И ты навсегда в меньшинстве

Тревожного племени «Russian».

 

Земля под ногами горит,

И тонок пузырь атмосферы.

Здесь раны планетной коры

Дымятся от дьявольской серы.

 

Страдай, исполняя каприз –

Того, чей предел непорочен:

Мир создан для каждого из

Мятежных сердец одиночек.

 

Туман

 

С берега бремя, туман с реки,

Сверху туман, да в низину трав.

Не различаю своей руки,

Всё различать – это бред с утра.

 

Дула прочистятся аркебуз,

Трудно опять не сойти с ума,

Там, где недавно маячил куст,

Волнами кутается туман.

 

Ранний туман золотого дня,

Жаркой распутицы вестовой,

Гнилью болот поглоти меня,

В солнце исчезни, и я – с тобой.

 

Вместе пойдём отпевать луну –

Тоже на солнце не тратит лик.

Голову к западу поверну,

Отсалютую луны пятну, –

Призраку вышней её петли…

 

Тупик терпимости

 

Никто не знает, последний ли это снег.

Давно сожгли снегоуборочный керосин.

И мэр под утро от глупых бумажек слеп,

Ещё настольную лампу не погасил.

 

Остывший кофе к губам подносит его рука,

Рассвет крадётся к земным орбитам дневных светил.

Сейчас бы здорово дёрнуть виргинского табака,

Но он вчера курение в городе запретил.

 

Позвать собаку и кратко бросить: «Сидеть. К ноге!»

Грохочут губы, а в коридоре шаги скользят.

Бесшумно дверь приоткрывает прислужник-гей,

Ведь кроме геев брать на работу людей нельзя.

 

В подвальной кухне огонь разводит седой араб,

На вахте дремлет в плетёном кресле охранник-негр;

По телевизору лесбиянки кричат «ура»,

И мэр встаёт, чтоб успокоить занывший нерв.

 

Безногий драйвер на лимузине под шелест шин

Его везёт до резиденции «Конопля».

Под обелиском свободы действия всех меньшинств –

Последний белый такой реликтовый экземпляр.

 

* * *

 

У канадской блондинки в руке дребезжит телефон

и всегда наготове бадья растворимого кофе,

на лице прилепилась улыбка и «всё комильфо»,

а погоду нельзя переделать по тапкам и кофте.

 

У канадской блондинки в анамнезе кража и суд,

сигареты, косяк, и наколка внизу на лодыжке…

А потом, в восемнадцать, архангел её на весу

удержал и внушил образ жизни воспитанной мышки.

 

У канадской блондинки в наушниках – музыки джаз,

Претворённая в жизнь правота городского уклада,

ощущение места внутри временного коржа

и растущая в долгий кредит небольшая зарплата.

 

На канадской блондинке, косметика если и есть,

то её не заметно без помощи линз микроскопа,

ей совсем не знакома восточная липкая спесь,

и чужда популярная в прочей Америке попа.

 

У канадской блондинки в машине и в хате бардак,

и дружок, вероятно, не белого колера кожи,

только мысли не точит настырный заумный червяк,

да и мыслей она генерировать часто не может…

 

У канадской блондинки закат над рекою бордов

и восход безупречен, как тихого счастья чертоги…

 

А еще у неё… изумительно чистые ноги.

Впрочем, тут комплимент тротуарам её городов…

 

* * *

 

Уезжай, сынок, отсюда,

может быть, ещё успеешь

сохранить живой рассудок

и нетронутую шею,

может быть, увидишь земли,

что у нас учили в классе,

о которых в мыслях дремлет

каждый классовый схоластик.

Поезжай, расскажешь детям

о стране горчайшей скорби,

о войне, о сельсовете,

о безвольном дядьке «Горби»;

пусть узнают о Чукотке

из отцовских наблюдений,

не познав ни вкуса водки,

ни услады заблуждений.

 

Вспоминай, пиши почаще,

чтобы знали, как и что вы,

мы себе закажем ящик

в отделении почтовом…

Не считай последних ягод,

что отпущены нам свыше –

избавлением от тягот

нам придётся место в нише.

Ну, приедешь, похоронишь,

на пригорке рядом с дедом,

сообщишь сестре в Воронеж

и всплакнёшь под нашим небом,

и оставишь за плечами

слепок памяти и грусти,

чтоб другие величали

нестерпимым словом «русский»

 

Уральское

 

Изжелта прокуренные пальцы

и в картинках старый абажур.

Мы с тобою, всё-таки, уральцы -

этих географий не стыжусь.

 

Это в нас граница континентов

входит, как безжалостный шампур;

это мы не только в кинолентах

видели Магнитку и Кунгур.

 

Это нашим медным малахитом

облицован трон поводыря,

это нашей зеленью пропитан

север, где сияния горят.

 

Это наши руки век за веком

плавили железную руду;

это мы, в лесу встречая зэка,

хлебом с ним делились на ходу.

 

Это нам в голодные тошноты

видится картошка в чугуне,

это тут в посёлках помнят что-то

о царях, репрессиях, войне...

 

Это здесь демидовские горны

потребляют выдох твой и вдох;

сгорбленный Урал и животворный,

арсенал событий и эпох.

 

* * *

 

Утро новоявленных стрекоз.

Крылья залепили плексиглас.

Нужно одеваться не в трико,

Выставляя вольность напоказ.

 

Отведу с дороги мотоцикл –

Современник гоночных борзых,

Глаз моих наследный антрацит

Отразится в стёклах стрекозы.

 

Вот скажи, уменьшенный дракон,

Дарвинский потомок меганевр,

Как себя избавить от оков,

Не меняя почести на гнев?

 

Переждать дрожание осин?

Лето – пустотелая краса.

 

Сядь на палец. Хочешь укусить?

Ну конечно, милая, кусай.

 

 

Фиделю

 

Ты был нашим другом, покойный Фидель,

Пока мы дружить соглашались,

В тропический зной и слепую метель

Мы долго росли корешами;

 

Тростник и ракеты в едином строю

Толкали к победе великой,

А янки смотрели из душных кают,

На нашу матросскую фигу.

 

История наций писалась сама –

И множились эти трактаты.

И остров-свобода, и зона-тюрьма

Не очень-то шли на контакты.

 

Великий романтик, курчавый эрдель,

Ты верил, и мучил за веру,

Ты был бескорыстным убийцей, Фидель,

И множил подобных, как ксерокс.

 

О, счастье, что равенство есть в нищете,

Беда – что свобода под страхом…

Недолго осталось висеть на кресте,

Простясь с коммунистом-монахом.

 

Флоризель

 

Туман по кличке Флоризель –

Талант любимого артиста.

В игре пристрастие к игристым

И запашистым, как Шанель.

 

Проникнуть к чёртикам в глазах,

Слегка подёргать за копытца.

Мечте актёра трудно сбыться,

Хоть пить её, глотать, лизать.

 

Сыграть (любую роль возьми)

Не так легко, но так возможно.

Самим собой – иглу подкожно –

И то не выйдет, подкузьмит.

 

А смерть – молитва ли, беда ль?

Скелета хруст под мук телегой.

Я допускаю, что Олегом

Зовут мечтательную даль.

 

2007-06-07

 

* * *
 

Фотографии, снимки, мои двойники,
и твои дорогие кузины и сёстры.
Между ними – простуженные сквозняки,
между нами – таможни, Атлантика, звёзды.

Пересечь-то несложно, а вот совместить
отпечаток расплывчатый с оригиналом –

всё равно что приставить к отломку кости
незастывший рукав Обводного канала.

Всё равно что угадывать контуры губ
на кусочке желтеющей фотобумаги...
Как страницу альбома, тебя берегу,
применяю, прости, оборот негуманный...

 

Холодно в мире

 

и в городе холодно.

Капсула неба до сердца расколота.

Вакуум космоса выпил тепло

Солнце в пространство ушло…

 

Люди свернулись как нежный бутон.

Сбились понуро и жмутся гуртом

Между дождём и началом зимы

Плавают тучи-сомы.

 

Холодно в море и волны как птицы

В днище и в борт распоясались биться

Хмуро в радары глядят моряки

Темень – не видно руки.

 

Небо и поле смешались на глине.

Неонацисты притихли в Берлине.

Даже в Америке снизился срам –

Скрючился с холоду Трамп.

 

Может, и лучше, что гаснут просветы –

Космосу дать заморозить планету.

Чтоб никаких ни болезней, ни войн, –

Способ сгодится любой.

 

* * *

 

Хорошо, не пелёнки – памперсы

и укропной воды от вздутия…

Белый свет от тебя уже запер сын

и друзья за столом не ждут тебя.

 

Сон урывками – по три часика,

зверобой для купанья в ванночку,

для себя только банку частика,

остальное уйдёт на Ванечку.

 

Ну, там зубки, шажки, прививочки,

и ветрянка, поди, прилепится;

кашку с ложечки, мясо с вилочки,

яйца всмяточку и в омлетике…

 

Ясли-садики, дуры-завучи,

а ещё повезло с учителем:

вместо сказки читают Павича

и Пелевина незначительно.

 

Ну, потом физкультура с кроссами,

полужёсткие – лыжи – валенки…

Сколько отдано, чтобы взрослыми

посмотреть на себя, на маленьких!

 

* * *

 

суть не в том, куда путь мой лежит –

важно, что ухитрился сбежать я

(с) А. Дольский


Цикады уходят в цикуту,
Бегут пестицидов и ржи,
Бегут не «куда», а «откуда»,
А мы ниоткуда бежим.

Нам пофигу райские кущи,
К чертям неземное тепло.
Мы делать хотели, как лучше,
А надо во вред и назло.

Уходом своим голосуем...
Мы всех зачеркнули, пардон.
Плывём из страны рукосуев
За непостижимый кордон.

Мы ногти срываем по вантам,
Не ходим на юте в парче.
Меняем наследное чванство
На трудную нищую честь.

Нам каша важней, чем посуда.
Нам дети нужны, не казна.
И мы не «куда», а «откуда».
Шагайте с обрыва без нас.

 

2006-08-08

 

* * *

 

Циклон от Лонг-Айленда до Бермуд,

Обширные ватные космы,

И солнце, посаженное в тюрьму,

Едва освещает космос,

 

Но стоит нащупать экватор – вниз

Заблещет свежо и жгуче,

И влажность над сельвой, страной равнин,

Прольётся дождём живучим.

 

Карибская влажность, ямайская спесь,

Креольский тростник плантаций…

Ты мог бы родиться когда-то здесь,

И волен сейчас остаться,

 

Но солнцем подмоченная, заря

Осветит твой путь преклонный,

И нежно поклонятся якоря

Туда, где бурлят циклоны…

 

 

Часовой

 

Свет – не заря – не прожектор, нет –

Тоненький слабо горит фитиль.

Хочется импортных сигарет

Или в казарму доспать идти.

Ночь на посту – караул, дозор,

В будочке холодно и свежо.

Где-то в кустах задубел майор.

Ждёт – инсценировать – что чужой.

Бдительность! Помни! Не дремлет враг!

Хуже врага не сыскать, чем ты!

Ругань, побои, – вот лист наград.

Фото из тумбочки, сволочь, стырь…

Спящим прикинусь… Эй, кто там прёт!

Ну-ка, пароль назови, сучок,

Раньше, чем сможет разинуть рот –

Плавность вложить в спусковой крючок.

Эй, разводящий, у нас аврал!

Враг атакует, наглей «куска»!

Кажется – шлёпнул. Кажись, попал!

Кончилась служба. Свободен. Спать.

 

Часть природы

 

Жарко и липко. Четыре недели.

Сколько ещё предстоит терпеть?

Чайки на набережной расселись.

Столь безразличные к толпе.

Чайкам – хоть день до зари купайся…

Терпят, к перу притесав перо.

Солнце колеблется в ритме майском,

Не погружаясь в ночной сироп.

 

Чайки и солнце, пустырь и площадь,

Скука, терпение и жара, –

Мастера избранное полотнище,

Космоса женственного астрал;

Шар, западающий в мрак багровый,

Тьмы заместитель и тень Врача,

Тоже, как ты, только часть Природы –

Той же Природы родная часть.

 

Чито Гврито

 

Чем выше в горы тянется земля,

Тем для людей доступней слёзы неба.

Предательство опаснее плацебо,

Но происходит тоже от нуля.

 

Бесчестие падёт на главаря,

И прочий люд за сумму равнодуший.

Терпения уклад уже разрушен,

И растеклись кровавые моря.

 

Как вы могли, свободный Мимино,

Из вертолёта выйти в камуфляже,

Когда, неповторимое в купаже,

Расплёскано грузинское вино...

 

О тех, других, уже не говорю,

Куда им рьяным, обуздать гордыню,

Они играют танками в Добрыню

На пропуск в поднебесную зарю.

 

А ты мурлычешь, чистя автомат,

Такое же, как прежде, «Чито Гврито»,

И лобио на воздухе открытом

Впитало лимфатический томат.

 

2008-08-11

 

Что-то сбудется

 

Что-то сбудется: ночи, ночи…

Непонятный такой обряд.

Как старательно вдоль обочин

До утра фонари горят;

Говорят и с собою сами,

И с тобой, но ты к свету глух,

Пусть другие готовят сани

Для боярыни и старух,

Пусть ни вправо свернуть, ни влево,

Если прямо лежит стезя,

На которой ты – королева –

Превращаешься днём в ферзя.

Только ночью твой ход обратный,

Невзирая на храп коней,

Еженощно и многократно

Приближают тебя ко мне –

Вёрсты гончие ездовые,

Невзаимности виражи.

Вдоль дороги стоят живые

В  назидание всем живым.

 

* * *
 

Я забуду тебя, забуду, –
Про себя повторяю веско,
Отпусти меня, жизнь не путай,
Тёмноглазая ирокезка.
Я не тот, я смущаю племя,
Зря помог арбалет настроить,
Отпусти меня, вышло время,
Пока нас не случилось трое...
Я опять убегу, послушай,
Мне колдун показал все знаки,
Я насыплю табак за лужей,
Чтобы след не нашли собаки,
Ты не знаешь меня, я хитрый,
Впрочем, это пойдёт во благо...
Хватит, кончим все эти игры...
Погоди, ну не надо плакать!
Успокойся! И ножик ржавый
Положи. Ну обсудим трезво...
Ну иди сюда, обожаю...
Колдуна прикажи зарезать...

 

* * *

 

Я такой же как встарь, свердловский –

был когда-то на карте город.

По закатной своей полоске

на Уральский хребет наколот,

по дворам, как ладонь, изрезан,

на проезды расчерчен тонко,

вздыблен в волосы ирокезов

и изведан до хрипа в бронхах.

 

Ну, казалось бы, только имя

изменили, а город тот же,

и хотелось бы со своими

снами детскими слиться кожей.

Только вычеркнут я из списков,

но, по счастью, своею ручкой…

Птица-память витает близко –

там, за проволокой колючей.

 

Дело будничное, земеля,

строй шалаш на моей полянке.

Я и голоса не имею

посочувствовать: милый, глянь-ка

кто на сцене плетёт лимерик,

одобрением огорошен…

Ты уютно засел в партере

Ты уверенно бьёшь в ладоши…