Пётр Вяземский

Пётр Вяземский

Все стихи Петра Вяземского

1828 год

 

Друзья! Вот вам из отдаленья

В стихах визитный мой билет,

И с Новым годом поздравленья

На много радостей и лет.

Раздайся весело будильник

На новой, годовой заре,

И всех благих надежд светильник

Зажгись на новом алтаре!

 

Друзья! По вздоху, полной чаше

За старый год! И по тройной

За новый! Будущее наше

Спит в колыбели роковой.

Год новый! Каждый, новой страстью

Волнуясь, молит новых благ:

Кто рад испытанному счастью,

Кто от приволья ни на шаг.

 

Судьба на алчное желанье

В нас обрекла жрецов и жертв.

Желанье есть души дыханье:

Кто не желает, тот уж мертв.

Оно - в лампаде жизни масло;

Как выгорит - хоть выкинь прочь!

Жар и сиянье -всё погасло;

Зевнув, скажи: покойна ночь!

 

На всё тогда гляди бесстрастно

И чувство в _убылых_ пиши;

Огнивой жизни бьешь напрасно

В кремень беспламенной души:

Не выбьешь искры вдохновенной,

Не бросишь звука в мертвый слух,

Во тьме святыни упраздненной,

Без жизни - жертвенник потух.

 

Во мне еще живого много,

И сердце полно через край;

Но опытность нас учит строго:

Иного про себя желай!

И так в признаньях задушевных

Я сердца не опорожню,

А из желаний ежедневных

Кое-что бегло начерню.

 

Будь в этот год - бедам помеха,

А на добро - попутный ветр;

Будь меньше слез, а боле смеха;

Будь всё на _ясном_ барометр!

Будь счастье в скорби сердобольно;

Будь скорбь в смирении горда;

Будь торжество не своевольно,

А слабость совестью тверда.

 

Будь, как у нас бывало древле,

На православной стороне:

Друг и шампанское дешевле,

А совесть, ум и рожь - в цене.

Будь искренность не горьким блюдом;

В храм счастья - чистое крыльцо,

Рубли и мысли - не под спудом,

А сор и вздор - не налицо.

 

Будь в этот год, другим неравный,

Все наши умники - умны,

Мольеры русские забавны,

А Кребильоны не смешны.

Будь наши истины не сказки,

Стихи не проза, свет не тьма,

И не тенета ближних ласки,

И чувства не игра ума.

 

Назло безграмотных нахалов

И всех, кто только им сродни,

Дай бог нам более журналов:

Плодят читателей они.

Где есть поветрие на чтенье,

В чести там грамота, перо;

Где грамота - там просвещенье;

Где просвещенье - там добро.

 

Козлов и Пушкин с Боратынским!

Кого ж еще бы к вам причесть?

Дай вам подрядом исполинским,

Что день, стихов нам ставить десть!

А вам, поставщикам всех бредней

На мельницах поэм и од,

Дай муза рифмою последней

Вам захлебнуться в Новый год!

 

Дай бог за скрепой и печатью

Свершиться прочной мировой:

У пишущих - с капризной ятью,

У сердца - с гордой головой;

У отцветающих красавиц -

С красавицами в цвете дней;

У юридических пиявиц -

С поживкой тяжебных сетей.

 

Но как ни бегай рифмой прыткой,

Рифм ко всему прибрать нельзя.

К новорожденному попыткой

С одной мольбой пойдем, друзья:

Пусть всё худое в вечность канет

С последним вздохом декабря

И всё прекрасное проглянет

С улыбкой первой января.

 

1827

про Новый год

 

Ага, плутовка мышь, попалась, нет спасенья!..

 

Ага, плутовка мышь, попалась, нет спасенья!

Умри! Ты грызть пришла здесь Дмитриева том,

Тогда как у меня валялись под столом

Графова сочиненья!

 

Александрийский стих

 

...А стих александрийский?..

Уж не его ль себе я залучу?

Извилистый, проворный, длинный, склизкий

И с жалом даже, точная змея;

Мне кажется, что с ним управлюсь я.

 

Пушкин. «Домик в Коломне»

 

Я, признаюсь, люблю мой стих александрийский,

Ложится хорошо в него язык российский,

Глагол наш великан плечистый и с брюшком,

Неповоротливый, тяжелый на подъем,

И руки что шесты, и ноги что ходули,

В телодвижениях неловкий. На ходу ли

Пядь полновесную как в землю вдавит он -

Подумаешь, что тут прохаживался слон.

А если пропустить слона иль бегемота,

То настежь растворяй широкие ворота,

В калитку не пройдет: не дозволяет чин.

Иному слову рост без малого в аршин;

Тут как ни гни его рукою расторопной,

Но всё же не вогнешь в ваш стих четверостопный.

А в нашем словаре не много ль слов таких,

Которых не свезет и шестистопный стих?

На усеченье слов теперь пошла опала:

С другими прочими и эта вольность пала.

В златой поэтов век, в блаженные года,

Отцы в подстрижке слов не ведали стыда.

Херасков и Княжнин, Петров и Богданович,

Державин, Дмитриев и сам Василий Львович,

Как строго ни хранил классический устав,

Не клали под сукно поэту данных прав.

С словами не чинясь, так поступали просто

И Шекспир, и Клопшток, Камоэнс, Ариосто,

И от того их стих не хуже - видит бог, -

Что здесь и там они отсекли лишний слог.

Свободой дорожа, разумное их племя

Не изменило им и в нынешнее время.

Но мы, им вопреки, неволей дорожим:

Над каждой буквой мы трясемся и корпим

И, отвергая сплошь наследственные льготы,

Из слова не хотим пожертвовать йоты.

А в песнях старины, в сих свежих и живых

Преданьях, в отзывах сочувствий нам родных,

Где звучно врезались наш дух и склад народный,

Где изливается душа струей свободной,

Что птица божия, - свободные певцы

Счастливых вольностей нам дали образцы.

Их бросив, отдались мы чопорным французам

И предали себя чужеязычным узам.

На музу русскую, полей привольных дочь,

Чтоб красоте ее искусственно помочь,

Надели мы корсет и оковали в цепи

Ее, свободную, как ветр свободной степи.

Святая старина! И то сказать, тогда,

Законодатели и дома господа,

Не ведали певцы журнальных гог-магогов;

Им не страшна была указка педагогов,

Которые, другим указывая путь,

Не в силах за порог ногой перешагнуть

И, сидя на своем подмостке, всенародно

Многоглагольствуют обильно и бесплодно.

Как бы то ни было, но с нашим словарем

Александрийский стих с своим шестериком

Для громоздких поклаж нелишняя упряжка.

И то еще порой он охает, бедняжка,

И если бы к нему на выручку подчас

Хоть пару или две иметь еще в запас

(Как на крутых горах волами на подмогу

Вывозят экипаж на ровную дорогу),

Не знаю, как другим, которых боек стих

И вывезть мысль готов без нужды в подставных, -

Но стихоплетам, нам - из дюжинного круга,

В сих припряжных волах под стать была б услуга.

Известно: в старину российский грекофил

Гекзаметр древнего покроя обновил,

Но сглазил сам его злосчастный Третьяковский;

Там Гнедич в ход пустил, и в честь возвел Жуковский.

Конечно, этот стих на прочих не похож:

Он поместителен, гостеприимен тож,

И многие слова, величиной с Федору,

Находят в нем приют благодаря простору.

Битв прежних не хочу поднять и шум и пыль;

Уж в общине стихов гекзаметр не бобыль:

Уваров за него сражался в поле чистом

И с блеском одержал победу над Капнистом.

Под бойкой стычкой их (дошел до нас рассказ)

Беседа, царство сна, проснулась в первый раз.

Я знаю, что о том давно уж споры стихли,

А все-таки спрошу: гекзаметр, полно, стих ли?

Тень милая! Прости, что дерзко и шутя

Твоих преклонных лет любимое дитя

Злословлю. Но не твой гекзаметр, сердцу милый,

Пытаюсь уколоть я эпиграммой хилой.

Гекзаметр твой люблю читать и величать,

Как всё, на чем горит руки твоей печать.

Особенно люблю, когда с слепцом всезрячим

Отважно на морях ты, по следам горячим

Улисса, странствуешь и кормчий твой Омир

В гекзаметрах твоих нас вводит в новый мир.

Там свежей древностью и жизнью первобытной

С природой заодно, в сени ее защитной

Всё дышит и цветет в спокойной красоте.

Искусства не видать: искусство - в простоте;

Гекзаметру вослед - гекзаметр жизнью полный.

Так, в полноводие реки широкой волны

Свободно катятся, и берегов краса,

И вечной прелестью младые небеса

Рисуются в стекле прозрачности прохладной;

Не налюбуешься картиной ненаглядной,

Наслушаться нельзя поэзии твоей.

Мир внешней красоты, мир внутренних страстей,

Рой помыслов благих и помыслов порочных,

Действительность и сны видений, нам заочных,

Из области мечты приветный блеск и весть,

Вся жизнь как есть она, весь человек как есть, -

В твоих гекзаметрах, с природы верных сколках

(И как тут помышлять о наших школьных толках?),

Всё отражается, как в зеркале живом.

Твой не читаешь стих, - живешь с твоим стихом.

Для нас стихи твои не мерных слов таблица:

Звучит живая речь, глядят живые лица.

Всё так! Но, признаюсь, по рифме я грущу

И по опушке строк ее с тоской ищу.

Так дети в летний день, преследуя забавы,

Порхают весело тропинкой вдоль дубравы,

И стережет и ждет их жадная рука

То красной ягодки, то пестрого цветка.

Так, признаюсь, мила мне рифма-побрякушка,

Детей до старости веселая игрушка.

Аукаться люблю я с нею в темноту,

Нечаянно ловить шалунью на лету

И по кайме стихов и с прихотью и с блеском

Ткань украшать свою игривым арабеском.

Мне белые стихи - что дева-красота,

Которой не цветут улыбкою уста.

А может быть, и то, что виноград мне кисел,

Что сроду я не мог сложить созвучных чисел

В гекзаметр правильный, - что, на мою беду,

Знать, к ямбу я прирос и с ямбом в гроб сойду.

 

1853

 

Александру Андреевичу Иванову

 

Я видел древний Иордан.

Святой любви и страха полный,

В его евангельские волны,

Купель крещенья христиан,

Я погружался троекратно,

Молясь, чтоб и душа моя

От язв и пятен бытия

Волной омылась благодатно.

 

От оных дум, от оных дней,

Среди житейских попечений,

Как мало свежих впечатлений

Осталось на душе моей!

Они поблекли под соблазном

И едким холодом сует:

Во мне паломника уж нет.

Во мне, давно сосуде праздном.

 

Краснею, глядя на тебя,

Поэт и труженик-художник!

Отвергнув льстивых муз треножник

И крест единый возлюбя,

Святой земли жилец заочный,

Ее душой ты угадал,

Ее для нас завоевал

Своею кистью полномочной.

 

И что тебе народный суд?

В наш век блестящих скороспелок,

Промышленных и всяких сделок,

Как добросовестен твой труд!

В одно созданье мысль и чувство,

Всю жизнь сосредоточил ты;

Поклонник чистой красоты,

Ты свято веровал в искусство.

 

В избытке задушевных сил,

Как схимник, жаждущий спасенья,

Свой дух постом уединенья

Ты отрезвил, ты окрилил.

В искусе строго одиноком

Ты прожил долгие года

И то прозрел, что никогда

Не увидать телесным оком.

 

Священной книги чудеса

Тебе явились без покрова,

И над твоей главою снова

Разверзлись в славе небеса.

Глас вопиющего в пустыне

Ты слышал, ты уразумел -

И ты сей день запечатлел

С своей душой в своей картине.

 

Спокойно лоно светлых вод;

На берегу реки - Предтеча;

Из мест окрестных, издалече,

К нему стекается народ;

Он растворяет упованью

Слепцов хладеющую грудь;

Уготовляя божий путь.

Народ зовет он к покаянью.

 

А там спускается с вершин

Неведомый, смиренный странник:

«Грядет он, господа избранник,

Грядет на жатву божий сын.

В руке лопата; придет время,

Он отребит свое гумно,

Сберет пшеничное зерно

И в пламя бросит злое семя.

 

Сильней и впереди меня

Тот, кто идет вослед за мною;

Ему - припав к ногам - не стою

Я развязать с ноги ремня.

Рожденья суетного мира,

Покайтесь: близок суд. Беда

Древам, растущим без плода:

При корне их лежит секира».

 

Так говорил перед толпой,

В недоуменье ждавшей чуда,

Покрытый кожею верблюда

Посланник божий, муж святой.

В картине, полной откровенья,

Всё это передал ты нам,

Как будто от Предтечи сам

Ты принял таинство крещенья.

 

1858

 

Альбом

 

Альбом, как жизнь, противоречий смесь,

Смесь доброго, худого, пустословья:

Здесь дружбы дань, тут светского условья,

Тут жар любви, там умничанья спесь.

Изящное в нем наряду с ничтожным,

Ум с глупостью иль истинное с ложным -

Идей и чувств пестреет маскарад;

Всё счетом, всё в обрез и по наряду;

Частехонько ни складу нет, ни ладу.

Здесь рифм набор, а там пустой обряд.

Как в жизни, так не точно ль и в альбоме

Плоды души сжимает светский лед,

Под свой аршин приличье всех гнетет

И на цепи, как узник в желтом доме,

Которого нам видеть смех и жаль,

Иль тот зверок, что к колесу привязан,

В одном кругу вертеться ум обязан

И, двигаясь, не подвигаться вдаль?

Пусть отомстит мне пчел альбомных жало,

Но я еще сравненье им припас.

Поэзии и меда в жизни мало,

А в сих стихах и менее подчас.

К цветным листкам альбомов стих болтливый

Рад применить пестреющие дни:

Есть светлые, как радуги отливы,

Есть темные, померкшие в тени!

Как на веку день на день не придется

И будни вслед за праздником - равно

В альбоме то ж: здесь сердце улыбнется,

А там зевнет с рассудком заодно.

Иной листок для памяти сердечной

Дороже нам поэмы долговечной,

И день иной нам памятней, чем ряд

Бесплодных лет, что выдохлись, как чад.

Счастлив, кому, по милости фортуны,

Отсчитан день для сердца вечно юный!

Счастлив и тот, чей стих, любовь друзей,

Как сердца звук на сердце отзовется, -

Тот без молвы стотрубной обойдется

И без прислуг журнальных трубачей!

Боясь в дверях бессмертья душной давки,

Стремглав не рвусь к ступеням книжной лавки

И счастья жду в смиренном уголке.

Пусть гордый свет меня купает в Лете,

Лишь был бы я у дружбы на примете

И жив у вас на памятном листке.

 

Англичанке

 

Когда, беснуясь, ваши братья

На нас шлют ядры и проклятья

И варварами нас зовут, -

Назло Джон-Булю и французам,

Вы, улыбаясь русским музам,

Им дали у себя приют.

 

Вы любите напев их стройный,

Ум русский, светлый и спокойный,

Простосердечный и прямой.

Язык есть исповедь народа:

В нем слышится его природа,

Его душа и быт родной.

 

Крылова стих простой и сильный

И поговорками обильный

Вы затвердили наизусть;

Равно и Пушкина вам милы

Мечты, стих звучный, легкокрылый

И упоительная грусть.

 

Умом открытым и свободным

Предубежденьям лженародным

Не поддались вы на заказ

И, презирая вопли черни,

В наш лавр не заплетая терний,

Не колете нам ими глаз.

 

Вы любите свою отчизну,

Другим не ставя в укоризну,

Что и у них отчизна есть.

Вам, англичанке беспристрастной,

Вам, предрассудкам неподвластной, -

Признательность, хвала и честь.

 

Боясь, чтоб Пальмерстон не сведал

И вас за руссицизм не предал

Под уголовную статью,

Украдкой варварскую руку,

Сердечных чувств моих в поруку,

Вам дружелюбно подаю.

 

1855

 

Баден-Баден

 

Люблю вас, баденские тени,

Когда чуть явится весна

И, мать сердечных снов и лени,

Еще в вас дремлет тишина;

 

Когда вы скромно и безлюдно

Своей красою хороши

И жизнь лелеют обоюдно

Природы мир и мир души.

 

Кругом благоухает радость,

И средь улыбчивых картин

Зеленых рощей блещет младость

В виду развалин и седин.

 

Теперь досужно и свободно

Прогулкам, чтенью и мечтам:

Иди - куда глазам угодно,

И делай, что захочешь сам.

 

Уму легко теперь - и груди

Дышать просторно и свежо;

А всё испортят эти люди,

Которые придут ужо.

 

Тогда Париж и Лондон рыжий,

Капернаум и Вавилон,

На Баден мой направив лыжи,

Стеснят его со всех сторон.

 

Тогда от Сены, Темзы, Тибра

Нахлынет стоком мутных вод

Разнонародного калибра

Праздношатающийся сброд:

 

Дюшессы, виконтессы, леди,

Гурт лордов тучных и сухих,

Маркиз Г*** {1}, принцесса В*** {2},

А лучше бы не ведать их;

 

И кавалеры-апокрифы

Собственноручных орденов,

И гофкикиморы, и мифы

Мифологических дворов;

 

И рыцари слепой рулетки

За сбором золотых крупиц,

Сукна зеленого наседки,

В надежде золотых яиц;

 

Фортуны олухи и плуты,

Карикатур различных смесь:

Здесь - важностью пузырь надутый,

Там - накрахмаленная спесь.

 

Вот знатью так и пышет личность,

А если ближе разберешь:

Вся эта личность и наличность -

И медный лоб, и медный грош.

 

Вот разрумяненные львицы

И львы с козлиной бородой,

Вот доморощенные птицы

И клев орлиный наклейной.

 

Давно известные кокетки,

Здесь выставляющие вновь

Свои прорвавшиеся сетки

И допотопную любовь.

 

Всех бывших мятежей потомки,

Отцы всех мятежей других,

От разных баррикад обломки

Булыжных буйных мостовых.

 

Все залежавшиеся в лавке

Невесты, славы и умы,

Все знаменитости в отставке,

Все соискатели тюрьмы.

 

И Баден мой, где я, как инок,

Весь в созерцанье погружен,

Уж завтра будет - шумный рынок, -

Дом сумасшедших и притон.

 

1855

 

Бастей

 

Что за бури прошли,

Что за чудо здесь было?

Море ль здесь перерыло

Лоно твердой земли?

 

Изверженье ли ада

Сей гранитный хаос?

На утесе - утес,

На громаде - громада!

 

Всё здесь глушь, дичь и тень!

А у горных подножий

Тих и строен мир божий,

Улыбается день;

 

Льется Эльба, сияя,

Словно зеркальный путь,

Словно зыбкую ртуть

Полосой разливая.

 

Рек и жизнь, и краса -

По волнам лодок стая

Мчится, быстро мелькая,

Распустив паруса.

 

Вот громадой плавучей

Пропыхтел пароход.

Неба яхонтный свод

Закоптил дымной тучей;

 

Бархат пестрых лугов,

Храмы, замки, беседки

И зеленые сетки

Виноградных садов;

 

Жатвы свежее злато,

Колыхаясь, горит;

Всё так чудно глядит,

Всё так пышно, богато!

 

Там - в игривых лучах

Жизни блеск, скоротечность;

Здесь - суровая вечность

На гранитных столпах.

 

1853

 

Бахчисарай

 

Из тысячи и одной ночи

На часть одна пришлась и мне,

И на яву прозрели очи,

Что только видится во сне.

 

Здесь ярко блещет баснословный

И поэтический восток;

Свой рай прекрасный, хоть греховный,

Себе устроил здесь пророк.

 

Сады, сквозь сумрак, разноцветно

Пестреют в лентах огневых,

И прихотливо, и приветно

Облита блеском зелень их.

 

Красуясь стройностию чудной,

И тополь здесь, и кипарис,

И крупной кистью изумрудной

Роскошно виноград повис.

 

Обвитый огненной чалмою,

Встает стрельчатый минарет,

И слышится ночною тьмою

С него молитвенный привет.

 

И негой, полной упоенья,

Ночного воздуха струи

Нам навевают обольщенья,

Мечты и марева свои.

 

Вот одалиски легким роем

Воздушно по саду скользят;

Глаза их пышут страстным зноем

И в душу вкрадчиво глядят.

 

Чуть слышится их тайный шепот

В кустах благоуханных роз;

Фонтаны льют свой свежий ропот

И зыбкий жемчуг звонких слез.

 

Здесь, как из недр волшебной сказки,

Мгновенно выдаются вновь

Давно отжившей жизни краски,

Власть, роскошь, слава и любовь.

 

Волшебства мир разнообразный,

Снов фантастических игра,

И утонченные соблазны,

И пышность ханского двора.

 

Здесь многих таинств, многих былей

Во мраке летопись слышна,

Здесь диким прихотям и силе

Служили молча племена;

 

Здесь, в царстве неги, бушевало

Немало смут, домашних гроз;

Здесь счастье блага расточало,

Но много пролито и слез.

 

Вот стены темного гарема!

От страстных дум не отрешась,

Еще здесь носится Зарема,

Загробной ревностью томясь.

 

Она еще простить не может

Младой сопернице своей,

И тень ее еще тревожит

Живая скорбь минувших дней.

 

Невольной роковою страстью

Несется тень ее к местам,

Где жадно предавалась счастью

И сердце ненадежным снам.

 

Где так любила, так страдала,

Где на любовь ее в ответ

Любви измена и опала

Ее скосили в цвете лет.

 

Во дни счастливых вдохновений

Тревожно посетил дворец

Страстей сердечных и волнений

Сам и страдалец, и певец.

 

Он слушал с трепетным вниманьем

Рыданьем прерванный не раз

И дышащий еще страданьем

Печальной повести рассказ.

 

Он понял раздраженной тени

Любовь, познавшую обман,

Ее и жалобы, и пени,

И боль неисцелимых ран.

 

Пред ним Зарема и Мария -

Сковала их судьбы рука -

Грозы две жертвы роковые,

Два опаленные цветка.

 

Он плакал над Марией бедной:

И образ узницы младой,

Тоской измученный и бледный,

Но светлый чистой красотой.

 

И непорочность, и стыдливость

На девственном ее челе,

И безутешная тоскливость

По милой и родной земле.

 

Ее молитва пред иконой,

Чтобы от гибели и зла

Небес царица обороной

И огражденьем ей была,-

 

Все понял он! Ему не ново

И вчуже сознавать печаль,

И пояснять нам слово в слово

Сердечной повести скрижаль.

 

Марии девственные слезы

Как чистый жемчуг он собрал

И свежий кипарис, и розы

В венок посмертный он связал.

 

Но вместе и Заремы гневной

Любил он ревность, страстный пыл

И отголосок задушевный

В себе их воплям находил.

 

И в нем борьба страстей кипела,

Душа и в нем от юных лет

Страдала, плакала и пела,

И под грозой созрел поэт.

 

Он передал нам вещим словом

Все впечатления свои,

Все, что прозрел он за покровом,

Который скрыл былые дни.

 

Тень и его здесь грустно бродит,

И он, наш Данте молодой,

И нас по царству теней водит,

Даруя образ им живой.

 

Под плеск фонтана сладкозвучный

Здесь плачется его напев.

И он - сопутник неразлучный

Младых бахчисарайских дев.

 

1867

 

Береза

 

Средь избранных дерев - береза

Не поэтически глядит;

Но в ней - душе родная проза

Живым наречьем говорит.

 

Милей всех песней сладкозвучных -

От ближних радостная весть,

Хоть пара строк собственноручных,

Где сердцу много что прочесть.

 

Почтовый фактор - на чужбине

Нам всем приятель дорогой;

В лесу он просек, ключ - в пустыне,

Нам проводник в стране чужой.

 

Из нас кто мог бы хладнокровно

Завидеть русское клеймо?

Нам здесь и ты, береза, словно

От милой матери письмо.

 

1855

 

* * *

 

Бесконечная Россия

Словно вечность на земле!

Едешь, едешь, едешь, едешь,

Дни и версты нипочем!

Тонут время и пространство

В необъятности твоей.

 

Степь широко на просторе

Поперек и вдоль лежит,

Словно огненное море

Зноем пышет и палит.

 

Цепенеет воздух сжатый,

Не пахнет на душный день

С неба ветерок крылатый,

Ни прохладной тучки тень.

 

Небеса, как купол медный,

Раскалились. Степь гола;

Кое–где пред хатой бедной

Сохнет бедная ветла.

 

С кровли аист долгоногой

Смотрит, верный домосед;

Добрый друг семьи убогой,

Он хранит ее от бед.

 

Шагом, с важностью спокойной

Тащут тяжести волы;

Пыль метет метелью знойной,

Вьюгой огненной золы.

 

Как разбитые палатки

На распутии племен —

Вот курганы, вот загадки

Неразгаданных времен.

 

Пусто всё, однообразно,

Словно замер жизни дух;

Мысль и чувство дремлют праздно,

Голодают взор и слух.

 

Грустно! Но ты грусти этой

Не порочь и не злословь:

От нее в душе согретой

Свято теплится любовь.

 

Степи голые, немые,

Всё же вам и песнь, и честь!

Всё вы — матушка–Россия,

Какова она ни есть!

 

Сентябрь 1868

 

Бессонница

 

В тоске бессонницы, средь тишины ночной,

Как раздражителен часов докучный бой.

Как молотом кузнец стучит по наковальной,

Так каждый их удар, тяжелый и печальный,

По сердцу моему однообразно бьет,

И с каждым боем всё тоска моя растет.

Часы, «глагол времен, металла звон» надгробный,

Чего вы от меня с настойчивостью злобной

Хотите? Дайте мне забыться. Я устал.

Кукушки вдоволь я намеков насчитал.

Я знаю и без вас, что время мимолетно;

Безостановочно оно, бесповоротно;

Тем лучше! И кому, в ком здравый разум есть,

Охота бы пришла жизнь сызнова прочесть?

Но, скучные часы моей бессонной пытки,

В движениях своих куда как вы не прытки,

И, словно гирями крыло обременя,

Вы тащитесь по мне, царапая меня.

И сколько диких дум, бессмысленных, несвязных,

Чудовищных картин, видений безобразных,

То вынырнув из тьмы, то погружаясь в тьму,

Мерещится глазам и грезится уму!

Грудь давит темный страх и бешеная злоба,

Когда змеи ночной бездонная утроба

За часом час начнет прожорливо глотать,

А сна на жаркий одр не сходит благодать.

Тоска бессонницы, ты мне давно знакома;

Но всё мне невтерпеж твой гнет, твоя истома,

Как будто в первый раз мне изменяет сон,

И крепко-накрепко был застрахован он;

Как будто по ночам бессонным не в привычку

Томительных часов мне слушать перекличку;

Как будто я и впрямь на всероссийский лад

Спать богатырским сном всегда и всюду рад,

И только головой подушку чуть пригрею -

Уж с Храповицким речь затягивать умею.

 

Битва жизни

 

Когда припомню я и жизнь, и всё былое,

Рисуется мне жизнь - как поле боевое,

Обложенное всё рядами мертвых тел,

Средь коих я один как чудом уцелел.

Дружиной бодрою, отважной молодежью

Мы рано вышли все в поход, на волю божью.

У каждого был жезл фельдмаршальский в суме,

У каждого - своя победа на уме,

У каждого - свои надежды, цель и радость;

Доверчиво судьбу опрашивала младость.

Но скоро ворвалась смерть в юный наш отряд.

Сплошной сомкнули мы разорванный свой ряд

И, скорбью помянув утраченного брата,

Самонадеянно, удалые ребята

И каждый о себе беспечный, шли вперед,

Бегом - на крутизну, потоком - вплавь и вброд.

Мы песнью боевой весь воздух оглашали.

Задачи бытия восторженно решали

Горячие сердца и смелые умы.

Но полдень наступил, и оглянулись мы:

Уж многих наших нет, и лучших нет из братии;

Смерть выхватила их из дружеских объятий

Внезапно, в золотой поре цветущих сил,

Когда их зрелый дух так плодороден был!

Тут робкий взгляд - вперед и на себя - печальный

Вперили мы: хладел тот пыл первоначальный,

Которым наша грудь кипела, а наш ум

Насытиться не мог в тревоге смелых дум.

Стал небосклон темней и путь как будто _у_же,

В угасших днях друзей и наши гасли вчуже;

А всё еще редел, простреленный насквозь,

Строй - некогда стена, теперь - разбитый врозь.

Когда же зорю мы пробили в час молитвы,

Нас налицо два-три сошлись на поле битвы.

Стал недочет и в тех, оставшихся... Поздней

Оплакивал один я всех моих друзей.

 

Битый пес

 

Пес лаял на воров; пса утром отодрали -

За то, что лаем смел встревожить барский сон.

Пес спал в другую ночь; дом воры обокрали:

Отодран пес за то, зачем не лаял он.

 

Благословенный плод проклятого терпенья...

 

Благословенный плод проклятого терпенья

За цену сходную он отдает в печать;

Но, к большей верности, зачем не досказать:

За цену, сходную с достоинством творенья.

 

Босфор

 

У меня под окном, темной ночью и днем,

Вечно возишься ты, беспокойное море;

Не уляжешься ты, и, с собою в борьбе,

Словно тесно тебе на свободном просторе.

 

О, шуми и бушуй, пой и плачь, и тоскуй,

Своенравный сосед, безумолкное море!

Наглядеться мне дай, мне наслушаться дай,

Как играешь волной, как ты мыкаешь горе.

 

Всё в тебе я люблю. Жадным слухом ловлю

Твой протяжный распев, волн дробящихся грохот,

И подводный твой гул, и твой плеск, и твой рев,

И твой жалобный стон, и твой бешеный хохот.

 

Глаз с тебя не свожу, за волнами слежу;

Тишь лежит ли на них, нежно веет ли с юга,—

Все слились в бирюзу; но, почуя грозу,

Что с полночи летит,— почернеют с испуга.

 

Всё сильней их испуг, и запрыгают вдруг,

Как стада диких коз по горам и стремнинам;

Ветер роет волну, ветер мечет волну,

И беснуется он по кипящим пучинам.

 

Но вот буйный уснул; волн смирился разгул,

Только шаткая зыбь всё еще бродит, бродит;

Море вздрогнет порой — как усталый больной,

Облегчившись от мук, дух с трудом переводит.

 

Каждый день, каждый час новым зрелищем нас

Манит в чудную даль голубая равнина:

Там, в пространстве пустом, в углубленьи морском,

Всё — приманка глазам, каждый образ — картина.

 

Паруса распустив, как легок и красив

Двух стихий властелин, величавый и гибкий,

Бриг несется — орлом средь воздушных равнин,

Змий морской — он скользит по поверхности зыбкой.

 

Закоптив неба свод, вот валит пароход,

По покорным волнам он стучит и колотит;

Огнедышащий кит, море он кипятит,

Бой огромных колес волны в брызги молотит.

 

Не под тенью густой,— над прозрачной волной

Собирается птиц среброперая стая;

Все кружат на лету; то махнут в высоту,

То, спустившись, нырнут, грустный крик испуская.

 

От прилива судов со всемирных концов

Площадь моря кипит многолюдным базаром;

Здесь и север, и юг, запад здесь и восток —

Все приносят оброк разнородным товаром.

 

Вот снуют здесь и там — против волн, по волнам,

Челноки, каики вереницей проворной;

Лиц, одежд пестрота; всех отродий цвета,

Кож людских образцы: белой, смуглой и черной.

 

Но на лоно земли сон и мрак уж сошли;

Только море не спит и рыбак с ним не праздный;

Там на лодках, в тени, загорелись огни;

Опоясалась ночь словно нитью алмазной.

 

Нет пространству границ! Мыслью падаешь ниц —

И мила эта даль, и страшна бесконечность!

И в единый символ, и в единый глагол

Совмещается нам — скоротечность и вечность.

 

Море, с первого дня ты пленило меня!

Как полюбишь тебя — разлюбить нет уж силы;

Опостылит земля — и леса, и поля,

Прежде милые нам, после нам уж не милы;

 

Нужны нам: звучный плеск, разноцветный твой блеск,

Твой прибой и отбой, твой простор и свобода;

Ты природы душа! Как ни будь хороша,—

Где нет жизни твоей — там бездушна природа!

 

1849

 

Брайтон

 

Сошел на Брайтон мир глубокий,

И, утомившись битвой дня,

Спят люди, нужды и пороки,

И только моря гул широкий

Во тьме доходит до меня.

 

О чем ты, море, так тоскуешь?

О чем рыданий грудь полна?

Ты с тишиной ночной враждуешь,

Ты рвешься, вопишь, негодуешь,

На ложе мечешься без сна.

 

Красноречивы и могучи

Земли и неба голоса,

Когда в огнях грохочут тучи

И с бурей, полные созвучий,

Перекликаются леса.

 

Но всё, о море! всё ничтожно

Пред жалобой твоей ночной,

Когда смутишься вдруг тревожно

И зарыдаешь так, что можно

Всю душу выплакать с тобой.

 

1838

 

* * *

 

Булгарин — вот поляк примерный,

В нем истинных сарматов кровь:

Смотрите, как в груди сей верной

Хитра к отечеству любовь.

То мало, что из злобы к русским,

Хоть от природы трусоват,

Ходил он под орлом французским

И в битвах жизни был не рад.

Патриотический предатель,

Расстрига, самозванец сей —

Уже не воин, а писатель,

Уж русский, к сраму наших дней.

Двойной присягою играя,

Подлец в двойную цель попал:

Он Польшу спас от негодяя

И русских братством запятнал.

 

1831

 

Булгарин, убедись, что брань его не жалит,...

 

Булгарин, убедись, что брань его не жалит,

Переменил теперь и тактику и речь:

Чтоб Грибоедова упечь,

Он Грибоедова в своем журнале хвалит.

Врагов своих не мог он фонарем прижечь,

То хоть надеется, что, подслужась, обсалит.

 

1824-1825

 

Быль

 

Был древний храм готического зданья,

Обитель сов, унынья и молчанья.

Узрел его художник молодой,

Постиг умом обилье средств, в нем скрытых,

Сломал ряд стен, уж временем подрытых,

И, чародей, испытанной рукой

На груде их, из их развалин новый

Чертог воздвиг. Величье, простота,

Искусство, вкус, красивость, чистота

Дивят глаза, и зодчий... Но суровый

Закон судьбы свершился и над ним.

Так решено: на всех не угодим!

И зодчий наш, причастный вечной славы,

Не избежал хулителей трудов.

Враги нашлись; но где ж? - в семействе сов.

Из теплых гнезд изгнанники, в дубравы

Они с стыдом пустились, и в дуплах,

В досаде злой, в остервененье диком,

Совиный их ночной ареопаг

Труд зодчего позорил дерзким криком.

 

Быль в преисподнуй

 

«Кто там стучится в дверь? -

Воскликнул Сатана. - Мне недосуг теперь!»

- «Се я, певец ночей, шахматно-пегий гений,

Бибрис! Меня занес к вам в полночь ветр осенний,

Погреться дайте мне, слезит дождь в уши мне!»

- «Что врешь ты за сумбур? Кто ты? Тебя не знают!»

- «Ага! Здесь, видно, так, как и на той стране, -

Покойник говорит, - меня не понимают!»

 

1810

 

Быль, которая сбудется

 

Когда Красовского пресекла парка годы,

Того Красовского, который в жизни сам

Был паркою ума и мыслящей свободы,

Побрел он на покой к _Нелепости_ во храм.

«Кто ты? - кричат ему привратники святыни,

_Невежество_ и _Ханжество_. -

Яви! чем заслужил признательность богини?

Твой чин? Твой формуляр? Занятья? Мастерство?

Ответствуй перед нами!»

- «Я при Голицыне был цензор!» - молвил он.

И вдруг пред ним чета кладет земной поклон,

И двери растворились сами!

 

* * *

 

В воспоминаниях ищу я вдохновенья,

Одною памятью живу я наизусть,

И радости мои не чужды сожаленья,

И мне отрадою моя бывает грусть.

 

Жизнь мысли в нынешнем; а сердца жизнь в минувшем,

Средь битвы я один из братьев уцелел:

Кругом умолкнул бой, и на поле уснувшем

Я занят набожно прибраньем братских тел.

 

Хоть мертвые, но мне они живые братья:

Их жизнь во мне, их дней я пасмурный закат,

И ждут они, чтоб в их загробные объятья

Припал их старый друг, их запоздавший брат.

 

1877

 

В двух дюжинах поэм воспевший предков сечи...

 

В двух дюжинах поэм воспевший предков сечи,

Глаголом ни стиха наш лирик не убил.

Как жалко мне, что он частей и прочих речи,

Как и глаголы, не щадил.

 

1810

 

* * *

 

В каких лесах, в какой долине,

В часы вечерней тишины,

Задумчиво ты бродишь ныне

Под светлым сумраком луны?

 

Кто сердце мыслью потаенной,

Кто прелестью твоей мечты?

Кого на одр уединенный

С зарею призываешь ты?

 

Чей голос слышишь ты в журчанье

Ручья, бегущего с холмов,

В таинственном лесов молчанье,

В шептаньи легких ветерков?

 

Кто первым чувством пробужденья,

Последней тайной перед сном?

Чье имя беглый след смущенья

Наводит на лице твоем?

 

Кто и в отсутствии далеком

Присутствен сердцу одному?

Кого в борьбе с жестоким роком

Зовешь к спасенью своему?

 

Чей образ на душе остылой

Погаснет с пламенем в крови,

С последней жизненною силой,

С последней ласкою любви?

 

Важное открытие

 

Я знал давно, что подл Фиглярин,

Что он поляк и русский сплошь,

Что завтра будет он татарин,

Когда б за то ему дать грош;

Я знал, что пошлый он писатель,

Что усыпляет он с двух строк,

Что он доносчик, и предатель,

И мелкотравчатый Видок;

Что на все мерзости он падок,

Что совесть в нем - истертый знак,

Что он душой и рожей гадок,

Но я не знал, что он дурак.

Теперь и в том я убедился:

Улика важная. Нахал,

Спасибо, сам проговорился

И в глупости расписку дал.

Сказал я как-то мимоходом,

И разве в бровь, не прямо в глаз,

Что между авторским народом

Шпионы завелись у нас;

Что там, где им изменит сила

С лица на недруга напасть,

Они к нему подходят с тыла

И за собою тащат в часть;

Что страшен их не бой журнальный,

Но что они опасны нам,

Когда жандарм или квартальный

В их эпиграммах пополам.

Ему смолчать бы, как смолчали

Другие, закусив язык.

Не все ж бы тотчас угадали,

Кто целью был моих улик.

Но он не вытерпел, _ответил_

И сдуру ясно доказал,

Что хоть в кого бы я ни метил,

А прямо в лоб ему попал.

 

1845

 

* * *

 

Василий Львович милый! здравствуй!

Я бью челом на новый год!

Веселье, мир с тобою царствуй,

Подагру черт пусть поберет.

Пусть смотрят на тебя красотки

Как за двадцать смотрели лет,

И говорят — на зов твой ходки —

Что не стареется поэт.

Пусть цедится рукою Вакха

В бокал твой лучший виноград,

И будешь пить с Толстым1 без страха,

Что за плечами Гиппократ.

Пусть Феб умножит в двадцать первый

На рифмы у тебя расход,

И кляп наложится Минервой

Всем русским Вральманам на рот.

Пусть Вестник, будто бы Европы,

По–европейски говорит,

И разных глупостей потопы

Рассудка солнце осушит.

Пусть нашим ценсорам дозволят

Дозволить мысли вход в печать;

Пусть баре варварства не холят

И не невежничает знать.

Будь в этот год, другим не равный:

Все наши умники умны,

Менандры невские забавны,

А Еврипиды не смешны,

Исправники в судах исправны,

Полковники не палачи,

Министры не самодержавны,

А стражи света не сычи.

Пусть щук поболе народится,

Чтоб не дремали караси;

Пусть белых негров прекратится

Продажа на святой Руси.

Но как ни будь и в слове прыток,

Всего нельзя спустить с пера;

Будь в этот год нам в зле убыток

И прибыль в бюджете добра.

 

1820

 

Вевейская рябина

 

1

 

Я отыскал свою рябину,

Которой песнь я посвятил,

С которой русскую кручину

Здесь на чужбине я делил.

 

В нарядном красном сарафане,

Под блеском солнечного дня,

Еще пышней, еще румяней

Глядит красавица моя.

 

Радушно-ласковым приветом

Мы молча обменялись с ней;

Красуясь пред своим поэтом,

С гостеприимством прежних дней,

 

И чем богата, тем и рада,

Спешит землячка мне поднесть

Кисть нам родного винограда,

Родных садов живую весть.

 

А я принес в ее поляны

Года увядшие мои,

И скорби новые, и раны

Незаживающей души.

 

2

 

Когда же на земле простынет

Мой след в молчанье гробовом

И время в сумрак отодвинет

То, что своим теперь зовем,

 

Не всё ж волной своей мятежной

Затопит быстрых дней поток,

Хоть в сердце ближних дружбой нежной

Мне отведется уголок.

 

В весельях юности беспечной

Подчас на самый светлый день

Тайком из глубины сердечной

Находит облачная тень.

 

В те дни, возлюбленная внучка,

Когда хандра на ум найдет

И память обо мне, как тучка,

По небу твоему мелькнет -

 

Быть может, думою печальной

Прогулку нашу вспомнишь ты,

И Леман яхонтно-зерцальный,

И разноцветных гор хребты,

 

Красивой осени картину,

Лазурь небес и облака,

Мою заветную рябину,

А с ней и деда-старика.

 

1864

 

Венеция

 

Город чудный, чресполосный -

Суша, море по клочкам, -

Безлошадный, бесколесный,

Город - рознь всем городам!

Пешеходу для прогулки

Сотни мостиков сочтешь;

Переулки, закоулки, -

В их мытарствах пропадешь.

 

Вместо улиц - коридоры,

Где народ валит гуськом,

Зданья - мраморные горы,

Изваянные резцом.

Здесь - прозрачные дороги,

И в их почве голубой

Отражаются чертоги,

Строя город под водой.

 

Экипажи - точно гробы,

Кучера - одни гребцы.

Рядом - грязные трущобы

И роскошные дворцы.

Нищеты, великолепья

Изумительная смесь;

Злато, мрамор и отрепья:

Падшей славы скорбь и спесь]

 

Здесь живое населенье

Меди, мрамора, картин,

И прошло их поколенье

Сквозь грозу и мрак годин.

Живо здесь бессмертьем славы

Племя светлых сограждан:

Сансовино величавый,

Тинторетто, Тициан,

 

Жиордано, Порденоне,

Гвидо-Рени, Веронез, -

Мир, зачавшийся в их лоне,

При австрийцах не исчез.

Торжествуя над веками

И над злобною враждой,

Он цветет еще пред нами

Всемогущей красотой.

 

Здесь лишь статуи да бюсты

Жизнь домашнюю ведут;

Люди - их жилища пусты -

Все на площади живут.

Эта площадь - их казино,

Вечный раут круглый год:

Убрал залу Сансовино,

Крыша ей - небесный свод.

 

Здесь с факином правнук дожа,

Здесь красавиц рой блестит,

Взглядом нежа и тревожа

Двор подвластных волокит.

Вот аббат в мантилье черной,

В нем минувший быт и век;

Словно вышел из уборной

Принчипессы - имярек.

 

В круглой шляпке, с водоноской

Черноглазая краса;

Из-под шляпки черным лоском

Блещет тучная коса.

Здесь разносчиков ватага,

Разной дряни торгаши,

И что шаг - то побродяга,

Промышляющий гроши.

 

Тенор здесь хрипит рулады,

Там скрипит скрипач слепой

Так, что все оглохнуть рады,

Только б дать ушам покой.

Кофе пьют, едят _сорбети_

И, свою балуя лень,

Юга сч_а_стливые дети

Так проводят праздный день.

 

Здесь, как в пестром маскараде,

Разноцветный караван;

Весь восток в своем наряде:

Грек - накинув долиман,

Турок - феску нахлобуча,

И средь лиц из разных стран

Голубей привольных куча,

А тем паче англичан.

 

Все они несут под мышкой

Целый пук карандашей,

Телескоп с дорожной книжкой,

Проверяя всё по ней.

Дай им волю - и в Сан-Марко

Впишут, не жалея стен,

Святотатственно и марко

Длинный ряд своих имен.

 

Если ж при ночном светиле

Окуется серебром

Базилика, Кампаниле

И дворец, почивший сном,

И крылатый лев заблещет,

И спросонья, при луне,

Он крылами затрепещет,

Мчась в воздушной вышине,

 

И весь этот край лагунный,

Весь волшебный этот мир

Облечется ночью лунной

В злато, жемчуг и сафир;

Пред картиной этой чудной

Цепенеют глаз и ум -

И, тревоги многолюдной

Позабыв поток и шум,

 

Ты душой уединишься!

Весь ты зренье и любовь,

Ты глядишь и заглядишься,

И глядеть всё хочешь вновь,

И, всем прочим не в обиду, -

Красоту столиц земных,

Златовласую Киприду,

Дочь потоков голубых,

 

Приласкаешь, приголубишь

Мыслью, чувством и мечтой,

И Венецию полюбишь

Без ума и всей душой.

Но одно здесь спорит резко

С красотою здешних мест:

Наложил лихой тедеско

На Венецию арест.

 

Здесь, где дожей память славит

Вековечная молва,

Тут пятой Горшковский давит

Цепью скованного льва;

Он и скованный сатрапу

Страшен. Всё в испуге ждет:

Не подымет ли он лапу?

Гривой грозно ль не тряхнет?

 

1853

 

Весеннее

 

По зыбким, белым облакам

Горят пылающие розы;

Денницы утренние слезы

Блестят, как жемчуг, по лугам,

И с пышной липы и березы

Душистый веет фимиам!

 

Разлитое струями злато

Волнуется на теме гор;

Садов богини верный двор,

Зефиров легких рой крылатый

Летит на сотканный ковер

Рукою Флоры тароватой!

 

Настал любви условный час,

Час упоений, час желаний;

Спи, Аргус, под крылом мечтаний!

Не открывай, ревнивец, глаз!

Красавицы! Звезда свиданий,

Звезда Венеры будит вас!

 

Оставь ты одр уединенный,

Услышь, о Дафна, друга зов,

Накинь свой утренний покров

И матери непробужденной

Оставь неблагосклонный кров,

Восторгами не освященный!

 

Приди ко мне! Нас в рощах ждет

Под сень таинственного свода

Теперь и нега, и свобода!

Птиц ожил хор и шепот вод,

И для любви сама природа

От сна, о Дафна, восстает!

 

1815

 

Вечер

 

Прелестный вечер! В сладком обаянье

Душа притихла, словно в чудном сне.

И небеса в безоблачном сиянье,

И вся земля почила в тишине.

 

Куда б глаза пытливо ни смотрели,

Таинственной завесой мир одет,

Слух звука ждет - но звуки онемели;

Движенья ищет взор - движенья нет.

 

Не дрогнет лист, не зарябится влага,

Ие проскользнет воздушная струя;

Всё тишь!.. Как будто в пресыщенье блага

Жизнь замерла и не слыхать ея.

 

Но в видимом бездейственном покое

Не истощенье сил, не мертвый сон:

Присущны здесь и таинство живое,

И стройного могущества закон.

 

И молча жизнь кругом благоухает,

И в неподвижной красоте своей

Прохладный вечер молча расточает

Поэзию без звуков, без речей.

 

И в этот час, когда, в тени немея,

Всё, притаясь, глубокий мир хранит

И тихий ангел, крыльями чуть вея,

Землей любуясь, медленно парит, -

 

Природа вся цветет, красуясь пышно,

И, нас склоня к мечтам и забытью,

Передает незримо и неслышно

Нам всю любовь и душу всю свою.

 

1861

 

Вечер в Ницце

 

По взморью я люблю один бродить, глазея.

Особенно мила мне тихая пора,

Когда сгорает день, великолепно рдея

Под пурпурным огнем небесного костра.

 

Уж замер гам толпы, шум жизни, визг шарманок,

Пустеет берег: он очищен, он заснул;

И пеших англичан, и конных англичанок

Последний караван уж в город повернул,

 

В прозрачном сумраке всё постепенно тонет,

Утих мятежных волн междоусобный бой;

И только изредка чуть вздрогнет, чуть простонет

За зыбью зыбь, волна за сонною волной.

 

Куда рассеянно ни поведу глазами,

Везде волшебный ряд пленительных картин:

Там берег Франции красуется горами

И выпуклой резьбой узорчатых вершин.

 

На оконечности приморского изгиба,

Где каменная грудь дает отпор волнам,

Вот свой маяк зажгла красивая Антиба -

В пустыне столб огня кочующим пловцам,

 

И здесь ему в ответ святого Иоанна

Маяк вонзил во тьму свой пламень подвижной -

То вспыхнет молнией из дальнего тумана,

То пропадет из глаз падучею звездой.

 

Так манит нас звезда надежды, то светлея,

То спрятавшись от нас, то улыбаясь вновь;

Так дева робкая, пред юношей краснея,

Желает выразить и скрыть свою любовь.

 

1859

 

Вечер на Волге

 

Дыханье вечера долину освежило,

Благоухает древ трепещущая сень,

И яркое светило,

Спустившись в недра вод, уже переступило

Пылающих небес последнюю ступень.

Повсюду разлилось священное молчанье;

Почило на волнах

Игривых ветров трепетанье,

И скатерть синих вод сровнялась в берегах.

Чья кисть, соперница природы,

О Волга, рек краса, тебя изобразит?

Кто в облачной дали конец тебе прозрит?

С лазурной высотой твои сровнялись воды,

И пораженный взор, оцепенев, стоит

Над влажною равниной;

Иль, увлекаемый окрестного картиной,

Он бродит по твоим красивым берегам:

Здесь темный ряд лесов под ризою туманов,

Гряда воздушная синеющих курганов,

Вдали громада сел, лежащих по горам,

Луга, платящие дань злачную стадам,

Поля, одетые волнующимся златом, -

И взор теряется с прибережных вершин

В разнообразии богатом

Очаровательных картин.

Но вдруг перед собой зрю новое явленье:

Плывущим островам подобяся, вдали

Огромные суда в медлительном паренье

Несут по лону вод сокровища земли;

Их крылья смелые по воздуху белеют,

Их мачты, как в водах бродящий лес, темнеют.

Люблю в вечерний час. очарованья полн,

Прислушивать, о Волга величава!

Глас поэтический твоих священных волн;

В них отзывается России древней слава.

Или, покинув брег, люблю гнать резвый челн

По ропотным твоим зыбям - и, сердцем весел,

Под шумом дружных весел,

Забывшись, наяву один дремать в мечтах.

Поэзии сынам твои знакомы воды!

И музы на твоих прохладных берегах,

В шумящих тростниках,

В час утренней свободы,

С цевницами в руках

Водили хороводы

Со стаей нимф младых;

И отзыв гор крутых,

И вековые своды

Встревоженных дубрав

Их песнями звучали

И звонкий глас забав

Окрест передавали.

Державин, Нестор муз, и мудрый Карамзин,

И Дмитриев, харит счастливый обожатель,

Величья твоего певец-повествователь,

Тобой воспоены средь отческих долин.

Младое пенье их твой берег оглашало,

И слава их чиста, как вод твоих зерцало,

Когда глядится в них лазурный свод небес,

Безмолвной тишиной окован ближний лес

И резвый ветерок не шевелит струею.

Их гений мужествен, как гений вод твоих,

Когда гроза во тьме клубится над тобою

И пеною кипят громады волн седых;

Противник наглых бурь, он злобе их упорной

Смеется, опершись на брег, ему покорный;

Обширен их полет, как бег обширен твой;

Как ты, сверша свой путь, назначенный судьбой,

В пучину Каспия мчишь воды обновленны,

Так славные их дни, согражданам священны,

Сольются, круг сверша, с бессмертием в веках!

Но мне ли помышлять, но мне ли петь о славе?

Мой жребий: бег ручья в безвестных берегах,

Виющийся в дубраве!

Счастлив он, если мог цветы струей омыть,

И ропотом приятным

Младых любовников шаги остановить,

И сердце их склонить к мечтаньям благодатным.

 

1815

 

Во имя хартии, свободы...

 

Во имя хартии, свободы,

Всего, чего у нас nie ma,

Что у людей одной породы

Зовется: наших дней чума,

Сей табакеркой либеральной

Я нос ваш антифеодальный

Хочу потешить и почтить.

Вам нечего себя лечить;

Но впрок ее употребляйте,

Молю я вас самим Христом,

Набив гишпанским табаком,

Вы нюхать из нее давайте:

Всем староверческим носам

Невежественного раскола

И званья всякого и пола;

Всем двигающимся мощам

Сената, Английского клоба;

Всем губернаторам и виц,

Всем баричам в бегах из гроба

Иль из Обуховских больниц;

Всем представительным витиям

Всех предрассудков двух столиц;

Всем мелкотравчатым Батыям,

Крещеным нехристям; врагам

Завоеваний мысли смелой;

Друзьям привычки закоснелой:

Всем Траверсе по письменам

И всем Антонским по Совету;

Всем государственным совам,

Хранящим злость к дневному свету,

Всем государственным столбам

Одервенелым в министерстве;

Всем государственным чинам,

Обабившимся в кавалерстве

И помрачившихся в звездах;

Всем государственным лакеям;

Всем первоклассным фалалеям

На государственных местах.

Попробуйте. Благим влияньем

Свершится чудо, может быть:

Авось удастся осветить,

Авось целительным чиханьем

Удастся их очистить мозг,

Который страх как сух и плоск

И страх как завалился сором.

Вы, кои мозговым запором

Совсем утратили чутье

И онемевшее бытье

Волочите под приговором

Судьбы, не слушающей нас:

О, отчихните в добрый час

Всю дрянь, что накопилась в вас,

И мы вам «Здравствуй!» грянем хором.

 

1820

 

Воли не давай рукам

 

Воли не давай рукам! -

Говорили наши предки;

Изменяли тем словам

Лишь тогда, как стрелы метки

Посылали в грудь врагам.

 

Мы смеемся старикам,

Мы не просим их советов;

По Парнасу, по судам,

От архонтов до поэтов,

Волю все дают рукам.

 

Волю беглым дав рукам,

Карп стихи, как сено, косит,

Пальцы с ртутью пополам,

В голове зато лишь носит

Он свинец на горе нам.

 

Загляни к Фемиде в храм:

Пусть слепа, да руки зрячи;

Знает вес давать вескам:

Гладит тех, с кого ждет дачи,

Бедных бьет же по рукам.

 

Но не всё ж злословить нам,

Живо в памяти народной,

Как в сенате, в страх врагам,

Долгоруков благородный

Смело волю дал рукам.

 

Мой Пегас под стать ослам,

Крыльев нет, не та замашка;

Жмут оглобли по бокам,

Лишь лягается бедняжка,

Крепко прибранный к рукам.

 

* * *

 

Вписавшись в цех зоилов строгих,

Будь и к себе ты судия.

Жуковский1 пишет для немногих,

А ты для одного себя.

 

Январь 1819

 

Всё в скорбь мне и во вред. Всё в общем заговоре...

 

Всё в скорбь мне и во вред. Всё в общем заговоре

Мне силится вредить и нанести мне горе.

Сдается, что судьбой я отдан с давних пор

Ее чиновникам под мелочной надзор,

Что каждому из них особым порученьем

Дано за мной следить и с злобным ухищреньем,

Чего б ни пожелал, что делать ни начну,

Всё мне в беду зачесть иль ставить мне в вину.

От сих лазутчиков, усердных и прилежных,

Невидимых всегда и всюду неизбежных,

Укрыться не могу: их тяжкая рука,

То явно, то в тиши таясь, исподтишка,

Царапиной, щелчком или ударом грома, -

Мне чуется во всем и на людях, и дома,

Где с глазу на глаз я с собой назаперти

Хотел бы в самого себя от них уйти.

Иль я игрок плохой, иль жизнь игра плохая,

Но всё я в дураках, внаклад себе играя,

То в картах _синглетон_, то на бильярде _кикс_.

Так к лучшему идет всё в лучшем нашем мире,

Где для меня успех - всё неизвестный _х_,

А неудача сплошь - как _дважды два четыре_.

 

1863

 

Всё грустно, всё грустней, час от часу тяжелей,...

 

Всё грустно, всё грустней, час от часу тяжелей,

Час от часу на жизнь темней ложится мгла,

На жизнь, где нет тебя, на жизнь, где ты доселе

Любимых дум моих святая цель была.

Всё повод мне к слезам, все впечатленья полны

Тобой, одной тобой: подъятые тоской,

Теснятся ли к груди воспоминаний волны -

Всё образ твой, всё ты, всё ты передо мной,

Ты, неотступно ты! Грядущего ли даль

Откроется глазам пустынею безбрежной -

Ты там уж ждешь меня с тоскою безнадежной;

Пророчески тебя и в будущем мне жаль.

 

1835

 

* * *

 

Все сверстники мои давно уж на покое,

И младшие давно сошли уж на покой:

Зачем же я один несу ярмо земное,

Забытый каторжник на каторге земной?

 

Не я ли искупил ценой страданий многих

Всё, чем пред промыслом я быть виновным мог?

Иль только для меня своих законов строгих

Не властен отменить злопамятливый бог?

 

1872, Царское Село

 

Всякой на свой покрой

 

Портных у нас в столице много,

Все моде следуют одной:

Шьют ровной, кажется, иглой,

Но видишь, всматриваясь строго,

Что каждый шьет на свой покрой.

 

Портными нас всех можно счислить:

Покрой у каждого есть свой,

И тот, кто мастер сам плохой,

Других принудить хочет мыслить

И поступать на свой покрой.

 

Дай бог покойнику здоровье!

Вольтер чудесный был портной:

В стихах, записочке простой,

В ксторье, в сказках, в богословье

Везде найдешь его покрой.

 

Уча, нас комик забавляет:

Денис тому пример живой;

Но Вралькин сам себе большой,

И на смех прочим одевает

Он Талию на свой покрой.

 

Старик Федул, муж правил строгих,

Быть хочет в доме головой;

Жена пред ним равна с травой,

Но голове, не хуже многих,

Наряды шьет на свой покрой.

 

Язык наш был кафтан тяжелый

И слишком пахнул стариной;

Дал Карамзин покрой иной.

Пускай ворчат себе расколы!

Все приняли его покрой.

 

Пускай баллады - бабьи сказки,

Пусть черт качает в них горой;

Но в них я вижу слог живой,

Воображенье, чувство, краски, -

Люблю Жуковского покрой.

 

Пусть мне дурачество с любовью

Дурацкий шьют колпак порой;

Лишь парк бы только причет злой

Не торопился по условью

Убрать меня на свой покрой!

 

Выдержка

 

Мой ум - колода карт. «Вот вздор!

Но, знать, не первого разбора!» -

Прибавит, в виде приговора,

Журнальной партьи _матадор_.

Вам, господа, и книги в руки!

Но, с вашей легкой мне руки,

Спасибо вам, могу от скуки

Играть в _носки_ и в _дураки_.

 

В моей колоде по мастям

Рассортированы все люди:

Сдаю я желуди, иль _жлуди_,

По вислоухим игрокам;

Есть _бубны_ - славным за горами;

Вскрываю _вины_ для друзей;

Живоусопшими творцами

Я вдоволь лакомлю _червей_.

 

На выдержку ль играть начну,

Трещит _банк_ глупостей союзных,

И банкомет, из самых грузных,

Не усидит, когда загну;

Сменяются, берут с испуга

Вновь дольщиков в игру свою...

Бог помощь им топить друг друга,

А я их гуртом всех топлю.

 

Что мысли? Выдержки ума! -

А у кого задержки в этом? -

Тот засдается, век с лабетом

В игре и речи и письма;

Какой ни сделает попытки,

А глупость срежет на просак!

Он проиграется до нитки

И выйдет начисто дурак.

 

Вот партьи дамской игрочки,

Друзья, два бедные Макара:

На них от каждого удара

Валятся шишки и щелчки;

Один, с поблекшими цветами,

С _последней жертвой_, на мель стал;

Тот мелом, белыми стихами,

Вписал свой проигрыш в журнал.

 

Игра честей в большом ходу,

В нее играть не всем здорово:

Играя на честн_о_е слово,

Как раз наскочишь на беду.

Тот ставит свечку злому духу,

Впрок не пойдет того казна,

Кто легкоумье ловит в _муху_,

Чтоб делать из нее слона.

 

Не суйтеся к большим тузам,

Вы мне под пару недоростки;

Игрушки кошке, мышке слезки -

Давно твердит рассудок нам;

Поищем по себе игорку,

Да игроков под нашу масть:

Кто не по силам лезет в _горку_,

Тот может и впросак попасть.

 

А как играть тому сплеча,

Кто заручился у фортуны;

Он лука натяни все струны

И бей все взятки сгоряча.

Другой ведет расчет, и строгий,

Но за бессчетных счастье бог,

И там, где умный _выйграл ноги_,

Там дурачок всех срезал с ног.

 

Бедняк, дурак и нам с руки,

Заброшенный в народной давке,

У счастья и у всех в отставке,

Клим разве мог играть в _плевки_;

Теперь он стер успехов губкой

Всё, чем обчелся в старину,

В игре коммерческой с прикупкой

Он вскрыл удачно на жену.

 

Друзья! Кто хочет быть умен,

Тот по пословице поступит:

Продаст он книги, карты купит;

Так древле нажил ум Семен.

Ум в картах - соглашусь охотно!

В ученом мире видим сплошь:

Дом книгами набит, и плотно,

Да карт не сыщешь ни на грош.

 

Памфил, пустая голова!

Ты игроком себя не числи:

Не вскроешь ты на козырь мысли,

Как ни тасуй себе слова.

Не такова твоя порода,

Игрой ты не убьешь бобра:

Твой ум и полная колода,

Я знаю, но не карт игра.

 

Год Новый встретя с беспристрастьем,...

 

Год Новый встретя с беспристрастьем,

Как день всем прочим дням под стать,

Вас с Новым годом, с новым счастьем

Я не намерен поздравлять,

 

Я счастью новому не верю;

Нет, счастье не случайный цвет:

Оно есть плод; ценю и мерю

Его я полнотою лет.

 

Оно растет и созревает

Не по часам, а по годам,

И тем святей благоухает,

Чем дольше присмотрелось нам.

 

Сроднясь с привычкою сердечной,

Нам счастье давностью милей;

Привычка в жизни скоротечной,

Она дает оседлость ей.

 

Привычка - русло, где спокойно,

Как волны, льются наши дни

И где всегда светло и стройно

Возобновляются они.

 

Нет счастья без привычки милой,

И в счастье верить мудрено,

Когда родных преданий силой

Не освещается оно.

 

Напрасно алчною тревогой

Мятется ненасытный свет;

Мы тесною идем дорогой:

Двум счастьям в жизни места нет.

 

Горжусь и радуюсь я вами,...

 

Горжусь и радуюсь я вами,

И словом - счастье для меня,

Что мы, сочувствуя сердцами,

Еще к тому же и родня.

 

Но вечно что-то закорючкой

Глядит в моей лихой судьбе:

В вас рад я любоваться внучкой,

Но деду я не рад в себе.

 

1865

 

Горы ночью

 

Морского берега стена сторожевая,

Дающая отбой бушующим волнам,

В лазурной глубине подошву омывая,

Ты гордую главу возносишь к облакам.

 

Рукой неведомой иссеченные горы,

С их своенравною и выпуклой резьбой!

Нельзя от них отвлечь вперившиеся взоры,

И мысль запугана их дикой красотой.

 

Здесь в грозной прелести могуществом и славой

Природа царствует с первоначальных дней;

Здесь стелется она твердыней величавой,

И кто помериться осмелился бы с ней?

 

Уж внятно, кажется, природа человеку

Сказала: здесь твоим наездам места нет,

Здесь бурям и орлам одним испокон веку

Раздолье и простор! А ты будь домосед.

 

Но смертный на земле есть гость неугомонный,

Природы-матери он непослушный сын;

Он с нею борется, и волей непреклонной

Он хочет матери быть полный властелин.

 

Крамольный сын, ее он вызывает к бою;

Смельчак, пробил ее он каменную грудь,

Утесам он сказал: раздвиньтесь предо мною

И прихотям моим свободный дайте путь!

 

И с русской удалью, татарски-беззаботно,

По страшным крутизнам во всю несемся прыть,

И смелый лозунг наш в сей скачке поворотной:

То be or not to be - иль быть, или не быть..

 

Здесь пропасть, там обрыв: всё трынь-трава,

всё сказки!

Валяй, ямщик, пока не разрешен вопрос:

Иль в море выскочим из скачущей коляски,

Иль лбом на всем скаку ударимся в утес!

 

1867

 

Графу М. А. Корфу

 

С родного очага судьбиной

Давно отрезанный ломоть,

Закабален я был чужбиной

И осужден в ней дни молоть.

 

Как ни мелю, всё по-пустому:

Не перемелется мука,

Одну мякину да солому

Сбирает нехотя рука.

 

Между собой всё так похоже:

День каждый завтрашнему дню

Передает одно и то же,

И ночи ночь - тоску свою.

 

Бессонница, как ведьма злая,

И с нею дочь ее, хандра,

Ночь напролет надоедая,

Торчат у праздного одра.

 

И вы здоровья, силы свежей,

Как я, пришли сюда искать:

В нас немощь и недуги те же,

И сна чужда нам благодать.

 

Кажись, выносим труд немалый,

Чтоб только сном глаза сомкнуть,

Читаем русские журналы,

А всё не можем мы заснуть.

 

Такая, знать, у нас натура,

Что ни подушки, ни тюфяк,

Ни русская литература

Не убаюкают никак.

 

Досадно, тяжело и больно;

Так горемычный часовой

Стоит и слышит, как привольно

Весь стан храпит во тьме ночной.

 

Посмотришь, все благополучно

Спят русским сном от русских книг;

От них мне до зевоты скучно,

А сна не выжмешь ни на миг.

 

Судьба свела нас издалеча

 

В чужой и тихой стороне;

Будь в добрый час нам эта встреча!

Чего желать и вам, и мне?

 

«Царевичу младому Хлору»

Молюсь, чтоб, к нам он доброхот,

«Нас взвел на ту высоку гору,

Где без хлорала сон растет».

 

1874

 

Д. В. Давыдову (Давыдов! где ты?..)

 

Давыдов! где ты? что ты? сроду

Таких проказ я не видал;

Год канул вслед другому году...

Или, перенимая моду

Певцов конфект и опахал

И причесав для них в угоду

Жеманной музе мадригал,

Скажу: май два раза природу

Зеленым бархатом постлал,

И разогрел дыханьем воду,

И вечных граций хороводу

Резвиться в рощах заказал,—

С тех пор, как от тебя ни строчки,

Ни двоеточия, ни точки

Хоть на смех я не получал.

Чем мне почесть твое забвенье?

Теряюсь я в недоуменье.

Иль, как мундирный идеал,

Под ношей тучных эполетов,

Ты вместо речи и ответов

Плечом да шпорой говоришь,

И лучшего пера не знаешь,

Как то, которым щеголяешь

И гордо с шляпы шевелишь?

Иль дружба, может быть, в отставке,

Отбитая сестрой своей,

Сидит печально на прилавке

У непризнательных дверей.

И для отсутственных друзей

Помина нет в походной ставке

Непостоянных усачей?

Ты наслаждайся с новой гостью,

Но берегись, чтоб наконец,

Платя за хлеб–соль сердца злостью,

Не захозяйничал жилец.

Иль, может быть, мудрец угрюмый,

На светлое свое чело

Ты, розам радостей назло,

Навел бразды спесивой думы;

Оценщик строгий строгих благ,

Страшась любви и дружбы ныне,

От двух сердечных побродяг

Ты держишь сердце в карантине.

Чем не пошутит хитрый враг?

Уж верить ли моим гаданьям?

Сказав прости очарованьям,

Назло пленительных грехов,

И упоительным мечтаньям

Весны, веселий и стихов,

Любви призыву ты не внемлешь,

Но в клире нравственных певцов

Перо Хераскова приемлешь1

И мысленно заране дремлешь

В академических венках!

В твоем камине на кострах

Пылают: красоты угодник —

Роскошный Душеньки певец2,

Теоса мудрый греховодник3

И соблазнительный мудрец —

Наставник счастия Гораций;

И окаянного Парни4,

Поклонника единых граций,

Которому и ты сродни

(Сказать не в гнев, а мимоходом),

Уж не заставишь в оны дни

Ожить под русским переводом.

Простясь и чувством и умом,

Не знаешь прежних мясоедов,

Ни шумных дружеских обедов,

Ни тайных ужинов вдвоем,

Где с полночи до ранней зори

Веселье бодро спорит с сном.

Теперь живой memento mori5,

Мороча и себя и нас,

Не испугавшись Молиера,

Играешь ролю лицемера6;

Иль, может... но на этот раз

Моим поклепам и догадкам

И стихотворческим нападкам

Пора мне положить конец.

Лихого Бурцова знакомец7,

Тройного хмеля будь питомец —

Вина, и песен, и любви,

Или, мудрец тяжеловесный,

Свой стих веселый протрезви

Водою нравственности пресной,—

До этого мне дела нет:

Рядись как хочешь на досуге,

Но мне на голос дай ответ,

И, помня о старинном друге,

Ты будь Денисом прежних лет!

 

1816

 

Давно плыву житейским морем,...

 

Давно плыву житейским морем,

Не раз при мне вздымался вал,

Который счастьем или горем

Пловцов случайно заливал.

 

Но в красный день и под ненастьем

Не мог я хорошо понять,

Что люди признавали счастьем

И что способны горем звать.

 

Их поиски мне были чужды,

И чужды их забот плоды.

В их счастье не имел я нужды,

В их горе не видал беды.

 

Чужому мненью, словно игу,

Не подставлял я головы;

Как знал, читал я жизни книгу,

Но не со слов людской молвы.

 

Теперь, что с альфы на омегу

Я окончательно попал,

Теперь, что после бурь ко брегу

Несет меня последний вал,

 

Еще с толпою разнородней

Своим фарватером плыву,

И мнится мне, всё сумасбродней -

Все люди бредят наяву.

 

Я прав иль нет? Не мне задачу

Решить, но с грустью сознаюсь;

О торжествах я часто плачу,

А над страданьями смеюсь.

 

1864

 

Давным-давно

 

Давно ли ум с фортуной в ссоре,

А глупость - счастия зерно?

Давно ли искренним быть - горе,

Давно ли честным быть смешно?

Давно ль тридцатый год Изоре?

Давным-давно.

 

Когда Эраст глядел вельможей,

Ты, Фрол, дышал с ним заодно.

Вчера уж не в его прихожей

Вертелось счастья веретно;

Давно ль с ним виделся? - «О боже!

Давным-давно».

 

«Давно ль в ладу с здоровьем, силой

Честил любовь я и вино?» -

Раз говорил подагрик хилый;

Жена в углу молчала, но...

В ответ примолвил вздох унылый:

Давным-давно.

 

Давно ль знак чести на позорном

Лишь только яркое пятно,

Давно ль на воздухе придворном

Вдруг и тепло и студено

И держат правду в теле черном?

Давным-давно.

 

Два живописца

 

Будь счастлив с постояльцем новым! Но берегись, чтоб наконец К тебе хозяином суровым Не обратился твой жилец. Иль, может быть, любовь и дружбу, Сих двух житейских побродяг, Ты презрел для небесных благ, Вступив в мистическую службу? Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав «прости» очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире набожных певцов, Ковач благочестивых строф, Псалтырь славянскую приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках. В твоем камине на кострах Пылает сатаны угодник, Походов девственных певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец, Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Причастника единых граций, Ты променял во оны дни На житие церковных дедои; Постясь в монашеской сени, Не знаешь жирных мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, И, следуя примерам общим, Ханжишь, слывя живым усопшим, С собой, с людьми и с божеством. Или... но расстаюсь с пером. Изобретательному гневу И стихотворному напеву Пора мне положить конец! Ты будь гусар или чернец, Любви отступник или жрец, Или шалун неугомонный, Иль сонный член «Беседы» сонной — До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет!

 

1819

 

Два разговора в книжной лавке

 

1

 

«Чем занимается теперь Гизо российской?»

- «Да, верно, тем же всё: какой-нибудь подпиской

На книгу новую, которую - бог даст -

Когда-нибудь и он напишет да издаст!»

 

-----

 

«Пусть говорят, что он сплетатель скучных врак,

Но публики _никто, как он, не занимает_!»

- «Как, публики? Бог весть, кто вкус ее узнает?

У публики - вот это _так_!»

 

1832

 

Два чижа

 

«О чем так тужишь ты? - чиж говорил чижу. -

Здесь в клетке во сто раз приятней жить, чем в поле».

- «Так, - молвил тот, - тебе, рожденному в неволе;

Но я, я волю знал, и я о ней тужу».

 

Две луны

 

Посмотрите, как полна

Златоликая луна!

Словно чаша круговая

Посреди ночных огней,

Словно скатерть голубая

Расстилается под ней.

 

Посмотрите, как светла

Чаша чистого стекла!

Златом гроздий благовонных

Как сияет нам она,

Полуночников бессонных

Беззакатная луна!

 

Хороша небес луна -

Но надежна ли она?

Нет, в красотке вероломной

Постоянства не найти:

То сидит за тучкой темной,

То убудет - и прости!

 

А застольная луна

Постоянно нам верна,

Всё по мере жажды краше

С погребов встает она:

Застраховано нам в чаше

Полнолуние вина.

 

Про небесную луну

Я и то упомяну:

На нее глаза таращишь,

Да и только! Как тут быть?

Но с небес ее не стащишь,

Но зубами не схватить.

 

А ручная-то луна

Словно нежная жена!

Так и льнет к губам любовно,

Как домашняя, своя!

В душу так и льется, словно

Закадышная, струя!

 

1825

 

Две собаки

 

«За что ты в спальне спишь, а зябну я в сенях?» -

У мопса жирного спросил кобель курчавый.

«- За что? - тот отвечал. - Вся тайна в двух словах:

Ты в дом для службы взят, а я взят для забавы».

 

Двуличен он! Избави боже!...

 

Двуличен он! Избави боже!

Напрасно поклепал глупца:

На этой откровенной роже

Нет и единого лица.

 

* * *

 

Дельвиг, Пушкин, Баратынский,

Русской музы близнецы,

С бородою бородинской

Завербованный в певцы,

 

Ты, наездник, ты, гуляка,

А подчас и Жомини,

Сочетавший песнь бивака

С песнью нежною Парни!

 

Ты, Языков простодушный,

Наш заволжский соловей,

Безыскусственно послушный

Тайной прихоти своей!

 

Ваши дружеские тени

Часто вьются надо мной,

Ваших звучных песнопений

Слышен мне напев родной;

 

Ваши споры и беседы,

Словно шли они вчера,

И веселые обеды

Вплоть до самого утра –

 

Всё мне памятно и живо.

Прикоснетесь вы меня,

Словно вызовет огниво

Искр потоки из кремня.

 

Дни минувшие и речи,

Уж замолкшие давно,

В столкновеньи милой встречи

Все воспрянет заодно, –

 

Дело пополам с бездельем,

Труд степенный, неги лень,

Смех и грусти за весельем

Набегающая тень,

 

Всё, чем жизни блеск наружный

Соблазняет легкий ум,

Всё, что в тишине досужной

Пища тайных чувств и дум,

 

Сходит всё благим наитьем

В поздний сумрак на меня,

И событьем за событьем

Льется памяти струя.

 

В их живой поток невольно

Окунусь я глубоко, –

Сладко мне, свежо и больно,

Сердцу тяжко и легко.

 

1820

 

Деревня. Отрывки

 

1

 

Я слышу, слышу ваш красноречивый зов,

Спешу под вашу тень, под ваш зеленый кров,

Гостеприимные, прохладные дубровы!

С негодованьем рву постыдные оковы,

В которых суетность опутала меня;

Целебней воздух здесь, живей сиянье дня,

И жизнь прекраснее, и сердце безмятежней!

Здесь человек с собой беседует прилежней.

Степенней ум его и радостней мечты.

Здесь нет цепей, здесь нет господства суеты!

Ко счастью след открыв, наперсник верных таин -

Здесь мыслям, и делам, и времени хозяин -

Не принужден платить предубежденью дань

И в мятеже страстей вести с собою брань;

Мужаю бытием и зрею в полных силах,

Живительный огонь в моих струится жилах.

Как воздух, так и ум в людских оградах сжат;

Их всюду тяжкие препятствия теснят.

И думать и дышать равно в столицах душно!

В них мысль запугана, в них чувство малодушно,

Желания без крыл прикованы к земле

И жизнь как пламенник, тускнеющий во мгле!

В полях - сынов земли свободной колыбели -

Стремится бытие к первоначальной цели:

Отвагою надежд кипит живая грудь

И думам пламенным открыт свободный путь.

Под веяньем древес и беглых вод журчаньем

Спит честолюбие с язвительным желаньем.

В виду широких нив, в виду высоких гор,

Небес, раскинувших сияющий шатер,

Как низки замыслы тщеты высокомерной

И как смешон кумир, толпою суеверной

Взнесенный на плечах в ряды полубогов!

Как жалки и они, искатели оков,

Когда глядишь на них из области свободы.

Когда, уединясь в святилище природы,

Ты зришь, как в облаках купается орел,

А царь земли, как червь, смиренно топчет дол.

Я видел их вблизи, сих временных счастливцев,.

Сих гордых подлецов и подлых горделивцев.

И чем польстит мне их мишурная судьба?

Пойду ль в толпе рабов почетного раба

Стезею почестей, уклончивой от чести,

Бесстыдною рукой кадить кадилом лести

Нелепым идолам попранных алтарей?

Пойду ль молить венков от ветреных судей,

Равно и в милости и в казни безрассудных?

Пойду ль искать ценой пожертвований трудных

Надежд обманчивых к обманчивым дарам

И счастья тень ловить по призрачным следам,

Когда оно меня рукой невероломной

Готово принять здесь под свой приют укромный?

О независимость! Небес первейший дар!

Храни в груди моей твой мужественный жар!

Он - пламенник души, к изящному вожатый;

Безропотно снесу даров судьбы утраты,

Но, разлучась с тобой, остыну к жизни я.

Рабу ли дорожить наследством бытия?

Страстей мятежных раб, корысти раб послушный,

Раб светских прихотей иль неги малодушной,

Равно унизил он свой промысл на земле.

Равно затмил печать величья на челе.

 

Здесь утром как хочу я сам располагаю,

Ни важных мелочей, ни мелких дел не знаю.

Когда послышу муз таинственный призыв

И вдохновенных дум пробудится порыв,

Могу не трепетать: нежданный посетитель

Чужого времени жестокий расточитель,

Не явится ко мне с вестями о дожде

Иль с неба на глупца свалившейся звезде.

Как часто три часа, не шевелясь со стула,

Злодей держал меня под пыткой караула

И холостой стрельбой пустых своих вестей.

Счастлив еще, когда, освободясь гостей

И светского ярма свалив с себя обузу,

Мог залучить я вновь запуганную музу

И, рифму отыскав под дружеским пером, .

Стих сиротливый свесть с отставшим близнецом.

 

2

 

БАЙРОН

 

Если  я мог бы дать тело и выход из груди

своей тому, что наиболее во мне, если я мог бы

извергнуть  мысли  свои  на выражение и, таким

образом,  душу,  сердце,  ум, страсти, чувство

слабое или мощное, всё, что я хотел бы некогда

искать, и всё, что ищу, ношу, знаю, чувствую и

выдыхаю,  еще бросить в одно слово, и будь это

одно  слово  перун,  то я высказал бы его; но,

как    оно,   теперь   живу   и   умираю,   не

расслушанный, с мыслью совершенно безголосною,

влагая ее как меч в ножны...

 

«Чайльд Гарольд».

Песнь 3, строфа XCVII

 

Поэзия! Твое святилище природа!

Как древний Промефей с безоблачного свода

Похитил луч живой предвечного огня,

Так ты свой черпай огнь из тайных недр ея.

Природу заменить вотще труда усилья;

Наука водит нас, она дает нам крылья

И чадам избранным указывает след

В безвестный для толпы и чудотворный свет.

Счастлив поэт, когда он внял из колыбели

Ее таинственный призыв к заветной цели.

Счастлив, кто с первых дней приял, как лучший дар.

Волненье, смелый пыл, неутолимый жар;

Кто, детских игр беглец, объятый дикой думой,

Любил паденью вод внимать с скалы угрюмой,

Прокладывал следы в заглохшие леса,

Взор вопрошающий вперял на небеса

И, тайною тоской и тайной негой полный,

Любил скалы, леса, и облака, и волны.

В младенческих глазах горит души рассвет,

И мысли на челе прорезан ранний след,

И, чувствам чуждая, душа, еще младая,

Живет в предчувствии, грядущим обладая.

Счастлив он, сын небес, наследник высших благ!

Поведает ему о чуде каждый шаг.

Раскрыта перед ним природы дивной книга;

Воспитанник ее, он чужд земного ига;

Пред ним отверстый мир: он мира властелин!

Чем дале от людей, тем мене он один.

Везде он слышит глас, душе его знакомый:

О страшных таинствах ей возвещают громы,

Ей водопад ревет, ласкается ручей,

Ей шепчет ветерок и стонет соловей.

Но не молчит и он: певец, в пылу свободы,

Поэзию души с поэзией природы,

С гармонией земли гармонию небес

Сливает песнями он в звучный строй чудес,

И стих его тогда, как пламень окрыленный,

Взрывает юный дух, еще не пробужденный,

В нем зажигая жар возвышенных надежд;

Иль, как Перуна глас, казнит слепых невежд,

В которых, под ярмом презрительных желаний,

Ум без грядущего и сердце без преданий.

Таков, о Байрон, глас поэзии твоей!

Отважный исполин, Колумб новейших дней,

Как он предугадал мир юный, первобытный,

Так ты, снедаемый тоскою ненасытной

И презря рубежи боязненной толпы,

В полете смелом сшиб Иракловы столпы:

Их нет для гения в полете непреклонном!

Пусть их лобзает чернь в порабощенье сонном,

Но он, вдали прозрев заповедную грань,

Насильства памятник и суеверья дань,

Он жадно чрез нее стремится в бесконечность!

Стихия высших дум - простор небес и вечность.

Так, Байрон, так и ты, за грань перескочив

И душу в пламенной стихии закалив,

Забыл и дольный мир, и суд надменной черни;

Стезей высоких благ и благодатных терний

Достиг ты таинства, ты мыслью их проник,

И чудно осветил ты ими свой язык.

Как страшно-сладостно в наречье, сердцу новом,

Нас пробуждаешь ты молниеносным словом

И мыслью, как стрелой Перунного огня,

Вдруг освещаешь ночь души и бытия!

Так вспыхнуть из тебя оно было готово -

На языке земном несбыточное слово,

То слово, где б вся жизнь, вся повесть благ и мук

Сосредоточились в единый полный звук;

То слово, где б слились, как в верный отголосок,

И жизни зрелый плод, и жизни недоносок,

Весь пыл надежд, страстей, желаний, знойных дум,

Что создали мечты и ниспровергнул ум,

Что намекает жизнь и недоскажет время,

То слово - тайное и роковое бремя,

Которое тебя тревожило и жгло,

Которым грудь твоя, как Зевсово чело,

Когда им овладел недуг необычайный,

Тягчилась под ярмом неразрешенной тайны!

И если персти сын, как баснословный бог,

Ту думу кровную осуществить не мог,

Утешься: из среды души твоей глубокой

Нам слышалась она, как гул грозы далекой,

Не грянувшей еще над нашею главой,

Но нам вещающей о тайне страшной той,

Пред коей гордый ум немеет боязливо,

Которую весь мир хранит красноречиво!

Мысль всемогуща в нас, но тот, кто мыслит, слаб;

Мысль независима, но времени он раб.

Как искра вечности, как пламень беспредельный,

С небес запавшая она в сосуд скудельный,

Иль гаснет без вести, или сожжет сосуд.

О Байрон! Над тобой свершился грозный суд!

И, лучших благ земли и поздних дней достойный,

Увы! не выдержал ты пыла мысли знойной,

Мучительно тебя снедавшей с юных пор.

И гроб, твой ранний гроб, как Фениксов костер,

Благоухающий и жертвой упраздненный,

Бессмертья светлого алтарь немой и тленный,

Свидетельствует нам весь подвиг бытия.

Гроб, сей Ираклов столп, один был грань твоя, -

И жизнь твоя гласит, разбившись на могиле:

Чем смертный может быть и чем он быть не в силе.

 

3

 

БИБЛИОТЕКА

 

В хранилище веков, в святыне их наследства,

Творцов приветствую, любимых мной из детства,

Путеводителей, наставников, друзей.

Их пламень воспалил рассвет души моей;

Обязан вкусом им, занятьем и забавой,

Быть может - как узнать? - обязан буду славой.

Вергилий, друг полей и благодетель их,

Любить их, украшать и петь твой учит стих.

Гораций, всех веков по духу современник,

Поэт всех возрастов, всех наций соплеменник,

Которому всегда довольны, в смех и в грусть,

И учатся еще, уж зная наизусть.

И жизнь исправил ты, и встретил смерть с улыбкой;

Мудрец незыблемый и царедворец гибкой,

Ты льстил не приторно, учил не свысока,

И время на тебе не тронуло венка,

Который соплели веселье и рассудок

Из сладострастных роз и вечных незабудок.

Кипящий Марциал, дурачеств римских бич!

Где ни подметил их, спешил стихом настичь;

И я тебе вослед наметываю руку

В безграмотную спесь и грамотную скуку.

Проперций и Тибулл, у коих в наши дни,

Педантам не во гнев, исхитил лавр Парни.

Андрей Шенье! {1} Певец и мученик свободы,

На плаху в жертву ты принес младые годы

И полное надежд грядущее принес,

Когда тиранов серп, во дни гражданских гроз,

Свирепо пожинал под жатвою кровавой

Всё, что грозило им иль доблестью, иль славой.

Так умирая, ты сказать со вздохом мог,

Что многого еще хранил в себе залог.

Твой стих - неполный звук души в мечтах обильной.

Уныл и сладостен, как памятник умильный

Надежд, растерзанных под бурею судеб.

Феб древних алтарей и новых песней Феб

Животворят его согласным вдохновеньем.

По древним образцам романтик исполненьем,

Шенье! в трудах твоих решился бы тот спор,

Что к музам внес вражду междоусобных ссор

И вечно без конца, как подвиг Пенелопы,

Не довершен ни мной, ни «Вестником Европы».

Руссо, враг общества и человека друг,

Сколь в сердце вкрадчив к нам сердечный твой недуг!

Писатель-Бриарей! Колдун! Протей-писатель!

Вождь века своего, умов завоеватель,

В руке твоей перо - сраженья острый меч.

Но, пылкий, не всегда умел его беречь

Для битвы праведной и, сам страстям покорный,

Враг фанатизма, был фанатик ты упорный.

Другим оставя труд костер твой воздвигать,

Покаюсь: я люблю с тобою рассуждать,

Вослед тебе идти от важных истин к шуткам

И смело пламенеть враждою к предрассудкам.

Как смертный ты блуждал, как гений ты парил

И в области ума светилом новым был.

Плутарховых времен достойная Коринна,

По сердцу женщина и по душе мужчина,

Философ мудростью и пламенем поэт,

Восторгов для тебя в нас недоступных нет,

Страстями движешь ты, умом, воображеньем;

Твой слог, трепещущий сердечным вдохновеньем,

Как отголосок чувств, всегда красноречив;

Как прихоть женщины, как радуги отлив,

Разнообразен он, струист и своенравен.

О, долго будешь ты воспоминаньем славен,

Коппет! {2} где Неккеру, игре народных бурь

Блеснула в тишине спокойствия лазурь

И где изгнанница тревожила из ссылки

Деспота чуткий ум и гнев, в порывах пылкий.

В сиянье, он робел отдельного луча

И, мир поработив владычеству меча,

С владычеством ума в совместничестве гордом

Он личного врага воюя в мненье твердом,

Державу мысли сам невольно признавал.

Осуществивший нам поэта идеал,

О Шиллер, как тебя прекрасно отражало

Поэзии твоей блестящее зерцало.

В тоске неведенья, в борьбе с самим собой,

Влечешь ли ты и нас в междоусобный бой

_Незрелых помыслов, надежд высокомерных,

Ты возвращаешь ли в унынье чувств неверных_,

На счастье данную, {3} сомнительный залог,

Который выплатить мир целый бы не мог;

Иль, гордыя души смирив хаос мятежный,

Мрак бури озаришь ты радугой надежной

И гласом сладостным, как звуком горних лир,

Врачуешь сердца скорбь и водворяешь мир

В стихию буйную желаний беспокойных,

Равно господствуешь ты властью песней стройных.

 

И вас здесь собрала усердная рука,

Законодателей родного языка,

Любимцев русских муз, ревнителей науки,

Которых внятные, живые сердцу звуки

Будили в отроке, на лоне простоты,

Восторги светлые и ранние мечты.

Вас ум не понимал, но сердце уж любило:

К вам темное меня предчувствие стремило.

Непосвященный жрец, неведомый себе,

Свой жребий в вашей я угадывал судьбе.

Ваш мерный глас мой слух пробудит ли случайно,

Ему, затрепетав, я радовался тайно.

Сколь часто, весь не свой, заслушивался я,

Как гула стройных волн иль песней соловья,

Созвучья стройных строф певца Елисаветы,

И слезы вещие, грядущих дум приметы,

В глазах смеющихся сверкали у меня,

И весь я полон был волненья и огня.

И ныне в возраст тот, как вкус верней и строже

Ценит, что чувствовал, когда я был моложе,

Умильно дань плачу признательности вам,

Ума споспешникам, прекрасного жрецам!

К отечеству любовь была в вас просвещеньем.

К успехам сограждан пылая чистым рвеньем,

Как силою меча, могуществом пера

Герои мирные, сподвижники Петра,

На светлом поприще, где он, боец державный,

В борьбе с невежеством, настойчивой и славной,

Ум завоевывал и предрассудки гнал,

Стяжали вы венец заслуженных похвал.

Но многим ли из вас расцвел и лавр бесплодный?

Забывчивой молвой и памятью народной

Уважен, признан ли ваш бескорыстный труд?

К вам света хладного внимателен ли суд?

Не многих чистое, родное достоянье,

Нам выше светится во тьме благодеянье.

Наследовали мы ваш к пользе смелый жар

И свято предадим его потомкам в дар.

Пусть чернь блестящая у праздности в объятьях

О ваших именах, заслугах и занятьях

Толкует наобум и в адрес-календарь

Заглядывать должна, чтоб справиться, кто встарь

Был пламенный Петров, порывистый и сжатый,

Иль юной Душеньки певец замысловатый.

Утешьтесь! Не вотще в виду родной земли

Вы звезды ясные в окрестной тьме зажгли.

Языку нашему вложило мысль и чувство,

Под тенью здешних древ - твой деятельный ум

Готовил в тишине созданье зрелых дум!

Покорный истине и сердца чистой клятве,

Ты мудрость вопрошал на плодовитой жатве

Событий, опытов, столетий и племен

И современником минувших был времен.

Сроднившись с предками, их слышал ты, их видел,

Дружился с добрыми, порочных ненавидел,

И совести одной, поработив язык,

Ты смело поучал народы и владык.

О Карамзин! Ты здесь с любимыми творцами;

В душе твой образ слит с священными мечтами!

Родитель, на одре болезни роковой,

Тебе вверял меня хладеющей рукой

И мыслью отдыхал в страданиях недуга,

Что сын его найдет в тебе отца и друга.

О, как исполнил ты сей дружества завет!

Ты юности моей взлелеял сирый цвет,

О мой второй отец! Любовью, делом, словом

Ты мне был отческим примером и покровом.

Когда могу, как он, избрав кумиром честь,

Дань непозорную на прах отца принесть,

Когда могу, к добру усердьем пламенея,

Я именем отца гордиться, не краснея,

Кого как не тебя благодарить бы мог?

Так, ты развил во мне наследственный залог.

Ты совращал меня с стези порока низкой

И к добродетели, душе твоей столь близкой,

Ты сердце приучал - любовию к себе.

Изнемогаю ль я в сомнительной борьбе

С страстями? Мучит ли желаний едких жало?

Душевной чистоты священное зерцало -

Твой образ в совести - упрека будит глас.

Как часто в лживых снах, как свет рассудка гас

И нега слабостей господствовала мною,

Ты совести моей был совестью живою.

Как радостно тебя воображаю здесь!

Откинув славы чин и авторскую спесь,

Счастливый семьянин, мудрец простосердечный,

В кругу детей своих, с весною их беспечной

Ты осень строгих лет умеешь сочетать.

Супруга нежная, заботливая мать

Перед тобой сидят в святилище ученья,

Как добрый гений твой, как муза вдохновенья;

В твой тихий кабинет, где мир желанный ваш,

Где мудрость ясная - любви и счастья страж,

Не вхож ни глас молвы, ни света глас мятежный.

Труд - слава для тебя, а счастье - труд прилежный,

О! Если б просиял желанный сердцем день,

Когда ты вновь придешь под дружескую сень

Дубравы, веющей знакомою прохладой,

Сочтясь со славою, полезных дел наградой,

От подвига почить на лоне тишины!

О! Если б наяву сбылись надежды сны!

Но что я говорю, блуждающий мечтатель!

Своих желаний враг, надежд своих предатель,

Надолго ли, и сам в себе уединясь,

Я с светом разорвал взыскательную связь?

Быть может, день еще - и ветр непостоянный

Умчит неверный челн от пристани желанной!

Прохладный мрак лесов, игривый ропот вод!

Надолго ли при вас, свободный от забот,

Вам преданный, вкушал я блага драгоценны!

Занятья чистые, досуг уединенный,

Душ прояснившихся веселье и любовь!

Иль с тем я вас познал, чтобы утратить вновь?

 

1821-1826

 

Дивлюсь всегда тому счастливцу,...

 

Дивлюсь всегда тому счастливцу,

Который, чуждый всех забот,

Как подобает горделивцу,

Самоуверенно живет.

 

Случайной жизнью, как хозяин, -

Распоряжаться он привык,

Нет для него в ней темных тайн,

Что ставят часто нас в тупик.

 

Он книгу жизни вскользь толкует,

Всё в ней ему как _б-а - ба_;

Он словно сам ее диктует,

И пишет набело судьба.

 

Нет места в нем раздумью, горю,

Нет места внутренней борьбе,

Пловец, он доверяет морю,

А пуще верит сам себе.

 

Идет вперед, отвагой полный,

Надменно выдвигая грудь,

А жизнь - уступчивые волны,

Пред ним широкий, гладкий путь.

 

Мудрец он, зоркий и глубокой?

Нахал ли, путник ли слепой,

Который с крутизны высокой

Не чует бездны под собой?

 

В недоуменье пребываю:

Благоговеть ли перед ним

Иль сожалеть о нем? Не знаю,

Мне сей вопрос неразрешим.

 

Но как различны в нас понятья,

Наш взгляд на жизнь и взгляд его:

Мы ощупью, меньшая братья,

Впотьмах бредем, страшась всего.

 

Что шаг - в виду Харибды, Сциллы,

Что шаг - Иракловы столбы;

Всегда под роковою силой

Мы внешних случаев рабы.

 

Вот хоть бы я: давно и даже

Давно за срок и зауряд

С житейской лямкой я на страже,

А всё же я плохой солдат.

 

И виноград и лавр мне зелен;

Не раз прострелен был насквозь,

А всё еще я не обстрелян

И не привык твердить: небось.

 

Напротив, в скуке обоюдной,

В кругу безвыходном верчусь

И в вечной распре с жизнью трудной

Боюсь себя, ее боюсь.

 

При ясном дне тревогой тайной

Я чую в небе облака,

Мне в каждой радости случайной

Грозит зародышем тоска.

 

1856

 

Для славы ты здоровья не жалеешь,...

 

Для славы ты здоровья не жалеешь,

Но берегись, недолго до греха;

Над рифмою ты целый век потеешь,

А там как раз прозябнешь от стиха.

 

1818

 

Доведь

 

Попавшись в доведи на шашечной доске,

Зазналась шашка пред другими,

Забыв, что из одной она и кости с ними

И на одном сработана станке.

Игрок по прихоти сменил ее другою

И продолжал игру, не думая о ней.

 

При счастье чванство впрок бывает у людей;

Но что, скажите, в нем, как счастье к нам спиною?

 

О доведи-временщики

На шахматном паркете!

Не забывайте, что на свете

Игрушки царской вы руки.

 

1817

 

Дом Ивана Ивановича Дмитриева

 

Я помню этот дом, я помню этот сад:

Хозяин их всегда гостям своим был рад,

И ждали каждого, с радушьем теплой встречи,

Улыбка светлая и прелесть умной речи.

Он в свете был министр, а у себя поэт,

Отрекшийся от всех соблазнов и сует;

Пред старшими был горд заслуженным почетом:

Он шел прямым путем и вывел честным счетом

Итог своих чинов и почестей своих.

Он правильную жизнь и правильный свой стих

Мог выставить в пример вельможам и поэтам,

Но с младшими ему по чину и по летам

Спесь щекотливую охотно забывал;

Он ум отыскивал, талант разузнавал,

И где их находил - там, радуясь успеху,

Не спрашивал: каких чинов они иль цеху?

Но настежь растворял и душу им, и дом.

Заранее в цветке любуяся плодом,

Ласкал он молодежь, любил ее порывы,

Но не был он пред ней низкопоклонник льстивый,

Не закупал ценой хвалебных ей речей

Прощенья седине и доблести своей.

Вниманьем ласковым, судом бесстрастно-строгим

Он был доступен всем и верный кормчий многим.

Зато в глупцов метка была его стрела!

Жужжащий враль, комар с замашками орла,

Чужих достоинств враг, за неименьем личных;

Поэт ли, образец поэтов горемычных;

Надутый самохвал, сыгравший жизнь вничью,

Влюбленный по уши в посредственность свою

(А уши у него Мидасовых не хуже);

Профессор ли вранья и наглости к тому же;

Пролаз ли с сладенькой улыбкою ханжи;

Болтун ли, вестовщик, разносчик всякой лжи;

Ласкатель ли в глаза, а клеветник заочно, -

Кто б ни задел его, случайно иль нарочно,

Кто б ни был из среды сей пестрой и смешной,

Он каждого колол незлобивой рукой,

Болячку подсыпал аттическою солью -

И с неизгладимой царапиной и болью

Пойдет на весь свой век отмеченный бедняк

И понесет тавро: подлец или дурак.

 

Под римской тогою наружности холодной,

Он с любящей душой ум острый и свободный

Соединял; в своих он мненьях был упрям,

Но и простор давать любил чужим речам.

Тип самобытности, он самобытность ту же

Не только допускал, но уважал и вчуже;

Ни пред собою он, ни пред людьми не лгал.

Власть моды на дела и платья отвергал:

Когда все были сплошь под черный цвет одеты,

Он и зеленый фрак, и пестрые жилеты

Носил; на свой покрой он жизнь свою кроил.

Сын века своего и вместе старожил,

Хоть он Карамзина предпочитал Шишкову,

Но тот же старовер, любви к родному слову,

Наречием чужим прельстясь, не оскорблял

И русским русский ум по-русски заявлял.

Притом, храня во всем рассудка толк и меру,

Петрова он любил, но не в ущерб Вольтеру,

За Лафонтеном вслед он вымысла цветы,

С оттенком свежести и блеском красоты,

На почву русскую переносил удачно.

И плавный стих его, струящийся прозрачно,

Как в зеркале и мысль и чувство отражал.

Лабазным словарем он стих свой не ссужал,

Но кистью верною художника-поэта

Изящно подбирал он краски для предмета:

И смотрят у него, как будто с полотна,

Воинственный _Ермак_ и _Модная жена_.

 

Случайно ль заглянусь на дом сей мимоходом -

Скользят за мыслью мысль и год за дальним годом,

Прозрачен здесь поток и сумрак дней былых:

Здесь память с стаею заветных снов своих

Свила себе гнездо под этим милым кровом;

Картина старины, всегда во блеске новом,

Рисуется моим внимательным глазам,

С приветом ласковым улыбке иль слезам.

 

Как много вечеров, без светских развлечений,

Но полных прелести и мудрых поучений,

Здесь с старцем я провел; его живой рассказ

Ушам был музыка и живопись для глаз.

Давно минувших дней то Рембрандт, то Светоний,

Гражданских доблестей и наглых беззаконий

Он краской яркою картину согревал.

Под кисть на голос свой он лица вызывал

С их бытом, нравами, одеждой, обстановкой;

Он личность каждую скрепит чертою ловкой

И в метком слове даст портрет и приговор.

 

Екатерины век, ее роскошный двор,

Созвездие имен сопутников Фелицы,

Народной повести блестящие страницы,

Сановники, вожди, хор избранных певцов,

Глашатаи побед Державин и Петров -

Всё облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы.

 

То, возвратясь мечтой в тот возраст свой веселый,

Когда он отроком счастливо расцветал

При матери, в глазах любовь ее читал,

И тайну первых дум и первых вдохновений

Любимцу своему поведал вещий гений, -

Он тут воспоминал родной дубравы тень,

Над светлой Волгою горящий летний день,

На крыльях парусов летящие расшивы,

Златою жатвою струящиеся нивы,

Картины зимние и праздники весны,

И дом родительский, святыню старины,

Куда издалека вторгалась с новым лоском

Жизнь новая, а с ней слетались отголоском

Шум и событья дня, одно другому вслед:

То задунайский гром румянцовских побед,

То весть иных побед миролюбивой славы,

Науки торжество и мудрые уставы,

Забота и плоды державного пера,

То спор временщиков на поприще двора,

То книга новая со сплетнею вчерашней.

Всю эту жизнь среды семейной и домашней,

Весь этот свежий мир поэзии родной,

Еще сочувственный душе его младой,

Умевшей сохранить средь искушений света

Всю впечатлительность и свежесть чувств поэта, -

Всё помнил он, умел всему он придавать

Блеск поэтический и местности печать.

Он память вопрошал, и живописью слова

Давал минувшему он плоть и краски снова.

 

То, Гогарта схватив игривый карандаш

(Который за десять из новых не отдашь),

Он, с русским юмором и напрямик с натуры,

Из глупостей людских кроил карикатуры.

Бесстрастное лицо и медленная речь,

А слушателя он умел с собой увлечь,

И поучал его, и трогал - как придется,

Иль со смеху морил, а сам не улыбнется.

Как живо памятны мне эти вечера:

Сдается, старца я заслушался вчера.

 

Давно уж нет его в Москве осиротевшей!

С ним светлой личности, в нем резко уцелевшей,

Утрачен навсегда последний образец.

Теперь все под один чекан: один резец

Всем тот же дал объем и вес; мы променяли

На деньги мелкие - старинные медали;

Не выжмешь личности из уровня людей.

Отрекшись от своих кумиров и властей,

Таланта и ума клянем аристократство;

Теперь в большом ходу посредственности братство;

За норму общую - посредственность берем,

Боясь, чтоб кто-нибудь владычества ярем

Не наложил на нас своим авторитетом;

Мы равенством больны и видим здравье в этом.

Нам душно, мысль одна о том нам давит грудь,

Чтоб уважать могли и мы кого-нибудь;

Все говорить спешим, а слушать не умеем;

Мы платонической к себе любовью тлеем,

И на коленях мы - но только пред собой.

 

В ином и поотстал наш век передовой,

Как ни цени его победы и открытья:

В науке жить умно, в искусстве общежитья,

В сей вежливости форм изящных и простых,

Дававшей людям блеск и мягкость нравам их,

Которая была, в условленных границах, -

Что слог в писателе и миловидность в лицах;

В уживчивости свойств, в терпимости, в любви,

Которую теперь гуманностью зови;

Во всем, чем общество тогда благоухало

И, не стыдясь, свой путь цветами усыпало,

Во всем, чем встарь жилось по вкусу, по душе,

Пред старым - новый век не слишком в барыше.

Тот разговорчив был: средь дружеской беседы

Менялись мыслями и юноши и деды,

Одни с преданьями, плодами дум и лет,

Других манил вперед надежды пышный цвет.

Тут был простор для всех и возрастов, и мнений

И не было вражды у встречных поколений.

 

Так видим над Невой, в прозрачный летний день,

Заката светлого серебряная тень

Сливается в красе, торжественной и мирной,

С зарею утренней на вышине сафирной:

Здесь вечер в зареве, там утро рассвело.

И вечер так хорош, и утро так светло,

Что радости своей предела ты не знаешь:

Ты провожаешь день, ты новый день встречаешь,

И любишь дня закат, и любишь дня рассвет, -

И осень старости, и весну юных лет.

 

1860

 

Дорогою

 

Были годы, было время -

Я любил пускаться в путь;

Дум домашних сброшу бремя

И лечу куда-нибудь.

 

Любо духом встрепенуться

И повыше от людей

Вольной птицей окунуться

В вольном воздухе полей.

 

Мчатся удалые кони,

Режут воздух на лету;

В этой ухарской погоне

И в мороз они в поту.

 

Тут коляски легкой качкой

Разыграется мечта,

И восторженной горячкой

Заглагольствуют уста.

 

Только звонко застрекочет

Колокольчик-стрекоза,

Рифма тотчас вслед наскочит,

Завертится егоза.

 

И пойдет тут перестрелка:

Колокольчик дробью бьет,

А воструха-скороспелка

Свой трезвон себе несет.

 

И под их скороговорку

Обаяньем ум обдаст.

Ну, ямщик, с горы на горку,

А на водку барин даст.

 

Нипочем мне дождь и ведро,

Лето, осень иль зима;

Заезжал я даже бодро

В станционные дома -

 

Род сараев, балаганов,

Где содержат для гостей

Очень много тараканов,

Очень мало лошадей.

 

Ныне - старость одолела,

Прихотливее я стал;

С грустным увяданьем тела

И мой дух поприувял.

 

Нужен _к_о_мфорт_ мне; добра же

Нет того здесь и примет,

Нет в российской жизни, даже

В словаре российском нет.

 

И на рифму нет улову,

Разбрелись двойчатки врозь,

Не пригонишь слово к слову -

Все ложатся вкривь и вкось.

 

1864

 

Дорожная дума

 

В столицу съехались портретны мастера,

   Петр плох, но с деньгами; соперник Рафаэлю —

Иван, но без гроша. От утра до утра

   То женщин, то мужчин малюет кисть Петра;

Иван едва ли кисть и раз возьмет в неделю.

За что ж им от судьбы не равен так дележ?

Портрет Петра был льстив, портрет Ивана — схож.

 

1830

 

Другу Северину

 

От детских лет друзья, преданьями родные,

На опустевшем поле боевом,

Мы, уцелевшие от боя часовые,

Стоим еще с тобою под ружьем.

Теченьем волн своих нас время разлучило;

Когда же сердце в нас подернется тоской

И тень вечерняя сменяет дня светило,

Мы окликаемся с тобой.

 

1858

 

Друзьям

 

Колокольчик однозвучный,

Крик протяжный ямщика,

Зимней степи сумрак скучный,

Саван неба, облака!

И простертый саван снежный

На холодный труп земли!

Вы в какой–то мир безбрежный

Ум и сердце занесли.

 

И в бесчувственности праздной,

Между бдения и сна,

В глубь тоски однообразной

Мысль моя погружена.

Мне не скучно, мне не грустно, –

Будто роздых бытия!

Но не выразить изустно,

Чем так смутно полон я.

 

1862

 

Ещё дорожная дума

 

Колокольчик, замотайся,

Зазвени-ка, загуди!

Пыль, волнуйся, подымайся,

Что-то будет впереди!

 

Не сидится мне на месте,

Спертый воздух давит грудь;

Как жених спешит к невесте,

Я спешу куда-нибудь!

 

Даль - невеста под фатою!

Даль - таинственная даль!

Сочетаешься с тобою -

И в жене невесту жаль!

 

Еще тройка

 

Я пью за здоровье не многих,

Не многих, но верных друзей,

Друзей неуклончиво строгих

В соблазнах изменчивых дней.

 

Я пью за здоровье далеких,

Далеких, но милых друзей,

Друзей, как и я, одиноких

Средь чуждых сердцам их людей.

 

В мой кубок с вином льются слезы,

Но сладок и чист их поток;

Так, с алыми – черные розы

Вплелись в мой застольный венок.

 

Мой кубок за здравье не многих,

Не многих, но верных друзей,

Друзей неуклончиво строгих

В соблазнах изменчивых дней;

 

За здравье и ближних далеких,

Далеких, но сердцу родных,

И в память друзей одиноких,

Почивших в могилах немых.

 

1834

 

Желание

 

Не искушай меня без нужды...

Боратынский

 

Как в беззащитную обитель

Вошедший нагло тать ночной,

Желанье, хитрый искуситель,

Довольно ты владело мной.

 

Протей, всегда разнообразный,

Во все приманки красоты,

Во все мечты, во все соблазны

Волшебно облекалось ты.

 

Меня влекло ты, уносило,

Как там рассудок ни грози;

Вдали всё так казалось мило,

Всё было приторно вблизи.

 

Довольно раб твой безоружный

Тебе игралищем служил.

В душе усталой и недужной

Уж нет порывов, нет уж сил.

 

Давно твое их точит жало,

Давно исчерпан ключ страстей;

Мою ты алчность раздражало,

Но пищи не давало ей.

 

Всегда искал я целей новых

И не достиг ни до одной;

Ценою опытов суровых

Я дослужился на покой.

 

Но смертный слаб, он малодушен,

Он суеверен, - вновь могу

Невольно быть тебе послушен,

Тебе, любезному врагу.

 

Мне страшно думать, что, безумный,

Желать еще способен я,

Что в море, под погодой шумной,

Моя сорвется ладия.

 

Молю: улыбкой вероломной

Не растравляй заснувших ран,

Не вызывай из бездны темной

Снов, обличивших свой обман.

 

Бесплодны будут заклинанья;

Отстань, не искушай меня;

В одном отсутствии желанья

Хочу провесть остаток дня.

 

1858

 

* * *

 

Жизнь наша в старости – изношенный халат:

И совестно носить его, и жаль оставить;

Мы с ним давно сжились, давно, как с братом брат;

Нельзя нас починить и заново исправить.

 

Как мы состарились, состарился и он;

В лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже,

Чернилами он весь расписан, окроплен,

Но эти пятна нам узоров всех дороже;

 

В них отпрыски пера, которому во дни

Мы светлой радости иль облачной печали

Свои все помыслы, все таинства свои,

Всю исповедь, всю быль свою передавали.

 

На жизни также есть минувшего следы:

Записаны на ней и жалобы, и пени,

И на нее легла тень скорби и беды,

Но прелесть грустная таится в этой тени.

 

В ней есть предания, в ней отзыв наш родной

Сердечной памятью еще живет в утрате,

И утро свежее, и полдня блеск и зной

Припоминаем мы и при дневном закате.

 

Еще люблю подчас жизнь старую свою

С ее ущербами и грустным поворотом,

И, как боец свой плащ, простреленный в бою,

Я холю свой халат с любовью и почетом.

 

1852, Карлсбад

 

Жрец и кумир

 

Льстить любят многие; хвалить умеет редкой.

Не в меру похвала опасней брани едкой.

Усердья ложного подать ли образец?

В рассказ мой вслушайтесь: какой-то древний жрец,

К кумиру своему излишне богомольный,

Так уж кадил ему, уж так ему кадил,

Что с ног до головы его он закоптил.

И полно? - Нет! и, тем уроком недовольный,

Так размахнулся раз, в пылу слепой руки,

Что он кадильницей расшиб его в куски.

 

Фортуны баловни! Кумиры черни зыбкой!

Любимцы срочные забывчивой молвы!

Не стрел вражды крутой, но лести гибкой,

Кадильниц берегитесь вы!..

 

1819

 

Жужжащий враль, едва заметный слуху!...

 

Жужжащий враль, едва заметный слуху!

Ты хочешь выслужить удар моей руки?

Но знай: на ястребов охотятся стрелки;

А сам скажи: как целить в муху?

 

1823

 

* * *

 

За милой встречей вслед на жизненном пути

Как часто близок день утрат и расставанья.

И там, где молодость воскликнет: до свиданья!

Там старость говорит печальное прости.

 

1863

 

Запретная роза

 

Прелестный цвет, душистый, ненаглядный,

Московских роз царица и краса!

Вотще тебя свежит зефир прохладный,

Заря златит и серебрит роса.

Судьбою злой гонимая жестоко,

Свой красный день ты тратишь одиноко,

Ты про себя таишь дары свои:

Румянец свой, и мед, и запах сладкой,

И с завистью пчела любви, украдкой,

Глядит на цвет, запретный для любви.

Тебя, цветок, коварством бескорыстным

Похитил шмель, пчеле и розе враг;

Он оскорбил лобзаньем ненавистным,

Он погубил весну надежд и благ.

Счастлив, кто, сняв с цветка запрет враждебный,

Кто, возвратив _ее_ пчеле любви,

Ей скажет: цвет прелестный! цвет волшебный!

Познай весну и к счастью оживи!

 

Зачем глупцов ты задеваешь?...

 

«Зачем глупцов ты задеваешь? -

Не раз мне Пушкин говорил.-

Их не сразишь, хоть поражаешь;

В них перевес числа и сил.

 

Против тебя у них орудья:

На сплетни - злые языки,

На убежденье простолюдья -

У них печатные станки.

 

Ты только им к восстанью служишь;

Пожалуй, ранишь кой-кого:

Что ж? одного обезоружишь,

А сотня встанет за него».

 

Совет разумен был. Но к горю,

Не вразумил меня совет;

До старых лет с глупцами спорю,

А переспорить средства нет.

 

Сединам в бороду, навстречу,

Знать, завсегда и бес в ребро:

Как скоро глупость где подмечу,

Сейчас зачешется перо.

 

1862

 

Зачем Фемиды лик ваятели, пииты...

 

Зачем Фемиды лик ваятели, пииты

С весами и мечом привыкли представлять?

Дан меч ей, чтоб разить невинность без защиты,

Весы - чтоб точный вес червонцев узнавать.

 

1810

 

* * *

 

Здравствуй, в белом сарафане

Из серебряной парчи!

На тебе горят алмазы,

Словно яркие лучи.

 

Ты живительной улыбкой,

Свежей прелестью лица

Пробуждаешь к чувствам новым

Усыпленные сердца!

 

Здравствуй, русская молодка,

Раскрасавица–душа,

Белоснежная лебедка,

Здравствуй, матушка–зима!

 

Из–за льдистого Урала

Как сюда ты невзначай,

Как, родная, ты попала

В бусурманский этот край?

 

Здесь ты, сирая, не дома,

Здесь тебе не по нутру;

Нет приличного приема

И народ не на юру.

 

Чем твою мы милость встретим?

Как задать здесь пир горой?

Не суметь им, немцам этим,

Поздороваться с тобой.

 

Не напрасно дедов слово

Затвердил народный ум:

«Что для русского здорово,

То для немца карачун!»

 

Нам не страшен снег суровый,

С снегом — батюшка–мороз,

Наш природный, наш дешевый

Пароход и паровоз.

 

Ты у нас краса и слава,

Наша сила и казна,

Наша бодрая забава,

Молодецкая зима!

 

Скоро масленицы бойкой

Закипит широкий пир,

И блинами и настойкой

Закутит крещеный мир.

 

В честь тебе и ей Россия,

Православных предков дочь,

Строит горы ледяные

И гуляет день и ночь.

 

Игры, братские попойки,

Настежь двери и сердца!

Пышут бешеные тройки,

Снег топоча у крыльца.

 

Вот взвились и полетели,

Что твой сокол в облаках!

Красота ямской артели

Вожжи ловко сжал в руках;

 

В шапке, в синем полушубке

Так и смотрит молодцом,

Погоняет закадычных

Свистом, ласковым словцом.

 

Мать дородная в шубейке

Важно в розвальнях сидит,

Дочка рядом в душегрейке,

Словно маков цвет горит.

 

Яркой пылью иней сыплет

И одежду серебрит,

А мороз, лаская, щиплет

Нежный бархатец ланит.

 

И белее и румяней

Дева блещет красотой,

Как алеет на поляне

Снег под утренней зарей.

 

Мчатся вихрем, без помехи

По полям и по рекам,

Звонко щелкают орехи

На веселие зубкам.

 

Пряник, мой однофамилец,

Также тут не позабыт,

А наш пенник, наш кормилец,

Сердце любо веселит.

 

Разгулялись город, села,

Загулялись стар и млад,—

Всем зима родная гостья,

Каждый масленице рад.

 

Нет конца веселым кликам,

Песням, удали, пирам.

Где тут немцам–горемыкам

Вторить вам, богатырям?

 

Сани здесь — подобной дряни

Не видал я на веку;

Стыдно сесть в чужие сани

Коренному русаку.

 

Нет, красавица, не место

Здесь тебе, не обиход,

Снег здесь — рыхленькое тесто,

Вял мороз и вял народ.

 

Чем почтят тебя, сударку?

Разве кружкою пивной,

Да копеечной сигаркой,

Да копченой колбасой.

 

С пива только кровь густеет,

Ум раскиснет и лицо;

То ли дело, как прогреет

Наше рьяное винцо!

 

Как шепнет оно в догадку

Ретивому на ушко,—

Не споет, ей–ей, так сладко

Хоть бы вдовушка Клико!

 

Выпьет чарку–чародейку

Забубенный наш земляк:

Жизнь копейка!— смерть–злодейку

Он считает за пустяк.

 

Немец к мудрецам причислен,

Немец — дока для всего,

Немец так глубокомыслен,

Что провалишься в него.

 

Но, по нашему покрою,

Если немца взять врасплох,

А особенно зимою,

Немец — воля ваша!— плох.

 

1870

 

Зима

 

«Зачем вы, дни?» – сказал поэт.

А я спрошу: «Зачем вы, ночи?»

Зачем ваш мрак сгоняет свет

И занавешивает очи?

 

И так жизнь наша коротка,

И время годы быстро косит,

А сон из этого клочка

Едва ль не треть еще уносит.

 

Счастливцу – сон? Он у него

Часы блаженства похищает,

А на лету и без того

Он их так мало насчитает.

 

Счастливцу сон – разрыв со всем,

Чем сердце радостью дышало:

Как мертвый, слеп он, глух и нем,

Души как будто не бывало.

 

Смерть называют вечным сном,

А в здешнем – временно мертвеем.

Зачем нам спать, когда потом

Мы вдоволь выспаться успеем?

 

Когда б я с счастьем был знаком,

О, как бы сон я ненавидел!

Но клад мой, на святыню в нем

Я посягателя бы видел.

 

Страдальцу сон же не с руки,

Средь тяжких дум, средь грозных мраков,

На одр недуга и тоски

Не сыплет он прохладных маков.

 

Весь мутный ил, которым дни

Заволокли родник душевный,

Из благ – обломки их одни,

Разбитые волною гневной, –

 

Всплывает всё со дна души

В тоске бессонницы печальной,

Когда в таинственной тиши,

Как будто отзыв погребальный,

 

Несется с башни бой часов;

И мне в тревогу и смущенье

Шум собственных моих шагов

И сердца каждое биенье...

 

Ум весь в огне; без сна горят

Неосвежаемые очи,

Злость и тоска меня томят...

И вопию: «Зачем вы, ночи?»

 

Ноябрь 1848

 

Зимние карикатуры

 

1

РУССКАЯ ЛУНА

 

Русак, поистине сказать,

Не полунощник, не лунатик:

Не любит ночью наш флегматик

На звезды и луну зевать.

И если в лавках музы русской

Луной торгуют наподхват,

То разве взятой напрокат

Луной немецкой иль французской.

 

Когда ж в каникулы зимы

Горит у нас мороз трескучий,

И месяц в небе из-за тучи,

Наверно, мерзнет, как и мы.

 

«Теперь-то быть в дороге славно!»

Подхватит тут прямой русак.

Да, черта с два! Как бы не та:;,

Куда приятно и забавно!

 

Нет, воля ваша, господа!

Когда мороз дерет по коже,

Мне теплая постель дороже,

Чем ваша прыткая езда.

 

2

КИБИТКА

 

Что за медвежие набеги

Сам-друг с медведем на спине?

Нет, нет, путь зимний не по мне:

Мороз, ухабы, вьюги, снеги.

 

А подвижной сей каземат,

А подвижная эта пытка,

Которую зовут: кибитка,

А изобрел нам зимний ад.

 

Неволя, духота и холод;

Нос зябнет, а в ногах тоска,

То подтолкнет тебя в бока,

То головой стучишь, как молот.

 

И всё, что небо обрекло

На сон вещественный смерти,

Движеньем облекают черти

Страдальцу горькому назло.

 

Подушки, отдыха приюты,

Неугомонною возней

Скользят, вертятся под тобой,

Как будто в них бесенок лютый,

 

Иль шерстью с зверя царства тьмы

Набил их адский пересмешник,

И, разорвав свой саван, грешник

Дал ведьмам наволки взаймы.

 

И в шапке дьявол колобродит:

То лоб теснит, то с лба ползет,

То голова в нее уйдет,

То с головы она уходит.

 

Что в платье шов, то уж рубец,

В оковах словно руки, ноги,

Их снаряжая для дороги,

Твой камердинер был кузнец.

 

Дремота липнет ли к реснице,

Твой сон - горячки бред шальной:

То обопрется домовой

На грудь железной рукавицей;

 

То хочешь ты без крыл лететь,

То падаешь в пучину с моста,

То вдруг невиданного роста

Идет здороваться медведь;

 

То новый враг перед страдальцем:

С тетрадью толстой рифмодул

Стихами в петлю затянул,

Схватя за петлю мощным пальцем.

 

3

МЕТЕЛЬ

 

День светит; вдруг не видно зги,

Вдруг ветер налетел размахом,

Степь поднялася мокрым прахом

И завивается в круги.

 

Снег сверху бьет, снег прыщет снизу,

Нет воздуха, небес, земли;

На землю облака сошли,

На день насунув ночи ризу.

 

Штурм сухопутный: тьма и страх!

Компас не в помощь, ни кормило:

Чутье заглохло и застыло

И в ямщике и в лошадях.

 

Тут выскочит проказник леший,

Ему раздолье в кутерьме:

То огонек блеснет во тьме,

То перейдет дорогу пеший,

 

Там колокольчик где-то бряк,

Тут добрый человек аукнет,

То кто-нибудь в ворота стукнет,

То слышен лай дворных собак.

 

Пойдешь вперед, поищешь сбоку,

Всё глушь, всё снег, да мерзлый пар.

И божий мир стал снежный шар,

Где как ни шаришь, всё без проку.

 

Тут к лошадям косматый враг

Кувыркнется с поклоном в ноги,

И в полночь самую с дороги

Кибитка набок - и в овраг.

 

Ночлег и тихий и с простором:

Тут тараканам не залезть,

И разве волк ночным дозором

Придет проведать: кто тут есть?

 

4

УХАБЫ. ОБОЗЫ

 

Какой враждебный дух, дух зла, дух разрушенья,

Какой свирепый ураган

Стоячей качкою, волнами без движенья

Изрыл сей снежный океан?

 

Кибитка-ладия шатается, ныряет:

То вглубь ударится со скользкой крутизны,

То дыбом на хребет замерзнувшей волны

Ее насильственно кидает.

 

Хозяйство, урожай, плоды земных работ,

В народном бюджете вы светлые итоги,

Вы капитал земли стремите в оборот,

Но жаль, что портите вы зимние дороги.

 

На креслах у огня, не хуже чем Дюпень,

Движенья сил земных я радуюсь избытку;

Но рад я проклинать, как попаду в кибитку,

Труды, промышленность и пользы деревень.

 

Обозы, на Руси быть _зимним судоходством_ {*}

{* Подражание князю Потемкину, который называл

жидов судоходством Польши.}

Вас русский бог обрек, - и милость велика:

Помещики от вас и с деньгой и с дородством,

Но в проезжающих болят от вас бока.

 

Покажется декабрь - и тысяча обозов

Из пристаней степных пойдут за барышом,

И путь, уравненный от снега и морозов,

Начнут коверкать непутем;

 

Несут к столицам ненасытным

Что целый год росло, а люди в день съедят:

Богатства русские под видом первобытным

Гречихи, ржи, овса и мерзлых поросят,

 

И сельских прихотей запас разнообразный,

Ко внукам бабушек гостинцы из села,

И городским властям невинные соблазны:

Соленые грибы, наливки, пастила.

 

Как муравьи, они копышатся роями,

Как муравьям, им счета не свести;

Как змии длинные, во всю длину пути

Перегибаются ленивыми хребтами.

 

То разрывают снег пронзительным ребром,

И застывает след, прорезанный глубоко;

То разгребают снег хвостом,

Который с бока в бок волочится широко.

 

Уж хлебосольная Москва

Ждет сухопутные флотильи,

В гостеприимном изобильи

Ее повысились права.

 

Всю душу передав заботливому взору,

К окну, раз десять в день, подходит бригадир,

Глядит и думает: придет ли помощь в пору?

Задаст ли с честью он свой именинный пир?

 

С умильной радостью, с слезой мягкосердечья

Уж исчисляет он гостей почетных съезд,

И сколько блюд и сколько звезд

Украсят пир его в глазах Замоскворечья.

 

Уж предначертан план, как дастся сытный бой,

Чтоб быть ему гостей и дня того достойным;

Уж в тесной зале стол большой

Рисуется пред ним покоем беспокойным.

 

_Простор локтям_! - изрек французской кухни суд,

Но нам он не указ, благодарим покорно!

Друг друга поприжав, нам будет всем просторно;

Ведь люди в тесноте живут.

 

И хриплым голосом, и брюхом на виду

Рожденный быть вождем в служительских фалангах,

Дворецкий с важностью в лице и на ходу

Разносит кушанья по табели о рангах.

 

Дверь настежь: с торжеством, как витязь на щитах,

Толпой рабов осетр выносится картинно;

За ним, салфеткою спеленутую чинно,

Несут вдову Клико, согретую в руках.

 

Молю, в желанный срок да не придет обоз,

И за мои бока молю я мщенья! Мщенья!

А если и придет, да волей провиденья

День именин твоих днем будет горьких слез.

 

Испорченный судьбой, кухмистром и дворецким,

Будь пир твой в стыд тебе, гостям твоим во вред;

Будь гость, краса и честь пирам замоскворецким,

Отозван на другой обед!

 

Но если он тебя прибытьем удостоит,

Пусть не покажется ему твоя хлеб-соль

И что-нибудь нечаянно расстроит

Устроенный ему за месяц рокамболь.

 

1828

 

Зимняя прогулка

 

В дни лета природа роскошно,

Как дева младая, цветет

И радостно денно и нощно

Ликует, пирует, поет.

 

Красуясь в наряде богатом,

Природа царицей глядит,

Сафиром, пурпуром, златом

Облитая, чудно горит.

 

И пышные кудри и косы

Скользят с–под златого венца,

И утром и вечером росы

Лелеют румянец лица.

 

И полные плечи и груди –

Всё в ней красота и любовь,

И ею любуются люди,

И жарче струится в них кровь.

 

С приманки влечет на приманку!

Приманка приманки милей!

И день с ней восторг спозаранку,

И ночь упоительна с ней!

 

Но поздняя осень настанет:

Природа состарится вдруг;

С днем каждым всё вянет, всё вянет,

И ноет в ней тайный недуг.

 

Морщина морщину пригонит,

В глазах потухающих тьма,

Ко сну горемычную клонит,

И вот к ней приходит зима.

 

Из снежно–лебяжьего пуху

Спешит пуховик ей постлать,

И тихо уложит старуху,

И скажет ей: спи, наша мать!

 

И спит она дни и недели,

И полгода спит напролет,

И сосны над нею и ели

Раскинули темный намет.

 

И вьюга ночная тоскует

И воет над снежным одром,

И месяц морозный целует

Старушку, убитую сном.

 

Ноябрь 1868, Царское Село

 

Зонненштейн

 

Прекрасен здесь вид Эльбы величавой,

Роскошной жизнью берега цветут,

По ребрам гор дубрава за дубравой,

За виллой вилла, летних нег приют.

 

Везде кругом из каменистых рамок

Картины блещут свежей красотой:

Вот на утес перешагнувший замок

К главе его прирос своей пятой.

 

Волшебный край, то светлый, то угрюмый!

Живой кипсек всех прелестей земли!

Но облаком в душе засевшей думы

Согнать, развлечь с души вы не могли.

 

Я предан был другому впечатленью, -

Любезный образ в душу налетал,

Страдальца образ - и печальной тенью

Он красоту природы омрачал.

 

Здесь он страдал, томился здесь когда-то,

Жуковского и мой душевный брат,

Он, песнями и скорбью наш Торквато,

Он, заживо познавший свой закат.

 

Не для его очей цвела природа,

Святой глагол ее пред ним немел,

Здесь для него с лазоревого свода

Веселый день не радостью горел.

 

Он в мире внутреннем ночных видений

Жил взаперти, как узник средь тюрьмы,

И был он мертв для внешних впечатлений,

И божий мир ему был царством тьмы.

 

Но видел он, но ум его тревожил,

Что созидал ума его недуг;

Так, бедный, здесь лета страданья прожил,

Так и теперь живет несчастный друг.

 

1853

 

Из очерков Москвы

 

Твердят: ты с Азией Европа,

Славянский и татарский Рим,

И то, что зрелось до потопа,

В тебе еще и ныне зрим.

 

В тебе и новый мир, и древний;

В тебе пасут свои стада

Патриархальные деревни

У Патриаршего пруда.

 

Строенья всех цветов и зодчеств,

А надписи на воротах -

Набор таких имен и отчеств,

Что просто зарябит в глазах.

 

Здесь чудо - барские палаты

С гербом, где вписан знатный род;

Вблизи на курьих ножках хаты

И с огурцами огород.

 

Поэзия с торговлей рядом;

Ворвался Манчестер в Царьград,

Паровики дымятся смрадом, -

Рай неги и рабочий ад!

 

Кузнецкий мост давно без кузниц -

Парижа пестрый уголок,

Где он вербует русских узниц,

Где он сбирает с них оброк.

 

А тут, посмотришь, - Русь родная

С своею древней простотой,

Не стертая, не початая,

Как самородок золотой,

 

Русь в кичке, в красной душегрейке,

Она, как будто за сто лет,

Живет себе на Маросейке,

И до Европы дела нет.

 

Всё это так - и тем прекрасней!

Разнообразье - красота:

Быль жизни с своенравной басней;

Здесь хлам, там свежая мечта.

 

Здесь личность есть и самобытность,

Кто я, так я, не каждый мы,

Чувств подчиненность или скрытность

Не заморозила умы.

 

Нет обстановки хладно-вялой,

Упряжки общей, общих форм;

Что конь степной, здесь каждый малый

Разнуздан на подножный корм.

 

У каждого свои причуды

И свой аршин с своим коньком,

Свой нрав, свой толк и пересуды

О том, о сем и ни о чем.

 

Москва! Под оболочкой пестрой

Храни свой самородный быт!

Пусть Грибоедов шуткой острой

Тебя насмешливо язвит,

 

Ты не смущайся, не меняйся,

Веками вылитая в медь,

На Кремль свой гордо опирайся

И, чем была, тем будь и впредь!

 

Величье есть в твоем упадке,

В рубцах твоих истертых лат!

Есть прелесть в этом беспорядке

Твоих разбросанных палат,

 

Твоих садов и огородов,

Высоких башен, пустырей,

С железной мачтою заводов

И с колокольнями церквей!

 

Есть прелесть в дружбе хлебосольной

Гостеприимных москвичей,

В их важности самодовольной,

В игре невинных их затей.

 

Здесь повсеместный и всегдашний

Есть русский склад, есть русский дух,

Начать - от Сухаревой башни

И кончить - сплетнями старух.

 

1858

 

Из поминок

 

Поэтической дружины

Смелый вождь и исполин!

С детства твой полет орлиный

Достигал крутых вершин.

 

Помню я младую братью,

Милый цвет грядущих дней:

Отрок с огненной печатью,

С тайным заревом лучей

 

Вдохновенья и призванья

На пророческом челе,

Полном думы и мечтанья,

Крыльев наших на земле,

 

Вещий отрок, отрок славы,

Отделившись от других,

Хладно смотрит на забавы

Шумных сверстников своих.

 

Но гроза зажжет ли блеском

Почерневший неба свод,

Волны ль однозвучным плеском

Пробудятся в лоне вод;

 

Ветром тронутый, тоскуя

Запоет ли темный лес,

Как Мемнонова статуя

Под златым лучом небес;

 

За ветвистою палаткой

Соловей ли в тьме ночной,

С свежей негой, с грустью сладкой,

Изливает говор свой;

 

Взор красавицы ль случайно

Нежно проскользнет на нем, -

Сердце разгорится тайно

Преждевременным огнем;

 

Чуткий отрок затрепещет,

Молча сердце даст ответ,

И в младых глазах заблещет

Поэтический рассвет.

 

Там, где царскосельских сеней

Сумрак манит в знойный день,

Где над роем славных теней

Вьется царственная тень;

 

Где владычица полмира

И владычица сердец,

Притаив на лоне мира

Ослепительный венец,

 

Отрешась от пышной скуки

И тщеславья не любя,

Ум, искусства и науки

Угощала у себя;

 

Где являлась не царицей

«Пред восторженным певцом,

А бессмертною Фелицей

И державным мудрецом.

 

Где в местах, любимых ею,

Память так о ней жива

И дней славных эпопею

Внукам предает молва, -

 

Там таинственные громы,

Словно битв далеких гул,

Повторяют нам знакомый

Оклик: Чесма и Кагул.

 

Той эпохи величавой

Блеск еще там не потух,

И поэзией и славой

Всё питало юный дух.

 

Там поэт в родной стихии

Стих златой свой закалил,

И для славы и России

Он расцвел в избытке сил.

 

Век блестящий переживший,

Переживший сам себя,

Взор, от лет полуостывший,

Славу юную любя,

 

На преемнике цветущем

Старец-бард остановил,

О себе вздохнув, - в грядущем

Он певца благословил.

 

Брата обнял в нем Жуковский,

И с сочувствием родным,

С властью, нежностью отцовской

Карамзин следил за ним...

 

Как прекрасно над тобою

Утро жизни рассвело;

Ранним лавром, взятым с бою,

Ты обвил свое чело.

 

Свет холодный, равнодушный

Был тобою пробужден,

И, волшебнику послушный,

За тобой увлекся он.

 

Пред тобой соблазны пели,

Уловляя в плен сетей,

И в младой груди кипели

Страсти Африки твоей.

 

Ты с отвагою безумной

Устремился в быстрину,

Жизнью бурной, жизнью шумной

Ты пробился сквозь волну.

 

Но души не опозорил

Бурь житейских мутный вал;

За тебя твой гений спорил

И святыню отстоял.

 

От паденья, жрец духовный,

Дум и творчества залог -

Пламень чистый и верховный -

Ты в душе своей сберег.

 

Всё ясней, всё безмятежней

Разливался свет в тебе,

И всё строже, всё прилежней,

С обольщеньями в борьбе,

 

На таинственных скрижалях

Повесть сердца ты читал,

В радостях его, в печалях

Вдохновений ты искал.

 

Ты внимал живым глаголам

Поучительных веков,

Чуждый распрям и расколам

. . . . . . . . .умов.

 

1854

 

Из собрания стихотворений Хандра с проблесками

 

Пью по ночам хлорал запоем,

Привыкший к яду Митридат,

Чтоб усладить себя покоем

И сном, хоть взятым напрокат.

 

Мне в тягость жить; хочу забыться,

Хочу не знать, что я живу,

Хочу от жизни отрешиться

И от всего, что наяву.

 

Ничтожества сон непробудный!

Затишье по тревожном дне!

Возмездьем будь за подвиг трудный,

За жизнь, столь тягостную мне.

 

2

 

И жизнь, и жизни все явленья

Мне чудятся, как в смутном сне,

Болезненно все впечатленья

Перерождаются во мне.

 

Скучаю прежним я весельем,

Сержусь на то, что я любил:

Недуг каким-то горьким зельем

Мои все чувства отравил.

 

Во мне идет с ожесточеньем

Борьба враждебных двух начал:

Ум не скудеет размышленьем,

Но воли нет, но дух упал.

 

Разумным и пытливым взором

Я на борьбу свою гляжу,

И сам, как вчуже, я дозором

За нею пристально слежу.

 

Себя сознательным упреком

Я порицанью предаю,

Но суд не действует уроком

На немощь и тоску мою.

 

В моем сознанье проку мало:

В нем бодрых сил не почерпнуть;

Оно лишь новое мне жало

И так в у_я_звленную грудь.

 

Своих страданий раб послушный,

Не спорю с ними, не борюсь:

Нет, я, как воин малодушный,

Без боя в плен им отдаюсь.

 

3

 

Чувств одичалых и суровых

Гнездилище душа моя:

Я ненавижу всех здоровых,

Счастливцев ненавижу я.

 

В них узнаю свои утраты:

М мне сдается, что они -

Мои лихие супостаты

И разорители мои,

 

Что под враждебным мне условьем,

С лицом насмешливым и злым,

Они живут моим здоровьем

И счастьем, некогда моим.

 

4

ЗАГАДКА

 

Меня за книгу засадили,

С трудом читается она:

В ней смесь и вымысла, и были,

Плох вымысел, и быль скучна.

 

Как много в книге опечаток!

Как много непонятных мест!

Сил и охоты недостаток

Читать ее в один присест.

 

Пред догорающей лампадой

И в ожиданье темноты

Читаю с грустью и досадой

Ее последние листы.

 

Всё это опыт, уверяют,

Терпенья надобно иметь,

И в ободренье обещают,

Что будет продолженье впредь.

 

Благодарю! С меня довольно!

Так надоел мне первый том,

Что мне зараней думать больно,

Что вновь засяду на втором.

 

5

 

Я - прозябаемого царства:

Мне нужны воздух, солнце, тень,

На жизнь и все ее мытарства

Работать мне тоска и лень.

 

В юдоли сей трудов и плача

Заботы, жертвы и борьба -

Головоломная задача,

А голова моя слаба.

 

Скажу со скорбью и упреком:

Не приспособлен я к борьбе

И сотворен я человеком

Назло природе и себе.

 

Нет, я растительного царства,

Питаюсь теплым блеском дня;

А жизнь и все ее мытарства

Непроходимы для меня.

 

6

ЦВЕТОК

 

Зачем не увядаем мы,

Когда час смерти наступает,

Как с приближением зимы

Цветок спокойно умирает?

 

К нему природы благ закон,

Ему природа - мать родная:

Еще благоухает он,

Еще красив и увядая.

 

Его иссохшие листки

Еще хранят свой запах нежный,

Он дар нам памятной руки

Б день слез разлуки безнадежной.

 

Его мы свято бережем

В заветной книге дум сердечных,

Как весть, как песню о былом,

О днях, так грустно скоротечных.

 

Для нас он памятник живой,

Хотя он жизнью уж не дышит,

Не вспрыснут утренней росой

И в полночь соловья не слышит.

 

Как с другом, с ним мы говорим

О прошлом, нам родном и общем,

И молча вместе с ним грустим

О счастье, уж давно усопшем.

 

Цветку не тяжек смертный час:

Сегодня нас он блеском манит,

А завтра нам в последний раз

Он улыбнется и завянет.

 

А нас и корчит, и томит

Болезнь пред роковой могилой,

Нам диким пугалом грозит

Успенья гений белокрылый.

 

Мертвящий холод в грудь проник,

Жизнь одичала в мутном взоре,

Обезображен светлый лик,

Друзьям и ближним в страх и горе.

 

А там нас в тесный гроб кладут,

Опустят в мраки подземелья

И сытной пищей предадут

Червям на праздник новоселья.

 

В предсмертных муках и в борьбе,

Неумолимой, беспощадной,

Как позавидую тебе,

Цветок мой милый, ненаглядный!

 

Будь ласковой рукой храним,

Загробным будь моим преданьем,

И в память мне друзьям моим

Еще повей благоуханьем.

 

7

 

Что выехал в Ростов.

 

Дмитриев

 

«Такой-то умер». Что ж? Он жил да был и умер.

Да, умер! Вот и всё. Всем жребий нам таков.

Из книги бытия один был вырван нумер.

И в книгу внесено, что «выехал в Ростов».

Мы все попутчики в Ростов. Один поране,

Другой так попоздней, но всем ночлег один:

Есть подорожная у каждого в кармане,

И похороны всем - последствие крестин.

А после? Вот вопрос. Как знать, зачем пришли мы?

Зачем уходим мы? На всем лежит покров,

И думают себе земные пилигримы:

А что-то скажет нам загадочный Ростов?

 

1876

 

Из Царского Села в Ливадию

 

Смотрю я вашим Аюдагом,

В берлоге, как медведь, сижу,

Иль медленно, медвежьим шагом

В саду пустынном я брожу.

 

Но, как медведю, ради скуки

Сосать мне лапу не под стать:

Мои так исхудали руки,

Что в них уж нечего сосать.

 

И ум, и сердце исхудали;

Побит морозом жизни цвет.

Того, которого вы знали,

Того уж Вяземского нет.

 

Есть разве темное преданье

О светлой некогда судьбе,

На хладном гробе начертанье,

 

Поминки по самом себе.

 

Там, где сияньем, вечно новым,

Ласкается к вам южный день,

Вы помяните добрым словом

Мою тоскующую тень.

 

 

 

1

 

Икалось ли тебе, Давыдов,

Когда шампанское я пил

Различных вкусов, свойств и видов,

Различных возрастов и сил,

 

Когда в подвалах у Моэта

Я жадно поминал тебя,

Любя наездника–поэта,

Да и шампанское любя?

 

Здесь бьет Кастальский ключ, питая

Небаснословною струей;

Поэзия — здесь вещь ручная:

Пять франков дай — и пей и пой!

 

Моэт — вот сочинитель славный!

Он пишет прямо набело,

И стих его, живой и плавный,

Ложится на душу светло.

 

Живет он славой всенародной;

Поэт доступный, всем с руки,

Он переводится свободно

На все живые языки.

 

Недаром он стяжал известность

И в школу все к нему спешат:

Его текущую словесность

Все поглощают нарасхват.

 

Поэм в стеклянном переплете

В его архивах миллион.

Гомер! хоть ты в большом почете,—

Что твой воспетый Илион?

 

Когда тревожила нас младость

И жажда ощущений жгла,

Его поэма, наша радость,

Настольной книгой нам была.

 

Как много мы ночей бессонных,

Забыв все тягости земли,

Ночей прозрачных, благосклонных,

С тобой над нею провели.

 

Прочтешь поэму — и, бывало,

Давай полдюжину поэм!

Как ни читай,— кажись, всё мало...

И зачитаешься совсем.

 

В тех подземелиях гуляя,

Я думой ожил в старине;

Гляжу: биваком рать родная

Расположилась в Эперне.

 

Лихой казак, глазам и слуху,

Предстал мне: песни и гульба!

Пьют эпернейскую сивуху,

Жалея только, что слаба.

 

Люблю я русскую натуру:

В бою он лев; пробьют отбой —

Весельчаку и балагуру

И враг всё тот же брат родной.

 

Оставя боевую пику,

Казак здесь мирно пировал,

Но за Москву, французам в пику,

Их погреба он осушал.

 

Вином кипучим с гор французских

Он поминал родимый Дон,

И, чтоб не пить из рюмок узких,

Пил прямо из бутылок он.

 

Да и тебя я тут подметил,

Мой бородинский бородач!

Ты тут друзей давнишних встретил,

И поцелуй твой был горяч.

 

Дней прошлых свитки развернулись,

Все поэтические сны

В тебе проснулись, встрепенулись

Из–за душевной глубины.

 

Вот край, где радость льет обильно

Виноточивая лоза;

И из очей твоих умильно

Скатилась пьяная слеза!

 

           2

 

Так из чужбины отдаленной

Мой стих искал тебя, Денис!

А уж тебя ждал неизменный

Не виноград, а кипарис.

 

На мой привет отчизне милой

Ответом скорбный голос был,

Что свежей братскою могилой

Дополнен ряд моих могил.

 

Искал я друга в день возврата,

Но грустен был возврата день!

И собутыльника и брата

Одну я с грустью обнял тень.

 

Остыл поэта светлый кубок,

Остыл и партизанский меч;

Средь благовонных чаш и трубок

Уж не кипит живая речь.

 

С нее не сыплются, как звезды,

Огни и вспышки острых слов,

И речь наездника — наезды

Не совершает на глупцов.

 

Струей не льется вечно новой

Бивачных повестей рассказ

Про льды Финляндии суровой,

Про огнедышащий Кавказ,

 

Про год, запечатленный кровью,

Когда, под заревом Кремля,

Пылая местью и любовью,

Восстала русская земля.

 

Когда, принесши безусловно

Все жертвы на алтарь родной,

Единодушно, поголовно

Народ пошел на смертный бой.

 

Под твой рассказ народной были,

Животрепещущий рассказ,

Из гроба тени выходили,

И блеск их ослеплял наш глаз.

 

Багратион — Ахилл душою,

Кутузов — мудрый Одиссей,

Сеславин, Кульнев — простотою

И доблестью муж древних дней!

 

Богатыри эпохи сильной,

Эпохи славной, вас уж нет!

И вот сошел во мрак могильный

Ваш сослуживец, ваш поэт!

 

Смерть сокрушила славы наши,

И смотрим мы с слезой тоски

На опрокинутые чаши,

На упраздненные венки.

 

Зову,— молчит припев бывалый;

Ищу тебя,— но дом твой пуст;

Не встретит стих мой запоздалый

Улыбки охладевших уст.

 

Но песнь мою, души преданье

О светлых, безвозвратных днях,

Прими, Денис, как возлиянье

На прах твой, сердцу милый прах!

 

Иссохлось бы перо твое бесплодно...

 

Иссохлось бы перо твое бесплодно,

Засухою скончались бы листы,

Но помогать бедам искусству сродно:

В желчь зависти перо обмокнешь ты -

И сызнова на месяц-два свободно

С него польются клеветы.

 

1818

 

К ...

 

Ты требуешь стихов моих,

Но что достойного себя увидишь в них?

Язык богов, язык святого вдохновенья -

В стихах моих язык сухого поученья.

Я, строгой истиной вооружая стих,

Был чужд волшебства муз и вымыслов счастливых,

К которым грации, соперницы твои,

По утренним цветам любимцев горделивых

Ведут, их озарив улыбкой в юны дни.

Повиновение всегда к тебе готово.

Но что узнаешь ты, прочтя стихи мои?

Зевая, может быть, поверишь мне на слово,

Что над славянскими я одами зевал,

Что комик наш Гашпар плач Юнга подорвал,

Что трагик наш Гашпар Скаррона побеждал,

Что, маковым венком увенчанный меж нами,

Сей старец-юноша, певец Анакреон

Не счастьем, не вином роскошно усыплен,

Но вялыми стихами;

Что Сафе нового Фаона бог привел,

Ей в переводчики убийцу нарекая,

Что сей на Грея был и на рассудок зол,

А тот, чтоб запастись местечком в недрах рая,

Водой своих стихов Вольтера соль развел.

Но мне ль терзать твое терпение искусом

И вызывать в глазах твоих из тьмы гробов

Незнаемых досель ни красотой, ни вкусом,

Смертельной скукою живущих мертвецов?

Тебе ль, благих богов любимице счастливой,

Рожденной розы рвать на жизненном пути,

Тебе ли, небесам назло, мне поднести

Венок, сплетенный мной из терния с крапивой?

Когда Мелецкого иль Дмитриева дар

Питал бы творческою силой

В груди моей, как пепл таящийся остылой,

Бесплодный стихотворства жар,

Когда бы, прелестей природы созерцатель,

Умел я, как они, счастливый подражатель,

Их новой прелестью стихов одушевлять

Иль, тайных чувств сердец удачный толкователь,

Неизъяснимое стихами изъяснять, -

Почувствовавши муз святую благодать,

Пришел бы я с душой, к изящному пристрастной,

Природы красоте учиться при тебе;

Но, заглядевшися на подлинник прекрасный,

Забыл бы, верно, я о списке и себе.

 

1816

 

К Батюшкову

 

Шумит по рощам ветр осенний,

Древа стоят без украшений,

Дриады скрылись по дуплам;

И разувенчанная Флора,

Воздушного не слыша хора,

В печали бродит по садам.

Певец любви, певец игривый

И граций баловень счастливый,

Стыдись! Тебе ли жить в полях?

Ты ль будешь в праздности постылой

В деревне тратить век унылый,

Как в келье дремлющий монах?

Нет! Быть отшельником от света -

Ни славы в том, ни пользы нет;

Будь терпелив, приспеют лета -

И сам тебя оставит свет.

Теперь, пока еще умильно

Глядят красавицы на нас

И сердце, чувствами обильно,

Знакомо с счастием подчас,

Пока еще у нас играет

Живой румянец на щеках

И радость с нами заседает

На шумных Вакховых пирах -

Не будем, вопреки природы

И гласу сердца вопреки,

Свои предупреждая годы,

Мы добиваться в старики!

Доколе роз в садах не тронет

Мертвящей осени рука,

Любимца Флоры, мотылька,

Ничто от розы не отгонит.

Пример и мы с него возьмем!

Как мотылек весною к розе,

И мы к веселью так прильнем,

Смеяся времени угрозе!

Ах! юностью подорожим!

В свое пусть старость придет время,

Пусть лет на нас наложит бремя -

Навстречу к ней не поспешим.

Любви, небесным вдохновеньям,

Забавам, дружбе, наслажденьям

Дней наших поручая бег,

Судьбе предавшися послушно,

Ее ударов равнодушно

Дождемся мы средь игр и нег.

Когда же смерть нам в дверь заглянет

Звать в заточение свое,

Пусть лучше на пиру застанет,

Чем мертвыми и до нее.

 

К вдове С. Ф. Безобразовой в деревню

 

Что делает в деревне дальной

Совсем не сельская вдова?

Какие головы кружит в глуши печальной,

Хоть, может быть, и есть в селенье голова?

Где двор, блестящий двор вздыхателей любезных,

Хоть дворня и полна дворовых бесполезных

И крепостных рабов по милости судьбы

В России крепостной искать нам не со свечкой!

Но добровольные рабы,

Которые, гордясь цветочною уздечкой,

Накинутой на них любовью с красотой,

Предпочитают плен и вольности самой...

Их нет! Не красота душами там владеет:

Ее плохие барыши!

И ловко взятки брать с души

Один подьячий дар имеет!

Какая ссылка для вдовы,

Которой вдовствовать совсем бы не у места,

Для милой красоты, которая, как вы,

Вдова случайностью, но прелестью - невеста!

Как должен длиться скучный день!

Как медленно вертит бездейственная лень

Колеса тяжкие часов однообразных!

Там скука мрачная, владычица дней праздных,

На жизнь навесть должна безжизненную тень

И на окрестность мрак кладбища!

Есть книги - знаю я - уму, занятью пища;

Но книги - всё одни бездушные листы!

Есть зеркало, последняя отрада

Уединенной красоты;

Но в нем не вспыхнет жизнь от пламенного взгляда,

Как ни сиди пред ним, не дашь ему ума,

А только влюбишься в лице свое сама.

Нужнее воздуха красавице мужчины!

Желанье нравиться с ней вместе родилось;

Оно - вторая жизнь и нравственная ось,

На коей движутся все женские пружины.

Потомства женского отлив и образец,

Прабабка Ева нам быть может в том порукой:

В раю - уж, кажется, в раю ли знаться с скукой? -

Ей стало скучно под конец!

Явился змей! Подбитый Асмодеем,

Он с _яблочком_ умел к ней хитро подойти,

И на безлюдии, чтоб время провести,

Шутя, кокетствовать она пустилась с змеем.

Таких чудес не видим в наши дни!

В наш бедный век остепенились змеи

И, позабыв любовные затеи,

Не донжуанствуют они!

Но яблока желудок женской

Переварить еще не мог:

Красавицам оно на память и в залог!

Что ж делает вдова в пустыне деревенской,

Где Евы яблоко бессильно на умы,

Где б первенством никто не предпочел Киприды

И где уездные Париды,

Боясь красавиц, как чумы,

Для яблок лучшего не знают назначенья,

Как впрок солить их для зимы?

Пора вам разорвать оковы заточенья

И бросить скучный плен, чтобы других пленять,

Оставьте вы леса медведям и соседам -

Они уж свыклися, но вам тут не под стать!

Столица вас зовет к забавам и победам,

И зов ее услышьте вы!

Любовь без вас глядит сироткой средь Москвы,

Блестящий храм ее - заброшенная келья!

И пылкие веселья

Печально вдовствуют в отсутствие вдовы!

 

1822

 

К графу В. А. Соллогубу

 

Что делает, мой граф, красавица Эмилья?

Сгрустнулось мне по ней и хочется узнать,

Как, милая, она изволит поживать?

Как русским языком играет без усилья?

Как здравствуют ее красивые плеча -

Младого лебедя возвышенные крылья,

Глаза ее, души два светлые луча,

Уста с улыбкою, вдыхающей веселье,

И свежих жемчугов живое ожерелье,

Которыми ее унизаны уста,

И всё, что прелесть в ней, и всё, что красота?

Сей горделивый стан царицы сановитой

С беспечной простотой, с младенчеством чела,

По коим набожно Минервою-Харитой

Златая старина ее бы нарекла?

Но в наш железный век, в сей век холодной прозы,

Где светлых вымыслов ощипаны все розы,

Где веры нет к мечтам и мертвы чудеса,

Где разум всё сушит, где даже и на лире

Доказывать должны, что дважды два - четыре,

Где и поэзия, отвергнув небеса,

Чтоб не предать себя изгнанью и проклятью,

Благовествует нам гражданскою печатью,

И где, из красоты кумиров не творя,

Поэты, закрутив мечтам своим поводья,

Буквально держатся имен календаря

И скромно тащатся тропой простонародья.

Как родилась она некстати, боже мой!

Богиня лучших дней, она смиренно ныне

В уездном городке, как лилия в пустыне,

Цветет инкогнито дворянкой молодой!

Но в черством веке сем есть огненная младость,

В сосуд холодного и трезвого питья

Вливает хмель она и чары бытия -

 

Любви, поэзии и снов сердечных сладость!

Есть край; там, темный плащ закинув за плечо,

Питомец южных дум, на севере рожденный,

Студент и трубадур, с гитарой вдохновенной

Поет, и чувствует, и любит горячо.

У окон красоты, в часы ночной прохлады,

Приносит робко ей он в жертву серенады,

Смущая сладостно девические сны,

Вдыхает негу в них и юга, и весны.

Улыбка алая уста ее объемлет,

Душа бессонная любовной песне внемлет

И радуется ей, и безмятежный вздох

Из груди вырвался и на сердце заглох.

Сон поэтический! Волшебно с изголовья

Она несется в край мечты и баснословья,

И мыслью чистою - как с лилии роса

Иль на груди ее девическая лента -

Приветствует она влюбленный гимн студента,

Земную жизнь и мир забыв на полчаса.

 

К друзьям

 

Гонители моей невинной лени,

Ко мне и льстивые, и строгие друзья!

Благодарю за похвалы и пени, -

Но не ленив, а осторожен я!

Пускай, довольствуясь быть знаем в круге малом,

Я ни одним еще не завладел журналом,

И, пальцем на меня указывая, свет

Не говорит: вот записной поэт!

Но признаюсь, хотя и лестно, а робею:

Легко, не согласясь с способностью моею,

Обогатить, друзья, себе и вам назло

Писателей дурных богатое число.

Немало видим мы в поэтах жертв несчастных

Успеха первого и первой похвалы;

Для них день ясный был предтечей дней ненастных,

И ветр, сорвав с брегов, их бросил на скалы.

Притом хотя они бессмертного рожденья,

Но музы - женщины, не нужны объясненья!

Смешон, кто с первых ласк им ввериться готов;

Как часто вас они коварно задирают,

Когда вы их не ищете даров!

А там еще стократ коварней покидают,

Когда вы, соблазнясь притворной лаской их,

Владычиц видите в них и богинь своих!

Смотрите - не искать тому примеров дальних!

Мы здесь окружены толпой

Обманутых любовников печальных!

Не знавшись с музами, они б цвели душой,

И в неге тишины целебной

По слуху знали бы и хлопоты и труд!

Но первый их экспромт разрушил мир волшебный,

И рифмы-коршуны, в них впившись, их грызут.

Быть может, удалось крылатым вдохновеньем

И мне подчас склонять на робкий глас певца

Красавиц, внемлющих мне с тайным умиленьем,

Иль, на беду его, счастливым выраженьем

Со смехом сочетать прозвание глупца.

И смерть пускай его предаст забвенья злобе,

Мой деятельный стих его и в дальнем гробе

Преследует, найдет, потомству воскресит

И внуков памятью о деде рассмешит!

Иль, смелою рукой младую лиру строя,

Быть может, с похвалой воспел царя-героя!

И, скромность в сторону, шепну на всякий страх -

Быть может, боле я и в четырех стихах

Сказал о нем, чем сонм лже-Пиндаров надутых

В громадах пресловутых

Их од торжественных, где торжествует вздор!

И мать счастливая увенчанного сына

(Награда лестная! Завидная судьбина!)

Приветливый на них остановила взор.

Я праведно бы мог гордиться в упоенье;

Но, строгий для других, иль буду к одному

Я снисходителен себе, на смех уму?

Нет! нет! Опасное отвергнув обольщенье,

Удачу не сочту за несомненный дар;

И Рубан при одном стихе вошел в храм славы!

И в наши, может, дни (чем не шутил лукавый?)

Порядочным стихом промолвится Гашпар.

О, дайте мне, друзья, под безмятежной сенью,

Куда укрылся я от шума и от гроз,

На ложе сладостном из маков и из роз,

Разостланном счастливой ленью,

Понежиться еще в безвестности своей!

Успехов просит ум, а сердце счастья просит!

И самолюбия нож острый часто косит

Весенние цветы младых и красных дней.

Нет! нет! Решился я, что б мне ни обещали,

Блаженным Скюдери не буду подражать!

Чтоб более меня читали,

Я стану менее писать!

 

1814

 

К друзьям (Кинем печали!...)

 

Кинем печали!

Боги нам дали

Радость на час;

Радость от нас

Молний быстрее

Быстро парит,

Птичек резвее

Резво летит.

Неумолимый

Неумолим,

Невозвратимый

Невозвратим.

Утром гордится

Роза красой;

Утром свежится

Роза росой.

Ветер не смеет

Тронуть листков,

Флора лелеет

Прелесть садов!

К ночи прелестный

Вянет цветок;

Други! Безвестно,

Сколько здесь рок

Утр нам отложит, -

Вечер, быть может,

Наш недалек.

 

1815

 

К журнальным благоприятелям

 

К чему, скажите ради бога,

Журнальный Марс восстал с одра

И барабанная тревога

Гусиных витязей пера?

К чему вы тяжко развозились,

За что так на меня озлились,

Мои нежданные враги,

Которых я люблю, как душу?

К чему с плеча и от ноги

Бы через влагу, через сушу,

Чрез влагу пресных эпиграмм,

Чрез сушу прозы вашей пыльной,

Несетесь по моим пятам

Ордой задорной и бессильной?

Спроситесь средств своих и сил,

Себя изведав, осмотритесь,

Одумайтесь, прохолодитесь

Хотя на льду своих чернил.

В вас две причины: хлад и пламень,

Пыл гнева и таланта лед;

Сей в гору сгоряча несет,

Тот сдуру тащит вниз, как камень.

Останьтесь в равновесном сне

И, чувствуя свою природу,

Не обжигайтесь на огне,

Когда вас так и тянет в воду.

И как идти вам на меня?

Неблагодарные! Не я ли

Из хаоса небытия

Вас вывел в жизнь! Вы прозябали,

Вы были мертвы. В добрый час

Не я ли в люди вывел вас

Из глазуновского кладбища,

Живых покойников жилища,

Где вас смертельный сон настиг

И где заглавья многих книг

Гласят в замену эпитафий,

Что тут наборщика рукой

На лобном месте типографий

Казнен иль тот, или другой.

Скажите, скольких мимоходом

Из вас я п_о_вил пред народом

Под мой насмешливый свисток,

Взлелеял вас под шапкой пестрой

И скольких выкормил я впрок

На копьях эпиграммы острой?

Тогда вас только свет и знал,

В тени таившихся малюток,

Когда под качку резвых шуток

Мой стих вас на смех подымал.

Пигмея выровнил мой хлыстик,

А там под ним, другим в пример,

Свернувшийся в журнальный листик

Развился мелкий эфемер;

Задавленный под глыбой снежной

Своих комедий ледяных,

Иной ждал смерти неизбежной

И костенел уж, как свой стих;

Его отрыл я музой чуткой

И на ноги поднять успел

И раздражительною шуткой

Его оттер и отогрел.

Кто, на стихе моем повиснув,

Вскарабкавшись, с поэмой всплыл;

Кого, живой водою спрыснув,

Я от угара протрезвил.

Калек, замерзших и утопших,

Полуживых, полуусопших,

Слепых, хромых, без рук, без ног,

Расслабленных и слабоумных,

Сухоточных, опухлых, чумных, -

Я призрел всех, я всех сберег.

Без просьбы, без лицеприятья

Имеет вся меньшая братья

Заступника в лице моем:

В моей сатире хлебосольной

Заботой музы сердобольной

Открыт странноприимный дом.

Есть богадельня при больнице;

Дверь настежь: милости прошу,

И тотчас каждого в таблице

С отметкой имя запишу.

И что ж? В угаре своеволья,

Забыв и долг, и честь, и связь,

Против опеки сердоболья

Больница буйно поднялась.

 

1830

 

К журнальным близнецам

 

Цып! цып! сердитые малютки!

Вам злиться, право, не под стать.

Скажите: стоило ль из шутки

Вам страшный писк такой поднять?

Напрасна ваших сил утрата!

И так со смехом все глядят,

Как раздраженные цыплята

Распетушились невпопад.

 

1824

 

К Илличевскому

 

И за письмо и за подарок

Стихами наскоро плачу.

Пред Фебом ты зажег огарок,

А не огромную свечу;

Но разноцветен он и ярок

И музе нашей по плечу;

Пылает он потешным блеском,

Подсыпан порохом слегка,

Звездой рассыпчатой со треском

Взрывается исподтишка

И мечет, за народным плеском,

Шутихи под нос дурака.

Пальбой огней своих потешных

Пугай глупцов и радуй нас;

Не кайся в шалостях безгрешных;

То поделом, то для проказ

И встречных ты и поперечных

Коли и в бровь и прямо в глаз.

Задорной музы собеседник,

Когда-то знал я твой язык.

Но нет! Ты мне не ученик,

А разве заживо наследник.

 

1827

 

К итальянцу, возвращающемуся в отечество

 

Под небом голубым Италии прекрасной,

В отечестве надежд и счастья сладких снов,

Где воздух напоен любовью сладострастной,

Где мирт колеблется и блеск златых плодов

В густой теки дерев с лучами дня играет,

Да жизни пред тобой всегда светлеет путь,

Да радость и любовь чело твое венчает,

Но северных снегов не позабудь!

 

В стране, где гордый Тибр златые катит воды,

Где Капитолиум вознес свою главу,

Воспомни прах Кремля, сей памятник свободы,

Воспомни славную в падении Москву!

Иди, куда тебя отца зовут моленья;

В объятиях согрей ты старческую грудь,

Но в первой радости любви и умиленья

Нас, северных друзей, не позабудь.

 

К кораблю

 

Графине М. Б. Перовской

 

Ждет тройка у крыльца; порывом

Коней умчит нас быстрый бег.

Смотрите — месячным отливом

Озолотился первый снег.

 

Кругом серебряные сосны;

Здесь северной Армиды1 сад:

Роскошно с ветви плодоносной

Висит алмазный виноград;

 

Вдоль по деревьям арабеском

Змеятся нити хрусталя;

Серебряным, прозрачным блеском

Сияют воздух и земля.

 

И небо синее над нами —

Звездами утканный шатер,

И в поле искрится звездами

Зимой разостланный ковер.

 

Он, словно из лебяжьей ткани,

Пушист и светит белизной;

Скользя, как челн волшебный, сани

Несутся с плавной быстротой.

 

Все так таинственно, так чудно;

Глядишь — не верится глазам.

Вчерашний мир спит беспробудно,

И новый мир открылся нам.

 

Гордяся зимнею обновой,

Ночь блещет в светозарной тьме;

Есть прелесть в сей красе суровой,

Есть прелесть в молодой зиме,

 

Есть обаянье, грусть и нега,

Поэзия и чувств обман;

Степь бесконечная и снега

Необозримый океан.

 

Вот леший — скоморох мохнатый,

Кикимор пляска и игра,

Вдали мерещатся палаты,

Все из литого серебра.

 

Русалок рой среброкудрявый,

Проснувшись в сей полночный час,

С деревьев резво и лукаво

Стряхает иней свой на нас.

 

Июнь 1819

 

К лагунам, как frutti di mare, ...

 

К лагунам, как frutti di mare,

Я крепко и сонно прирос.

Что было - с днем каждым всё старей,

Что будет? Мне чужд сей вопрос.

 

Сегодня второе изданье

Того, что прочел я вчера;

А завтра? Напрасно гаданье!

Еще доживу ль до утра?

 

А если дожить и придется,

Не сыщется новая цель:

По-прежнему мне приведется

Всё ту же тянуть канитель.

 

Спросите улитку: чего бы

Она пожелала себе?

Страстями любви или злобы

Горит ли, томится ль в борьбе?

 

Знакома ль ей грусть сожалений?

Надежда - сей призрак в тени?

И мучит ли жажда сомнений

Ее равнодушные дни?

 

И если ваш розыск подметит

В ней признак и смысл бытия,

И если улитка ответит, -

Быть может, ответ дам и я.

 

1863-1864

 

К мнимой счастливице

 

Куда летишь? К каким пристанешь берегам,

     Корабль, несущий по волнам

     Судьбы великого парода?

Что ждет тебя? Покой иль бурей непогода?

Погибнешь иль прейдешь со славою к векам,

Потомок древних сосн, Петра рукою мощной

Во прах низверженных в степях, где Белы полнощный,

Дивясь, зрел новый град, возникший средь чудес?

Да будет над тобой покров благих небес!

     Мы видели тебя игрой сердитой влаги,

     Грозой разбитый мачт конец твой предвещал;

Под блеском молний ты носился между скал,

Но силою пловцов, чад славы и отваги,

На якорь опершись, ты твердо устоял.

Недаром ты преплыл погибельные мели,

И тучи над тобой рассек приветный свет;

     Обдержанный под бурей бед,

Незримым кормщиком1 ты призван к славной цели.

Шести морей державный властелин,

Ты стой в лицо врагам, как браней исполин!

Давно посол небес твой страж, орел двуглавый

На гордом флаге свил гнездо побед и славы.

Пускай почиет днесь он в грозной тишине,

Приосенив тебя своим крылом обширным!

Довольно гром метал ты в пламенной войне

От утренних морей к вечерней стороне.

Днесь путь тебе иной: теки к победам мирным!

Вселенною да твой благословится бег!

Открой нам новый мир за новым небосклоном!

Пловцов ты приведи на тот счастливый брег,

Где царствует в согласии с законом

Свобода смелая, народов божество;

Где рабства нет вериг, оков немеют звуки,

Где благоденствуют торговля, мир, науки,

И счастие граждан — владыки торжество!

 

1825

 

К моим друзья Жуковскому, Батюшкову и Северину

 

Где вы, товарищи-друзья?

Кто разлучил соединенных

Душой, руками соплетенных?

Один, без сердцу драгоценных,

Один теперь тоскую я!

 

И, может быть, сей сердца стон

Вотще по воздуху несется,

Вотще средь ночи раздается;

До вас он, может, не коснется,

Не будет вами слышен он!

 

И, может быть, в сей самый час,

Как ночи сон тревожит вьюга,

Один из вас в борьбах недуга

Угасшим гласом имя друга

В последний произносит раз!

 

Почий, счастливец, кротким сном!

Стремлюсь надежой за тобою...

От бури ты идешь к покою.

Пловец, томившийся грозою,

Усни на берегу родном!

 

Но долго ль вас, друзья, мне ждать?

Когда просветит день свиданья?

Иль - жертвы вечного изгнанья -

Не будем чаши ликованья

Друг другу мы передавать?

 

Иль суждено, чтоб сердца хлад

Уже во мне не согревался,

Как ветр в пустыне, стон терялся,

И с взглядом друга не встречался

Бродящий мой во мраке взгляд?

 

Давно ль, с любовью пополам,

Плели нам резвые хариты

Венки, из свежих роз увиты,

И пели юные пииты

Гимн благодарности богам?

 

Давно ль? - и сладкий сон исчез!

И гимны наши - голос муки,

И дни восторгов - дни разлуки!

Вотще возносим к небу руки:

Пощады нет нам от небес!

 

А вы, товарищи-друзья,

Явитесь мне хоть в сновиденье,

И, оживя в воображенье

Часов протекших наслажденье,

Обманом счастлив буду я!

 

Но вот уж мрак сошел с полей

И вьюга с ночью удалилась,

А вас душа не допросилась;

Зарей окрестность озлатилась...

Прийти ль когда заре моей?

 

Октябрь 1812

 

К ним

 

За что служу я целью мести вашей,

Чем возбудить могу завистливую злость?

За трапезой мирской, непразднуемый гость,

Не обойден ли я пирующею чашей?

Всмотритесь, истиной прочистите глаза:

Она утешит вас моею наготою,

Быть может, язвами, которыми гроза

Меня прожгла незримою стрелою.

 

И что же в дар судьбы мне принесли?

В раскладке жребиев участок был мне нужен.

Что? Две-три мысли, два-три чувства, не из дюжин,

Которые в ходу на торжищах земли,

И только! Но сей дар вам не был бы по нраву,

Он заколдован искони;

На сладость тайную, на тайную отраву

Ему подвластные он обрекает дни.

 

Сей дар для избранных бывает мздой и казнью,

Его ношу в груди, болящей от забот,

Как мать преступная с любовью и боязнью

Во чреве носит тайный плод.

Еще до бытия приял, враждой закона,

Он отвержения печать;

Он гордо ближними от их отринут лона,

Как бытия крамольный тать.

 

И я за кровный дар перед толпой краснею,

И только в тишине и скрытно от людей

Я бремя милое лелею

И промысл за него молю у алтарей.

Счастливцы! Вы и я, мы служим двум фортунам.

Я к вашей не прошусь; моя мне зарекла

Противопоставлять волненью и перунам

Мир чистой совести и хладный мир чела.

 

1828-1829

 

К овечкам

 

Овечки милые! Как счастлив ваш удел.

Недаром вашей мы завидуем судьбине.

И женский Теокрит в стихах вас стройных пел,

Для вас луга цветут, для вас ручей в долине

С игривым шумом льет студеные струи,

При вас младой Ликас поет природы радость,

Приветствуя рассвет алеющей зари.

С каким надзором он лелеет вашу младость,

Как охраняет вас в тиши родимых мест.

А там, как вскормит он, взрастит рукой прилежной, -

Зажарит и с пастушкой нежной

О праздник за обедом съест.

 

1816

 

К партизану–поэту (Анакреон под дуломаном...)

 

Мне грустно, на тебя смотря,

   Твоя не верится мне радость,

И розами твоя увенчанная младость

Есть дня холодного блестящая заря.

 

   Нет прозаического счастья

   Для поэтической души:

Поэзией любви дни наши хороши,

А ты чужда ее святого сладострастья.

 

   Нет, нет – он не любим тобой;

   Нет, нет – любить его не можешь;

В стихии спорные одно движенье вложишь,

С фальшивым верный звук сольешь в согласный строй;

 

   Насильством хитрого искусства

Стесненная, творит природа чудеса,

   Но не позволят небеса,

Чтоб предрассудков власть уравнивала чувства.

 

   Сердцам избранным дан язык

   Непосвященному невнятный;

Кто в таинства его с рожденья не проник,

Тот не постигнет их награды благодатной.

 

   Где в двух сердцах нет тайного сродства,

Поверья общего, сочувствия, понятья,

   Там холодны любви права,

   Там холодны любви объятья!

 

Товарищи в земном плену житейских уз,

Друг другу чужды вы вне рокового круга:

Не промысл вас берег и прочил друг для друга,

Но света произвол вам наложил союз.

 

   Я знаю, ты не лицемеришь;

Как свежая роса, душа твоя светла;

Но, суеверная, рассудку слепо веришь

И сердце на его поруку отдала.

 

Ты веришь, что, как честь, насильственным обетом

И сердце вольное нетрудно обложить,

   И что ему под добровольным гнетом

      Долг может счастье заменить!

 

О женщины, какой мудрец вас разгадает?

В вас две природы, в вас два спорят существа.

   В вас часто любит голова

   И часто сердце рассуждает.

 

Но силой ли души, иль слепотой почесть,

Когда вы жизни сей, дарами столь убогой,

Надежды лучшие дерзаете принесть

На жертвенник обязанности строгой?

 

Что к отреченью вас влечет? Какая власть

Вас счастья признаком дарит на плахе счастья?

Смиренья ль чистого возвышенная страсть,

Иль безмятежный сон холодного бесстрастья?

 

Вы совершенней ли иль хладнокровней нас?

Вы жизни выше ли иль, как в избранный камень

От Пигмальоновой любви, равно и в вас

   Ударить должен чистый пламень?

 

Иль, в тяжбе с обществом и с силою в борьбе,

Страшась испытывать игру превратных долей,

Заране ищете убежища себе

   В благоразумьи и неволе?

 

Умеренность – расчет, когда начнут от лет

Ум боле поверять, а сердце меней верить,

Необходимостью свои желанья мерить –

Нам и природы глас и опыта совет.

 

Но в возраст тот, когда печальных истин свиток

В мерцаньи радужном еще сокрыт от нас,

Для сердца жадного и самый благ избыток

   Есть недостаточный запас.

 

   А ты, разбив сосуд волшебный

И с жизни оборвав поэзии цветы,

Чем сердце обольстишь, когда рукой враждебной

   Сердечный мир разворожила ты?

 

Есть к счастью выдержка в долине зол и плача,

Но в свет заброшенный небесный сей залог

Не положительный известных благ итог,

Не алгеброй ума решенная задача.

 

Нет, вдохновением дается счастье нам,

Как искра творчества живой душе поэта,

   Как розе свежий фимиам,

Как нега звучная певцу любви и лета.

 

И горе смертному, который в слепоте

Взысканьям общества сей вышний дар уступит,

Иль, робко жертвуя приличью и тщете,

Земные выгоды его ценою купит.

 

   Мне грустно, на тебя смотря;

   Твоя не верится мне радость,

И розами твоя увенчанная младость

Есть дня холодного блестящая заря.

 

С полудня светлого переселенец милый,

Цветок, предчувствие о лучшей стороне,

К растенью севера привитый гневной силой,

Цветет нерадостно, тоскуя по весне.

 

Иль, жертва долгая минуты ослепленья,

Младая пери, дочь воздушныя семьи,

Из чаши благ земных не почерпнет забвенья

Обетованных ей восторгов и любви.

 

Любуйся тишиной под небом безмятежным,

Но хлад рассудка, хлад до сердца не проник;

В нем пламень не потух; так под убором снежным

Кипит невидимо земных огней тайник.

 

В сердечном забытьи, а не во сне спокойном,

Еще таишь в себе мятежных дум следы;

Еще тоскуешь ты о бурях, небе знойном,

Под коим зреют в нас душевные плоды.

 

   Завидуя мученьям милым

И бурным радостям, неведомым тебе,

Хотела б жертвовать ты счастием постылым

   Страстей волненью и борьбе.

 

1814

 

К партизану–поэту (Давыдов, баловень счастливый...)

 

Анакреон1 под дуломаном2,

Поэт, рубака, весельчак!

Ты с лирой, саблей иль стаканом3

Равно не попадешь впросак.

 

Носи любви и Марсу дани!

Со славой крепок твой союз:

В день брани — ты любитель брани!

В день мира — ты любимец муз!

 

Душа, двойным огнем согрета,

В тебе не может охладеть:

На пламенной груди поэта

Георгия приятно зреть4.

 

Воинским соблазнясь примером,

Когда б Парнас давал кресты,

И Аполлона кавалером

Давно, конечно, был бы ты.

 

1814

 

К перу моему

 

Перо! Тебя давно бродящая рука

По преданной тебе бумаге не водила;

Дремотой праздности окованы чернила;

И муза, притаясь, любимцу ни стишка

Из жалости к нему и ближним не внушила.

Я рад! Пора давно расстаться мне с тобой.

Что пользы над стихом других и свой покой,

Как труженик, губить с утра до ночи темной

И теребить свой ум, чтоб шуткою нескромной

Улыбку иногда с насмешника сорвать?

Довольно без меня здесь есть кому писать;

И книжный ряд моей не алчет скудной дани.

К тому ж, прощаясь, я могу тебе сказать:

С тобой не наживу похвал себе, а брани.

Обычай дурен твой, пропасть недолго с ним.

Не раз против меня ты подстрекало мщенье;

Рожденный сердцем добр, я б всеми был любим,

Когда б не ты меня вводило в искушенье.

Как часто я, скрепясь, поздравить был готов

Иного с одою, другого с новой драмой,

Но ты меня с пути сбивало с первых слов!

Приветствием начну, а кончу эпиграммой.

Что ж тут хорошего? В посланиях моих

Нескромности твоей доносчик каждый стих.

Всегда я заведен болтливостью твоею;

Всё выскажешь тотчас, что на сердце имею.

Хочу ли намекнуть об авторе смешном?

Вздыхалов, как живой, на острие твоем.

Невеждой нужно ль мне докончить стих начатый?

То этот, то другой в мой стих идет заплатой.

И кто мне право дал, вооружась тобой,

Парнасской братьи быть убийцей-судией?

Мне ль, славе чуждому, других в стихах бесславить?,

Мне ль, быв защитником неправедной войны,

Бессовестно казнить виновных без вины?

Или могу в вину по чести я поставить

Иному комику, что за дурной успех

Он попытался нас трагедией забавить,

Когда венчал ее единодушный смех?

Прямой талант - деспот, и властен он на сцене

Дать Талии колпак, гремушку Мельпомене.

Иль, вопреки уму, падет мой приговор

На од торжественных торжественный набор,

Сих обреченных жертв гостеприимству Леты,

Которым душат нас бездушные поэты?

Давно - не мне чета - от них зевает двор!

Но как ни оскорбляй рифмач рассудок здравый,

В глазах увенчанной премудрости и славы

Под милостивый он подходит манифест.

Виновник и вина - равно забыты оба;

Без нас их колыбель стоит в преддверье гроба.

Пускай живут они, пока их моль не съест!

Еще когда б - чужих ошибок замечатель -

Ошибок чужд я был, не столько б я робел,

С возвышенным челом вокруг себя смотрел,

И презрен был бы мной бессильный неприятель.

Но утаить нельзя: в стихах моих пятно

В угоду критике найдется не одно.

Язык мой не всегда бывает непорочным,

Вкус верным, чистым слог, а выраженье точным;

И часто, как примусь шутить насчет других,

Коварно надо мной подшучивает стих.

Дай только выйти в свет, и злоба ополчится!

И так уже хотел какой-то доброхот

Мидасовым со мной убором поделиться.

Дай срок! И казни день решительный придет.

Обиженных творцов, острящих втайне жалы,

Восстанет на меня злопамятный народ.

Там бранью закипят досужные журналы;

А здесь, перед людьми и небом обвиня,

Смущенный моралист безделкою невинной

За шутку отомстит мне проповедью длинной,

От коей сном одним избавлюсь разве я.

Брань ядовитая - не признак дарованья.

Насмешник может быть сам жертвой осмеянья.

Не тщетной остротой, но прелестью стихов

Жуковский каждый час казнит своих врагов,

И вкуса, и ума врагов ожесточенных.

В творениях его, бессмертью обреченных,

Насмешек не найдет злословцев жадный взор;

Но смелый стих его бледнеющим зоилам

Есть укоризны нож и смерти приговор.

Пример с него бери! Но если не по силам

С его примером мне успехам подражать,

То лучше до беды бумаге и чернилам,

Перо мое, поклон нам навсегда отдать.

Расторгнем наш союз! В нем вред нам неизбежный;

В бездействии благом покойся на столе;

О суете мирской забудь в своем угле

И будь поверенным одной ты дружбы нежной.

Но если верить мне внушениям ума,

Хоть наш разрыв с тобой и мудр, и осторожен,

Но, с грустью признаюсь, не может быть надежен;

Едва ль не скажет то ж и опытность сама.

Героев зрели мы, с полей кровавой бури

Склонившихся под сень безоблачной лазури

И в мирной тишине забывших браней гром;

Вития прошлых битв - меч праздный со щитом

В обители висел в торжественном покое;

Семейный гражданин не думал о герое.

Корысти алчный раб, родных брегов беглец,

Для злата смерть презрев средь бездны разъяренной,

Спокойный домосед, богатством пресыщенный,

Под кровом отческим встречает дней конец,

Любовник не всегда невольником бывает.

Опомнится и он - оковы разрывает

И равнодушно зрит, отступник красоты,

Обманчивый восторг поклонников мечты.

Есть свой черед всему - трудам, успокоенью;

И зоркий опыт вслед слепому заблужденью

С светильником идет по скользкому пути.

Рассудку возраст есть; но в летописях света

Наш любопытный взгляд едва ль бы мог найти

От ремесла стихов отставшего поэта.

Он пишет, он писал, он будет век писать.

Ни летам, ни судьбе печати не сорвать

С упрямого чела служителя Парнаса.

В пеленках Арует стихами лепетал,

И смерть угрюмую стихами он встречал.

Несчастия от муз не отучили Тасса.

И Бавий наш в стране, где зла, ни мести нет

(О тени славные! Светила прежних лет!

Простите дерзкое имен мне сочетанье),

И Бавий - за него пред небом клятву дам -

По гроб не изменит ни рифмам, ни свисткам.

Вотще насмешки, брань и дружбы увещанье!

С последним вздохом он издаст последний стих.

Так, видно, вопреки намерений благих,

Хоть Бавия пример и бедствен и ужасен,

Но наш с тобой разрыв, перо мое, напрасен!

Природа победит! И в самый этот час,

Как проповедь себе читал я в первый раз,

Коварный демон рифм, злословцам потакая

И слабый разум мой прельщеньем усыпляя,

Без ведома его, рукой моей водил

И пред лицом судей с избытком отягчил

Повинную главу еще виною новой.

С душою робкою, к раскаянью готовой,

Смиряюсь пред судьбой и вновь дружусь с пером.

Но Бавия вдали угадываю взором:

Он место близ себя, добытое позором,

Указывает мне пророческим жезлом.

 

1816

 

К подруге

 

От шума, от раздоров,

Гостинных сплетен, споров,

От важных дураков,

Забавников докучных

И вечных болтунов,

С злословьем неразлучных,

От жалких пастушков,

При дамских туалетах

Вздыхающих в сонетах;

От критиков-слепцов,

Завистников талантов,

Нахмуренных педантов,

Бродящих фолиантов,

Богатых знаньем слов;

От суетного круга,

Что прозван свет большой,

О милая подруга!

Укроемся со мной.

Простись с блестящим светом,

Приди с своим поэтом,

Приди под кров родной,

Под кров уединенный,

Счастливый и простой,

Где счастье неизменно

И дружбой крыл лишенно

Нас угостит с тобой!

Хотя мы жили мало,

Но в вихре юных лет

Нас горе испытало,

И, по морю сует

Пловцы неосторожны,

Мы часто брали ложный

Путь гибели и бед

За верный и надежный,

Казавший к благу след.

И там с бедой встречались,

Где мы найти ласкались

И счастье, и покой.

О друг бесценный мой!

Испытанное горе

Забвенью предадим,

И треволнений море

Уступим мы другим.

Дар редкой, особливый,

С небес необходим,

Чтоб управлять счастливо

На нем челном своим.

Что ж делать? Не имеем

Искусства мы сего;

Зато, мой друг, умеем

Прожить и без него.

Уже воображенье

Сближает отдаленье

Мне тех счастливых дней,

Когда уединенье,

Покой и размышленье

Смирят души смятенье

И усыпят страстей

Коварное волненье!

Уже среди полей,

Украшенных природой,

Я, свергнув плен цепей,

Горжусь своей свободой

И восхищаюсь ей,

Как пленник свобожденный,

В отчизну возвращенный

От вражеских брегов,

С восторгом внемлет пенью

Знакомых голосов

И веселится тенью

Родительских дубов.

Уже тебя мечтою

Я, утренней порою,

Бегущей вижу в сад,

Для неги и прохлад

И Флорой и тобою

Украшенный стократ!

Твой утренний наряд,

И скромный и прелестный,

Меж зелени древесной

Белеется вдали, -

Ты всё обозреваешь:

Здесь мирты поливаешь,

Гвоздику расправляешь,

Склоненную к земли;

А там тропу от спальни

К беседке у купальни

Прокладываешь ты!

Но воздух тмится паром,

И солнце пышет жаром

С лазурной высоты;

Тут ты работы бросишь

И розу мне приносишь -

Подобие себя!

Но, ах! могу ли я

Грядущего картину

Искусною рукой

Представить пред тобой?

Нет! Разве тень едину

Тебе изображу;

Нет, разве половину

Я радостей скажу,

Которые нас встретят,

Украсят и осветят

Смиренный наш приют!

С волшебной быстротою

Дни резвые бегут:

Меж утренней зарею

И сумрачной порою

Лишь несколько минут

Сочтем, мой друг, с тобою!

Тогда как в тех домах,

Где гордость с суетою

И подлость впопыхах,

Одна перед другою

В натянутых словах

Невольно открывают

Всю скуку, что питают

В изношенных душах,

Едва тащится время

И каждый миг, как бремя,

Тягчится на плечах.

Быть может, к нам в обитель

Заманим мы друзей:

И тишины любитель,

И младости моей

Наставник и хранитель,

Бессмертной Клии сын,

Трудами утомленный,

Под кров уединенный

Придет вкусить покой;

И, может быть, младой

Наперсник фей и граций,

Веселый, как Гораций,

И сумрачный порой,

Как самый Громобой,

В полуночи ненастной

Балладою ужасной

Придет нас восхищать

И внемлющих безгласно

И трогать, и пугать;

А с ним и сладострастный

Питерских битв певец,

Тибулл наш сладкогласный,

И гражданин, и жрец

Благословенной Книды,

От Марса и Киприды

Приявший свой венец,

Быть может, к нам в дубравы

Перенесет Тибур

И, сердцем Эпикур,

Все обольщенья славы

И шумные забавы

Столицы между нас

Придет забыть на час.

О дружба! Жизни радость,

Твою святую сладость

Из детства выше всех

Я почитал утех!

Всегда была ты страстью

Души моей младой,

И трудный путь ко счастью

Мне проложен тобой.

О дружба! Весь я твой.

И на одре недуга

Я, в час мой роковой,

Хочу коснуться друга

Трепещущей рукой!

И, сим прикосновеньем

Как будто возрожден,

С надеждой, с утешеньем

Я встречу смерти сон.

 

1815

 

К подушке Филлиды

 

Поведай тайны мне свои,

Подушка, смятая Филлидой,

Пух с горлиц, вскормленных Кипридой.

Иль с легких крылиев любви!

 

Не сказывай, что взор встречает,

Когда покров с себя ночной

Откинет легкою ногой,

Или зефир его сдувает!

 

Не сказывай ты мне равно,

Как уст прелестных осязаньем

И сладостным она дыханьем

Твое согрела полотно!

 

И сам Амур красноречивый

Всего бы мне не рассказал

Того, что прежде угадал

Мечтою я нетерпеливой!

 

Нет, нет! Поведай мне сперва,

Как часто с робостию скромной

Любви восторгов шепчет томно

Она волшебные слова?

 

Скажи мне, сколько слез укоры

И ревности упало слез

В тебя, когда я веткой роз

Украсил грудь Элеоноры?

 

На днях украдкою в тени

Она меня поцеловала.

«Ты видишь - ты любим, - сказала, -

Но от самой меня храни».

 

Я тут с Филлидою расстался.

Скажи, могла ль она заснуть?

Скажи, как трепетала грудь,

Как вздох за вздохом вырывался?

 

Девица в поздние часы

Под завесой не столь таится:

Душа ее нагая зрится,

Как и открытые красы.

 

Другим бы, может быть, скорее

Пристало тайны знать твои,

Но из поклонников любви

Достойней тот, кто всех нежнее.

 

Когда, ущедренный судьбою,

Я при тебе к груди своей

Прижму ее и робость в ней

Я поцелуем успокою?

 

Вечор мне руку подала,

Затрепетала и вздохнула.

«Ты завтра приходи», - шепнула

И, закрасневшись, отошли.

 

О боги! Можно ли мне льститься?

Прелестной верить ли судьбе?

Подушка! Вечером к тебе

Приду ответа допроситься.

 

К портрету выспренного поэта

 

Нет спора, что Бибрис богов языком пел:

Из смертных бо никто его не разумел.

 

1810

 

К приятелю

 

Пусть бестолковый свет толкует,

Нам толков праздных не унять;

Счастлив, кому дано судьбой о них не знать,

Умен, кто, зная, не тоскует.

Пусть добрый полотер ползком и на лету

Обшаркал начисто все крыльца бар почетных,

Чтоб сделаться с глупцов бессчетных

Глупцом в столице на счету;

Пускай Мизинцева в припадке

То в прозу, как в озноб, то на стихи, как в бред,

Кидает, словно в лихорадке,

От коей хины нет;

Пусть рыцарь классиков из азбучного класса,

Пусть сей журнальный Дон-Кишот

За образец ума - себя, а за Пегаса

Нам Россинанту выдает!

Сей умничай вничью, дурачься тот с успехом,

Иной, как колокол, будь и тяжел и пуст,

Иль сплетней городских будь он стоустым эхом,

В котором гласа нет без посторонних уст!

В устройстве общества и цех глупцов потребен;

В мирском быту полезны и они:

Со скуки б умерли здесь умники одни,

Глупцы смешат - а смех целебен!

Терпимость - мудрости порука и сестра.

Оставим мы взыскательность пустую;

Я на один норок могущий негодую,

Я на него храню гнев сердца и пера.

Но слабостям прощать я совестью обязан

И боле! Как бы им я сострадать не мог,

Как раб невольнику, который цепью связан,

Или рифмач без рук - танцмейстеру без ног!

Я слышу, говорят нередко:

«У каждого свой ум!» - Вранье, сударь! Вранье!

Скажите вы - и попадете метко:

У каждого чудачество свое!

Мы все с дурачеством, все с пятнышком родимым;

В оттенках каждого различие одно:

Здесь ярче - там бледней, в ком чуть бывает зримым -

А в ком и всё лицо - родимое пятно!

 

1813

 

К старому гусару

 

Давыдов, баловень счастливый

Не той волшебницы слепой,

И благосклонной и спесивой,

Вертящей мир своей клюкой,

Пред коею народ трусливый

Поник просительной главой1,—

Но музы острой и шутливой

И Марса, ярого в боях!

Пусть грудь твоя, противным страх,

Не отливается игриво

В златистых и цветных лучах,

Как радуга на облаках;

Но мне твой ус красноречивый,

Взращенный, завитый в полях

И дымом брани окуренный,—

Повествователь неизменный

Твоих набегов удалых

И ухарских врагам приветов,

Колеблющих дружины их!

Пусть генеральских эполетов

Не вижу на плечах твоих,

От коих часто поневоле

Вздымаются плеча других;

Не все быть могут в равной доле,

И жребий с жребием несхож!

Иной, бесстрашный в ратном поле,

Застенчив при дверях вельмож;

Другой, застенчивый средь боя,

С неколебимостью героя

Вельможей осаждает дверь;

Но не тужи о том теперь!

На барскую ты половину

Ходить с поклоном не любил,

И скромную свою судьбину

Ты благородством золотил.

Врагам был грозен не по чину,

Друзьям ты не по чину мил!

Спеши в объятья их без страха

И, в соприсутствии нам Вакха,

С друзьями здесь возобнови

Союз священный и прекрасный,

Союз и братства и любви,

Судьбе могущей неподвластный!..

Где чаши светлого стекла?

Пускай их в ряд, в сей день счастливый,

Уставит грозно и спесиво

Обширность круглого стола!

Сокрытый в них рукой целебной,

Дар благодатный, дар волшебной

Благословенного Аи2

Кипит, бьет искрами и пеной! —

Так жизнь кипит в младые дни!

Так за столом непринужденно

Родятся искры острых слов,

Друг друга гонят, упреждают

И, загоревшись, угасают

При шумном смехе остряков!

Ударим радостно и смело

Мы чашу с чашей в звонкий лад!..

Но твой, Давыдов, беглый взгляд

Окинул круг друзей веселый,

И, среди нас осиротелый,

Ты к чаше с грустью приступил,

И вздох невольный и тяжелый

Поверхность чаши заструил!..

Вздох сердца твоего мне внятен,—

Он скорбной траты тайный глас;

И сей бродящий взор понятен —

Он ищет Бурцова3 средь нас.

О Бурцов! Бурцов! честь гусаров,

По сердцу Вакха человек!

Ты не поморщился вовек

Ни с блеска сабельных ударов,

Светящих над твоим челом,

Ни с разогретого арака,

Желтеющего за стеклом

При дымном пламени бивака!

От сиротствующих пиров

Ты был оторван смертью жадной!

Так резкий ветр, посол снегов,

Сразившись с лозой виноградной,

Красой и гордостью садов,

Срывает с корнем, повергает,

И в ней надежду убивает

Усердных Вакховых сынов!

Не удалось судьбой жестокой

Ударить робко чашей мне

С твоею чашею широкой,

Всегда потопленной в вине!

Я не видал ланит румяных,

Ни на челе следов багряных

Побед, одержанных тобой;

Но здесь, за чашей круговой,

Клянусь Давыдовым и Вакхом:

Пойду на холм надгробный твой

С благоговением и страхом;

Водяных слез я не пролью,

Но свежим плющем холм украшу,

И, опрокинув полну чашу,

Я жажду праха утолю!

И мой резец, в руке дрожащий,

Изобразит от сердца стих:

«Здесь Бурцов, друг пиров младых;

Сном вечности и хмеля спящий.

Любил он в чашах видеть дно,

Врагам казать лицо средь боя.—

Почтите падшего героя

За честь, отчизну и вино!»

 

1832

 

К Тиртею славян

 

Давно ли ты, среди грозы военной,

Младой Тиртей, на лире вдохновенной

Победу цел перед вождем побед?

И лаврами его означил след?

Давно ли ты, воспламенен героем,

Воспел его, с бестрепетным покоем

Стоящего пред трепетным врагом?

О, сколь тебе прекрасен перед строем

Казался он с израненным челом!

И ты прочел в священном упоенье

На сем челе судьбины приговор:

Успех вождя и пришлеца позор,

И ты предрек грядущих дней явленье!

Но где тобой обещанный возврат?

Где вождь побед? Увы! и стар и млад,

Предупредя дрожащий луч денницы,

Во сретенье к нему не поспешат!

Не окружат победной колесницы

И спасшей их отмстительной десницы

К устам своим не поднесут стократ!

И каждый шаг его не огласят

Языком чувств, хвалою благодарной!

Не придет сей желанный нами день!

Внезапно смерть простерла ночи тень

На путь вождя, путь славы лучезарной!

Спасенья муж свой зоркий взгляд смежил,

И тесный гроб- великого вместил!

Обвей свою ты кипарисом лиру,

Тиртей славян! И прах, священный миру,

Да песнь твоя проводит в мрачный свод,

И тень его, с безоблачных высот

Склонясь на глас знакомых песнопений,

Твой будет щит и вдохновенья гений.

 

1813

 

К усопшим льнет, как червь, Фиглярин неотвязный...

 

К усопшим льнет, как червь, Фиглярин неотвязный.

В живых ни одного он друга не найдет;

Зато, когда из лиц почетных кто умрет,

Клеймит он прах его своею дружбой грязной.

- Так что же? Тут расчет: он с прибылью двойной,

Презренье от живых на мертвых вымещает,

И, чтоб нажить друзей, как Чичиков другой,

Он души мертвые скупает.

 

Январь 1845

 

К Языкову

 

Я у тебя в гостях, Языков!

Я в княжестве твоих стихов,

Где эхо не забыло кликов

Твоих восторгов и пиров.

Я в Дерпте, павшем пред тобою!

Его твой стих завоевал:

Ты рифмоносною рукою

Дерпт за собою записал.

Ты русским духом, русской речью

В нем православья поднял тень

И русских рифм своих картечью

Вновь Дерпту задал Юрьев день.

Хвала тебе! Живое пламя

Ты не вотще в груди таил:

Державина святое знамя

Ты здесь с победой водрузил!

Ты под его широкой славой

Священный заключил союз:

Орла поэзии двуглавой

С орлом германских древних муз.

Он твой, сей Дерпт германо-росский!

По стогнам, в россказнях бесед

Еще грохочут отголоски

Твоих студенческих побед.

Ни лет поток, ни элементы

Тебе не страшны под венцом,

И будут поздние студенты

Здесь пить о имени твоем.

 

В Италии читай Вергилья,

В Париже Беранже читай:

Где музы оперились крылья,

Там на полет ее взирай.

Я здесь читал, твердил прилежно

И с полным наслажденьем вновь

Стихи, где стройно и мятежно

Волнуется твоя любовь,

Стихи, где отразились ярко

Твои студенческие дни,

Сквозь кои ты промчался жарко,

Как сквозь потешные огни,

Стихи, где мужественным словом

Отозвалась душа твоя

В однообразье вечно новом,

Как все глаголы бытия.

Не слушайся невежд холодных,

Не уважай судей тупых:

Сочувствий тайных и свободных

В них не пробудит свежий стих.

К тебе их суд неблагосклонен,

Тем лучше: следственно, ты прав!

Один талант многосторонен,

Многоугодлив и лукав.

Но чувство, брошенное скрытно

Залогом жизни в нашу грудь,

Всегда одно и первобытно,

Чем было, тем оно и будь!

Скажите мне: дыханье розы,

Рев бури, гул морской волны,

Веселья сердца, сердца слезы,

Улыбка первая весны,

В часы полночного молчанья

Звездами вытканная твердь,

Святые таинства созданья:

Рожденье, жизнь, любовь и смерть

И всё, что жизни нам дороже,

Чем нам дано цвести, скорбеть,

Не так же ль всё одно и то же,

Как было, есть и будет впредь?

 

1833

 

Казалось мне: теперь служить могу,...

 

Казалось мне: теперь служить могу,

На здравый смысл, на честь настало время

И без стыда несть можно службы бремя,

Не гнув спины, ни совести в дугу.

И сдуру стал просить я службы. «Дали?»

Да! черта с два! «Бог даст», - мне отвечали,

Обчелся я - знать, не пришла пора

Дать ход уму и мненьям ненаемным.

Вот так отнюдь нам, братцы, людям темным,

Нельзя судить о правилах двора.

 

1828

 

Как Андромахи перевод...

 

Как «Андромахи» перевод

Известен стал у стикских вод,

И наших дней Прадон прославился и в аде.

«Зачем писать ему? - сказал Расин в досаде. -

Пускай бы он меня в покое оставлял,

Творения с женой другие б издавал».

Жена же, напрот_и_в, когда он к ней подходит,

Жалеет каждый раз, что он не переводит.

 

1810

 

Как мастерски пророков злых подсел...

 

Как мастерски пророков злых подсел

Рифмач, когда себя в печать отправил;

Им вопреки, он на своем поставил

И сотню од не про себя пропел:

В наборщиках читателей имел

И цензора одобрить их заставил.

 

1810

 

Как ни придешь к нему, хоть вечером, хоть рано,...

 

Как ни придешь к нему, хоть вечером, хоть рано,

А у него уж тут и химик, и сопрано,

И врач, и педагог, разноплеменный сбор,

С задачей шахматной ученый Филидор,

Заморский виртуоз, домашний самоучка,

С старушкой бабушкой молоденькая внучка;

И он на них вперит свой неподвижный взгляд

Рассеянно, из двух спросить любую рад,

Которая должна в балет порхнуть Жизелью,

Которой на покой дать в богадельне келью?

Поэт, и сказочник, и новый драматург,

Пред тем чтоб на себя накликать Петербург,

Новорожденных чад ему на суд приносит

И детям на зубок его вниманья просит.

Несостоятельный журнальный Фигаро,

Желающий свое осеребрить перо,

С проектом Верхолет, воздушных замков зодчий,

Простроил он давно на них запас свой отчий,

И ловит по рукам пятьсот рублей взаймы,

Чтоб верный миллион нажить к концу зимы;

Крушеньем преданный враждебных волн прибою,

Уязвленный людьми, обманутый судьбою,

Кого постигла скорбь, кого людская злость,

Тут у него в дому уже почетный гость;

Бее ищут близь него движенья и защиты,

И настежь дверь его и сердце всем открыты;

Наш друг ни от чего, ни от кого не прочь,

Всем ближним близок он, и всем готов помочь.

 

Разносторонний ум и вместе специальный,

И примадонне он, и бабке повивальной

Все тайны ремесла готов преподавать,

Как будто б сам рожден он петь и повивать.

 

Рассеянность его была не беспредельной,

В ином был человек и он отменно дельный.

Сочти все дни его: как верный часовой,

Он в жизнь не опоздал минутой ни одной

На дело доброе, где ум брал сердце в долю,

На лакомый обед, где мог покушать вволю;

Педант, он не давал в делах и на пиру

Напрасно остывать ни супу, ни добру.

 

От ранних лет его поэзия вскормила

И юный чуткий слух с созвучьями сроднила.

Был некогда ему Державин опекун,

А Батюшков поздней игрой волшебных струн

Приветствовал его, младого трубадура,

Счастливым баловнем Эрато и Амура.

 

Кудрявый трубадур стал, нам подобно, стар,

И свежих роз венок, Киприды милый дар,

С кудрями времени рукой свирепо скошен,

И вместо роз - парик на лысине взъерошен.

Но молодость души, но чувства нежный свет

Благоухали в нем под стужей поздних лет.

Всем возрастам умом и нравом одногодок,

В сенате мудрецов, средь юношеских сходок,

В кругу младых красот он был душой бесед,

И вечер без него не вечер был; обед,

Не скрашенный его застольным вдохновеньем,

Был сух и на душу ложился пресыщеньем...

 

1857

 

Как свеж, как изумрудно мрачен...

 

Как свеж, как изумрудно мрачен

В тени густых своих садов,

И как блестящ, и как прозрачен

Водоточивый Петергоф.

 

Как дружно эти водометы

Шумят среди столетних древ,

Днем и в часы ночной дремоты

Не умолкает их напев.

 

Изгибистым, разнообразным

В причудливой игре своей,

Они кипят дождем алмазным

Под блеском солнечных лучей.

 

Лучи скользят по влаге зыбкой,

Луч преломляется с лучом,

И водомет под этой сшибкой

Вдруг вспыхнет радужным огнем.

 

Как из хрустальных ульев пчелы,

От сна подъятые весной,

И здесь, блестящий и веселый,

Жужжа, кружится брызгов рой.

 

Они отважно и красиво

То, прянув, рвутся в небеса,

То опускаются игриво,

И прыщет с них кругом роса.

 

Когда ж сиянья лунной ночи

Сады и воздух осребрят

И неба золотые очи

На землю ласково глядят,

 

Когда и воздух не струится,

И море тихо улеглось,

И всё загадочно таится,

И в мраке видно всё насквозь, -

 

Какой поэзией восточной

Проникнут, дышит и поет

Сей край Альгамбры полуночной,

Сей край волшебства и красот.

 

Ночь разливает сны и чары,

И полон этих чудных снов

Преданьями своими старый

И вечно юный Петергоф.

 

1865

 

Карикатура

 

Даром что из влажных недр

Словно гриб вскочил Петрополь,

Здесь - с востока древний кедр

И с полудня - стройный тополь.

 

Наши дачи хороши:

Живописные созданья!

Одного в них нет - души,

Жизни теплого дыханья.

 

Блещет жизнью, а мертво,

Всё насилье, не свобода,

Всё работа, мастерство,

Рукодельная природа.

 

Что-то словно лес кругом,

Что-то вроде солнца, что-то

Смотрит пестрым цветником,

А на деле - всё болото.

 

Загляденье близь и даль,

Всё Рюйсдалева картина!

Но Рюнсдаль, хоть и Рюйсдаль,

Не природа, а холстина.

 

Декорация для глаз,

Обольщенных чувств приманка:

Что лицем, то напоказ,

Но зато что за изнанка!

 

Светел день, но подождем -

Бог пока дает нам вёдро,

Что-то будет под дождем,

Как польются с неба вёдра!

 

Всё обхватит влажный мрак,

Полиняет, перемокнет,

И сбежит натертый лак,

И цветущий блеск поблекнет.

 

Киснет в слякоте, в воде

Всё, что было так роскошно,

И так гадко всё везде,

Что самим лягушкам тошно.

 

Каково же людям? Жаль,

Но пожди еще немножко,

И хваленый твой Рюйсдаль

Будет мокрою ветошкой.

 

1845

 

Картузов - сенатор...

 

Картузов - сенатор,

Картузов - куратор,

Картузов - поэт.

Везде себе равен,

Во всем равно славен,

Оттенков в нем нет:

Худой он сенатор,

Худой он куратор,

Худой он поэт.

 

1813

 

Картузов другом просвещенья...

 

Картузов другом просвещенья

В листках провозгласил себя.

О времена! О превращенья!

Вот каковы в наш век друзья!..

 

Катай–валяй

 

Эй да служба! эй да дядя!

Распотешил старина!

На тебя, гусар мой, глядя,

Сердце вспыхнуло до дна.

 

Молодые ночи наши

Разгорелись в ярких снах;

Будто пиршеские чаши

Снова сохнут на губах.

 

Будто мы не устарели –

Вьется локон вновь в кольцо;

Будто дружеской артели

Все ребята налицо.

 

Про вино ли, про свой ус ли,

Или прочие грехи

Речь заводишь – словно гусли,

Разыграются стихи.

 

Так и скачут, так и льются,

Крупно, звонко, горячо,

Кровь кипит, ушки смеются,

И задергало плечо.

 

Подмывают, как волною.

Душу грешника, прости!

Подпоясавшись, с тобою

Гаркнуть, топнуть и пройти.

 

Черт ли в тайнах идеала,

В романтизме и луне –

Как усатый запевала

Запоет о старине.

 

Буйно рвется стих твой пылкий,

Словно пробка в потолок,

Иль Моэта из бутылки

Брызжет хладный кипяток!

 

С одного хмельного духа

Закружится голова,

И мерещится старуха,

Наша сверстница Москва.

 

Не Москва, что ныне чинно,

В шапке, в теплых сапогах,

Убивает дни невинно

На воде и на водах, –

 

Но Двенадцатого года

Веселая голова,

Как сбиралась непогода,

А ей было трын–трава!

 

Но пятнадцатого года

В шумных кликах торжества

Свой пожар и блеск похода

Запивавшая Москва!

 

Весь тот мир, вся эта шайка

Беззаботных молодцов

Ожили, мой ворожайка!

От твоих волшебных слов.

 

Силой чар и зелий тайных,

Ты из старого кремня

Высек несколько случайных

Искр остывшего огня.

 

Бью челом, спасибо, дядя!

Спой еще когда–нибудь,

Чтобы мне, тебе подладя,

Стариной опять тряхнуть.

 

1820

 

Кладбище

 

Где б ни был я в чужбине дальной,

Мной никогда не позабыт

Тот угол светлый и печальный,

Где тихий ангел погребальный

Усопших мирный сон хранит.

 

Оплакавший земной дорогой

Любви утрату не одну,

Созревший опытностью строгой,

Паломник скорбный и убогой,

Люблю кладбища тишину.

 

Мне так сочувственны могилы,

В земле так много моего,

Увядших благ, увядшей силы,

Что мне кладбище - берег милый,

Что мне приветлив вид его.

 

Предавшись думам несказанным,

И здесь я, на закате дня,

Спешу к местам обетованным,

К могилам чуждым, безымянным,

Но не безмолвным для меня.

 

Среди цветов в тени древесной,

Кладбище здесь - зеленый сад,

Нас не смущает давкой тесной

Гробниц и с спесью полновесной

Тщете воздвигнутых громад.

 

В виду - величество природы,

Твердыни вечных гор кругом,

И вечно подвижные воды,

То блеск небес, то непогоды

В прекрасном ужасе своем.

 

Вблизи - всё пепел да обломки,

Вся наша немощь в тле своей;

Близ предков улеглись потомки;

Могил молчанье и потемки -

Вот след непрочных наших дней.

 

Но здесь нагорное кладбище

Поближе к небу вознеслось,

Прозрачный воздух здесь и чище,

И дней минувших пепелище

Цветущей жизнью облеклось.

 

Здесь всё свежо, везде просторно,

Здесь словно ратный стан почил

По битве жаркой и упорной

И к ночи отдых благотворный

Бойцов и страсти умирил.

 

1864

 

Клеврет журнальный, аноним,...

 

Клеврет журнальный, аноним,

Помощник презренный ничтожного бессилья,

Хвалю тебя за то, что под враньем твоим

Утаена твоя фамилья!

С бесстыдством страх стыда желая согласить,

Ты доказал, вдвойне кривнув душою,

Что если рад себя бесчестить под рукою,

То именем своим умеешь дорожить.

 

1824

 

Княгине В.А.Голицыной (Поздравить с пасхой...)

 

(Партизану–поэту)

 

Какой–то умник наше тело

С повозкой сравнивать любил,

И говорил всегда: «В том дело,

Чтобы вожатый добрый был».

Вожатым шалость мне досталась,

Пускай несет из края в край,

Пока повозка не сломалась,

     Катай–валяй!

 

Когда я приглашен к обеду,

Где с чванством голод за столом,

Или в ученую беседу,

Пускай везут меня шажком.

Но еду ль в круг, где ум с фафошкой,

Где с дружбой ждет меня токай,

Иль вдохновенье с женской ножкой,—

     Катай–валяй!

 

По нивам, по коврам цветистым

Не тороплюсь в дальнейший путь:

В тени древес, под небом чистым

Готов беспечно я заснуть,—

Спешит от счастья безрассудный!

Меня, о время, не замай;

Но по ухабам жизни трудной

     Катай–валяй!

 

Издатели сухих изданий,

Творцы, на коих Север спит,

Под вьюком ваших дарований

Пегас как вкопанный стоит.

Но ты, друг музам и Арею,

Пегаса на лету седлай

И к славе, как на батарею,

     Катай–валяй!

 

Удача! шалость! правьте ладно!

Но долго ль будет править вам?

Заимодавец–время жадно

Бежит с расчетом по пятам!

Повозку схватит и с поклажей

Он втащит в мрачный свой сарай.

Друзья! покамест песня та же:

     Катай–валяй!

 

18 апреля 1853, Дрезден

 

Княжнин и Фонвизин

 

У авторов приязнь со всячиной ведется.

«Росслав твой затвердил: «Я росс, я росс, я росс!»

А всё он невелик, когда же разрастется?» -

Фонвизин Княжнину дал шуточный запрос.

«Когда? - тот отвечал, сам на словцо удалый. -

Когда твой бригадир поступит в генералы».

 

Княжнин! К тебе был строг судеб устав,...

 

Княжнин! К тебе был строг судеб устав,

И над тобой сшутил он необычно:

«Вадим» твой был сожжен публично,

А публику студит холодный твой «Росслав».

 

1810

 

Когда беседчикам Державин пред концом...

 

Когда беседчикам Державин пред концом

Жилища своего не завещал в наследство,

Он знал их твердые права на желтый дом

И прочил им соседство.

 

1816-1817

 

* * *

 

Чего в мой дремлющий тогда

              не входит ум?

                       Державин

 

Когда бледнеет день, и сумрак задымится,

И молча на поля за тенью тень ложится,

В последнем зареве сгорающего дня

Есть сладость тайная и прелесть для меня,

Люблю тогда один, без цели, тихим шагом,

Бродить иль по полю, иль в роще за оврагом.

Кругом утихли жизнь и бой дневных работ;

Заботливому дню на смену ночь идет,

И словно к таинству природа приступила

И ждет, чтобы зажглись небес паникадила.

Брожу задумчиво, и с сумраком полей

Сольются сумерки немой мечты моей.

И только изредка звук дальний, образ смутный

По сонному уму прорежет след минутный

И мир действительный напомнит мне слегка.

Чу! песня звонкая лихого ямщика

С дороги столбовой несется. Парень бойкой,

Поет и правит он своей задорной тройкой.

Вот тусклый огонек из–за окна мелькнул,

Тут голосов людских прошел невнятный гул,

Там жалобно завыл собаки лай нестройный –

И всё опять замрет в околице спокойной.

А тут нежданный стих, неведомо с чего,

На ум мой налетит и вцепится в него;

И слово к слову льнет, и звук созвучья ищет,

И леший звонких рифм юлит, поет и свищет.

 

1868

 

Когда? Когда?

 

Когда утихнут дни волненья

И ясным дням придет чреда,

Рассеется звездой спасенья

Кровавых облаков гряда?

Когда, когда?

 

Когда воскреснут добры нравы,

Уснет и зависть и вражда?

Престанут люди для забавы

Желать взаимного вреда?

Когда, когда?

 

Когда корысть, не зная страха,

Не будет в храминах суда

И в погребах, в презренье Вакха,

Вино размешивать вода?

Когда, когда?

 

Когда поэты будут скромны,

При счастье глупость не горда,

Красавицы не вероломны

И дружба в бедствиях тверда?

Когда, когда?

 

Когда очистится с Парнаса

Неверных злобная орда

И дикого ее Пегаса

Смирит надежная узда?

Когда, когда?

 

Когда на языке любовном

Нет будет нет, да будет да

И у людей в согласье ровном

Расти с рассудком борода?

Когда, когда?

 

Когда не по полу прихожей

Стезю проложат в господа

И будет вывеской вельможей

Высокий дух, а не звезда?

Когда, когда?

 

Когда газета позабудет

Людей морочить без стыда,

Суббота отрицать не будет

Того, что скажет середа?

Когда, когда?

 

1815

 

Коляска

 

Томясь житьем однообразным,

Люблю свой страннический дом,

Люблю быть деятельно-праздным

В уединенье кочевом.

Люблю, готов сознаться в том,

Ярмо привычек свергнув с выи,

Кидаться в новые стихии

И обновляться существом.

Боюсь примерзнуть сиднем к месту

И, волю осязать любя,

Пытаюсь убеждать себя,

Что я не подлежу аресту.

Прости, шлагбаум городской

И город, где всегда на страже

Забот бессменных пестрый строй,

А жизнь бесцветная всё та же;

Где бредят, судят, мыслят даже

Всегда по таксе цеховой.

Прости, блестящая столица!

Великолепная темница,

Великолепный желтый дом,

Где сумасброды с бритым лбом,

Где пленники слепых дурачеств,

Различных званий, лет и качеств

Кряхтят и пляшут под ярмом.

Не раз мне с дела и с безделья,

Не раз с унынья и с веселья,

С излишества добра и зла,

С тоски столичного похмелья

О четырех колесах келья

Душеспасительна была.

Хоть телу мало в ней простора,

Но духом на просторе я.

И недоступные обзора

Из глаз бегущие края,

И вольный мир воздушной степи,

Свободный путь свободных птиц,

Которым чужды наши цепи;

Рекой, без русла, без границ,

Как волны льющиеся тучи;

Здесь лес, обширный и дремучий,

Там море жатвы золотой -

Всё тешит глаз разнообразно

Картиной стройной и живой,

И мысль свободно и развязно

Сама, как птица на лету,

Парит, кружится и ныряет

И мимолетом обнимает

И даль, и глубь, и высоту.

И всё, что на душе под спудом

Дремало в непробудном сне,

На свежем воздухе, как чудом,

Всё быстро ожило во мне.

Несется легкая коляска,

И с ней легко несется ум,

И вереницу светлых дум

Мчит фантастическая пляска.

То по открытому листу,

За подписью воображенья,

Переношусь с мечты в мечту;

То на ночлеге размышленья

С собой рассчитываюсь я:

В расходной книжке бытия

Я убыль с прибылью сличаю,

Итог со страхом поверяю

И контролирую себя.

 

Так! Отъезжать люблю порою,

Чтоб в самого себя войти,

И говорю другим: прости! -

Чтоб поздороваться с собою.

Не понимаю, как иной

Живет и мыслит в то же время,

То есть живет, как наше племя

Живет, - под вихрем и грозой.

Мне так невмочь двойное бремя:

Когда живу, то уж живу,

Так что и мысли не промыслить;

Когда же вздумается мыслить,

То умираю наяву.

Теперь я мертв, и слава богу!

Таюсь в кочующем гробу,

И муза грешному рабу

Приулыбнулась на дорогу.

Глупцы! Не миновать уж вам

Моих дорожных эпиграмм!

Сатиры бич в дороге кстати:

Им вас огрею по ушам,

Опричники журнальной рати,

С мечом гусиным по бокам.

Писать мне часто нет охоты,

Писать мне часто недосуг:

Ум вянет от ручной работы,

Вменяя труд себе в недуг;

Чернильница, бумага, перья -

Всё это смотрит ремеслом;

Сидишь за письменным столом

Живым подобьем подмастерья

За цеховым его станком.

Я не терплю ни в чем обузы,

И многие мои стихи -

Как быть? - дорожные грехи

Праздношатающейся музы.

Равно движенье нужно нам,

Чтобы расторгнуть лени узы:

Люблю по нивам, по горам

За тридевять земель, как в сказке,

Летать за музой по следам

В стихоподатливой коляске;

Земли не слышу под собой,

И только на толчке, иль в яме,

Или на рифме поупрямей

Опомнится ездок земной.

Друзья! Посудите вы строже

О неоседлости моей:

Любить разлуку точно то же,

Что не любить своих друзей.

Есть призрак правды в сей посылке;

Но вас ли бегаю, друзья,

Когда по добровольной ссылке

В коляске постригаюсь я?

Кто лямку тянет в светской службе,

Кому та лямка дорога,

Тот и себе уже и дружбе

Плохой товарищ и слуга.

То пустослова слушай сказки,

То на смех сердцу и уму

Сам дань плати притворной ласки

Бог весть кому, бог весть к чему;

Всю жизнь окрась в чужие краски,

И как ни душно, а с лица

С начала пытки до конца

Ты не снимай обрядной маски.

Учись, как труженик иной,

Безмолвней строгого трапписта,

С колодой вечных карт в руках

Доигрывает роберт виста

И роберт жизни на крестах;

Как тот в бумагах утопает

И, Геркулес на пустяки,

Слонов сквозь пальцы пропускает,

А на букашке напирает

Всей силой воли и руки.

Приписанный к приличьям в крепость,

Ты за нелепостью нелепость

Вторь, слушай, делай и читай

И светской барщины неволю

По отмежеванному полю

Беспрекословно исправляй.

Где ж тут за общим недосугом

Есть время быть с собой иль с другом;

Знакомый песнью нам, пострел

Смешным отказом гнать умел

Заимодавцев из прихожей;

Под стать и нам его ответ,

И для самих себя нас тоже

Как ни спросись, а дома нет!

По мне, ошибкой моралисты

Твердят, что люди эгоисты.

Где эгоизм? Кто полный я?

Кто не в долгу пред этим словом?

Нет, я глядит в нзданье новом

Анахронизмом словаря.

Держася круговой поруки,

Среди житейской кутерьмы,

Забав, досад, вражды и скуки

Взаимно вкладчиками мы.

Мы, выжив я из человека,

Есть слово нынешнего века;

Всё мы да мы; наперечет

Все на толкучем рынке света

Судьбой отсчитанные лета

Торопимся прожить в народ.

Как будто стыдно поскупиться

И днем единым поживиться

Из жизни, отданной в расход.

Всё для толпы - и вечно жадной

Толпою всё поглощено.

Сил наших хищник беспощадный

Уносит нас волною хладной

Иль топит без вести на дно;

Дробь мелкой дроби в общей смете

Вся жизнь, затерянная в свете,

Как бурей загнанный ручей

В седую глубь морских зыбей,

Кипит, теснится, в сшибках стонет,

Но, не прорезав ни следа,

В пучине вод глубоких тонет

И пропадает навсегда.

Но между тем как стихотворный

Скакун, заносчивый подчас,

Мой избалованный Пегас,

Узде строптиво-непокорный,

Гулял, рассудка не спросясь,

И по проселкам своевольно

Бесился подо мной довольно,

Прекрасным всадником гордясь.

Пегаса сродники земные,

Пегасы просто почтовые

Меня до почты довезли.

Да чуть и мне уж не пора ли

Свернуть из баснословной дали

На почву прозы и земли!

Друзья! Боюсь, чтоб бег мой дальный

Не утомил вас, если вы,

Простя мне пыл первоначальный,

Дойдете до конца главы

Полупустой, полуморальной,

Полусмешной, полупечальной,

Которой бедный Йорик ваш

Открыл журнал сентиментальный,

Куда заносит дурь и блажь

Своей отваги повиральной.

Все скажут: с ним двойной подрыв

И с ним что далее, то хуже;

Поэт болтливый, он к тому же

Как путешественник болтлив!

Нет, дайте срок: стихов разбега

Не мог сперва я одолеть,

Но обещаюсь присмиреть.

Теперь до нового ночлега

Простите... (продолженье впредь).

 

Комар и клоп

 

Комар твой не комар, а разве клоп вонючий;

Комар - остряк, шалун, и бойкий и летучий,

Воздушная юла, крылатый бес, пострел;

Нет дома, нет палат, куда б он не влетел.

Со всеми и везде он нагло куролесит:

И дразнит, и язвит, и хоть кого так взбесит.

А то, что с нежною любовью создал ты,

Чтоб в чаде вылились отцовские черты,

Сей отпечаток твой и вывеска живая

Есть злая гадина, без крыльев и немая;

Ее разводит вонь, нечистота и тьма.

Сей дряни входа нет в опрятные дома,

А разве в грязную и подлую конуру,

Где производишь ты свою литературу.

 

1842

 

Крохоборам

 

Сорвавшейся с пера ошибкою моею

Живете, скромники, вы несколько уж лет;

Я вашей трезвости ценить пример умею

И каюсь, что с меня больших вам взяток нет;

Но критикам верней ваш навык хлебосольный,

И с вашего стола для жадных им потреб

От щедрой глупости, к несчастным сердобольной,

Идет насущный хлеб.

 

1824-1825

 

Кто - в человеке видит дрянь,...

 

Кто - в человеке видит дрянь,

Кто - на алтарь его возводит.

Нелепый суд! Он переходит

И тут и там рассудка грань.

 

Ум легкомыслен и упорен,

В сужденьях скор и слишком смел.

Нет, человек не так-то бел,

Да и опять не так-то черен.

 

Оттенок множество для глаз;

Нет в людях краски безусловной;

Добра не чужд иной виновный,

И праведник грешит семь раз.

 

Не мудрствуя замысловато,

Спрошу не в честь и не в упрек:

Не сероват ли человек,

Как наше небо серовато?

 

Кто будет красть стихи твои?...

 

Кто будет красть стихи твои?

Давно их в Лете утопили;

Иль - их, забывшися, прочли,

Иль - прочитавши, позабыли!

 

Кто вождь у нас невеждам и педантам?...

 

Кто вождь у нас невеждам и педантам?

Кто весь иссох из зависти к талантам?

Кто гнусный лжец и записной зоил?

Кто, если мог вредить бы, вреден был?

Кто, не учась, других охотно учит,

Врагов смешит, а приближенных мучит?

Кто лексикон покрытых пылью слов?

Все в один раз ответствуют: Шишков!

 

Куда девались вы с своим закатом ясным,...

 

Куда девались вы с своим закатом ясным,

Дни бодрой старости моей!

При вас ни жалобой, ни ропотом напрасным

Я не оплакивал утраты юных дней.

 

Нет, бремя поздних лет на мне не тяготело,

Еще я полной жизнью жил;

Ни ум не увядал, ни сердце не старело,

Еще любил я всё, что прежде я любил.

 

Не чужды были мне налеты вдохновенья,

Труд мысли, светлые мечты,

И впечатлительность, и жертвоприношенья

Души, познавшей власть и прелесть красоты.

 

Как ветр порывистый ломает дуб маститый,

Так и меня сломил недуг.

Все радости земли внезапной тьмой покрыты

Во мне, и всё кругом опустошилось вдруг.

 

С днем каждым жизни путь темней и безнадежней,

Порвались струны бытия:

Страдающая тень, обломок жизни прежней,

Себя, живой мертвец, переживаю я.

 

Из жизни уцелеть могли одни мученья,

Их острый яд к груди прирос.

И спрашиваю я: где ж благость провиденья?

И нет ответа мне на скорбный мой вопрос.

 

1877

 

 

 

Лампадою ночной погасла жизнь моя,

Себя, как мертвого, оплакиваю я.

   На мне болезни и печали

   Глубоко врезан тяжкий след;

   Того, которого вы знали,

   Того уж Вяземского нет.

 

Леса

 

Хотите ль вы в душе проведать думы,

Которым нет ни образов, ни слов, -

Там, где кругом густеет мрак угрюмый,

Прислушайтесь к молчанию лесов;

Там в тишине перебегают шумы,

Невнятный гул беззвучных голосов.

 

В сих голосах мелодии пустыни;

Я слушал их, заслушивался их,

Я трепетал, как пред лицом святыни,

Я полон был созвучий, но немых,

И из груди, как узник из твердыни,

Вотще кипел, вотще мой рвался стих.

 

Листу

 

Когда в груди твоей - созвучий

Забьет таинственный родник

И на чело твое из тучи

Снисходит огненный язык;

 

Когда, исполнясь вдохновенья,

Поэт и выспренний посол!

Теснишь души своей виденья

Ты в гармонический глагол -

 

Молниеносными перстами

Ты отверзаешь новый мир

И громозвучными волнами

Кипит, как море, твой клавир;

 

И в этих звуках скоротечных,

На землю брошенных тобой,

Души бессмертной, таинств вечных

Есть отголосок неземной.

 

1842

 

Литературная исповедь

 

Сознаться должен я, что наши хрестоматы

Насчет моих стихов не очень тороваты.

Бывал и я в чести; но ныне век другой:

Наш век был детский век, а этот - деловой.

Но что ни говори, а Плаксин и Галахов,

Браковщики живых и судьи славных прахов,

С оглядкою меня выводят напоказ,

Не расточая мне своих хвалебных фраз.

Не мне о том судить. А может быть, и правы

Они. Быть может, я не дослужился славы

(Как самолюбие мое ни тарабарь)

Попасть в капитул их и в адрес-календарь,

В разряд больших чинов и в круг чернильной знати,

Пониже уголок - и тот мне очень кстати;

Лагарпам наших дней, светилам наших школ

Обязан уступить мой личный произвол.

Но не о том здесь речь: их прав я не нарушу;

Здесь исповедью я хочу очистить душу:

При случае хочу - и с позволенья дам -

 

Я обнажить себя, как праотец Адам.

Я сроду не искал льстецов и челядинцев,

Академических дипломов и гостинцев,

Журнальных милостынь не добивался я;

Мне не был журналист ни власть, ни судия;

Похвалят ли меня? Тем лучше! Не поспорю.

Бранят ли? Так и быть - я не предамся горю;

Хвалам - я верить рад, на брань - я маловер,

А сам? Я грешен был, и грешен вон из мер.

Когда я молод был и кровь кипела в жилах,

Я тот же кипяток любил искать в чернилах.

Журнальных схваток пыл, тревог журнальных шум,

Как хмелем, подстрекал заносчивый мой ум.

В журнальный цирк не раз, задорный литератор,

На драку выходил, как древний гладиатор.

Я русский человек, я отрасль тех бояр,

Которых удальство питало бойкий жар;

Любил я - как сказал певец финляндки Эды -

Кулачные бои, как их любили деды.

В преданиях живет кулачных битв пора;

Боярин-богатырь, оставив блеск двора

И сняв с себя узду приличий и условий,

Кидался сгоряча, почуя запах крови,

В народную толпу, чтоб испытать в бою

Свой жилистый кулак, и прыть, и мощь свою.

Давно минувших лет дела! Сном баснословным

Угасли вы! И нам, потомкам хладнокровным,

Степенным, чопорным, понять вас мудрено.

И я был, сознаюсь, бойцом кулачным. Но,

«Журналов перешед волнуемое поле,

Стал мене пылок я и жалостлив стал боле».

 

Почтенной публикой (я должен бы сказать:

Почтеннейшей - но в стих не мог ее загнать) -

Почтенной публикой не очень я забочусь,

Когда с пером в руке за рифмами охочусь.

В самой охоте есть и жизнь, и цель своя

(В Аксакове прочти поэтику ружья).

В самом труде сокрыт источник наслаждений;

Источник бьет, кипит - и полон изменений:

Здесь рвется с крутизны потоком, там, в тени,

Едва журча, змеит игривые струи.

Когда ж источник сей, разлитый по кувшинам,

На потребление идет - конец картинам!

Поэзии уж нет; тут проза целиком!

Поэзию люби в источнике самом.

 

Взять оптом публику - она свой вес имеет.

Сей вес перетянуть один глупец затеет;

Но раздроби ее, вся важность пропадет.

Кто ж эта публика? Вы, я, он, сей и тот.

Здесь Петр Иванович Бобч_и_нский с крестным братом,

Который сам глупец, а смотрит меценатом;

Не кончивший наук уездный ученик,

Какой-нибудь NN, оратор у заик;

Другой вам наизусть всего Хвостова скажет,

Граф Нулин никогда без книжки спать не ляжет

И не прочтет двух строк, чтоб тут же не заснуть;

Известный краснобай: язык - живая ртуть,

Но жаль, что ум всегда на точке замерзанья;

«Фрол Силич», календарь Острожского изданья,

Весь мир ему архив и мумий кабинет;

Событий нет ему свежей, как за сто лет,

Не в тексте ум его ищите вы, а в ссылке;

Минувшего циклоп, он с глазом на затылке.

Другой - что под носом, того не разберет

И смотрит в телескоп всё за сто лет вперед,

Желудочную желчь и свой недуг печальный

Вменив себе в призыв и в признак гениальный;

Иной на всё и всех взирает свысока:

Клеймит и вкривь и вкось задорная рука.

И всё, что любим мы, и всё, что русским свято,

Пред гением с бельмом черно и виновато.

Там причет критиков, пророков и жрецов

Каких-то - невдомек - сороковых годов,

Родоначальников литературной черни,

Которая везде, всплывая в час вечерний,

Когда светилу дня вослед потьма сойдет,

Себя дает нам знать из плесени болот.

Так далее! Их всех я в стих мой не упрячу.

Кто под руку попал, тех внес я наудачу.

Вот вам и публика, вот ваше большинство.

От них опала вам, от них и торжество.

Всё люди с голосом, всё рать передовая,

Которая кричит, безгласных увлекая;

Всё люди на счету, всё общества краса.

В один повальный гул их слившись голоса

Слывут между людьми судом и общим мненьем.

Пред ними рад пребыть я с истинным почтеньем,

Но всё ж, когда пишу, скажите, неужель

В Бобч_и_нском, например, иметь себе мне цель?

В угоду ли толпе? Из денег ли писать?

Всё значит в кабалу свободный ум отдать.

И нет прискорбней, нет постыдней этой доли,

Как мысль свою принесть на прихоть чуждой воли,

Как выражать не то, что чувствует душа,

А то, что принесет побольше барыша.

Писателю грешно идти в гостинодворцы

И продавать лицом товар свой! Стихотворцы,

Прозаики должны не бегать за толпой!

Я публику люблю в театре и на балах;

Но в таинствах души, но в тех живых началах,

Из коих льется мысль и чувства благодать,

Я не могу ее посредницей признать;

Надменность ли моя, смиренье ль мне вожатый -

Не знаю; но молве стоустой и крылатой

Я дани не платил и не был ей жрецом.

 

И я бы мог сказать, хоть не с таким почетом:

«Из колыбели я уж вышел рифмоплетом». {*}

Безвыходно больной, в безвыходном бреду,

От рифмы к рифме я до старости бреду.

Отец мой, светлый ум вольтеровской эпохи,

Не полагал, что все поэты скоморохи;

Но мало он ценил - сказать им не во гнев -

Уменье чувствовать и мыслить нараспев.

Издетства он меня наукам точным прочил,

Не тайно ль голос в нем родительский пророчил,

Что случай - злой колдун, что случай - пестрый шут

Пегас мой запряжет в финансовый хомут

И что у Канкрина в мудреной колеснице

Не пятой буду я, а разве сотой спицей;

Но не могли меня скроить под свой аршин

Ни умный мой отец, ни умный граф Канкрин;

И как над числами я ни корпел со скукой,

Они остались мне тарабарской наукой...

 

Я не хочу сказать, что чистых муз поборник

Жить должен взаперти, как схимник иль затворник.

Нет, нужно и ему сочувствие людей.

Член общины, и он во всем участник с ней:

Ее труды и скорбь, заботы, упованья -

С любовью братскою, с желаньем врачеванья

Всё на душу свою приемлет верный брат,

Он ношу каждого себе усвоить рад,

И, с сердцем заодно, перо его готово

Всем высказать любви приветливое слово.

И славу любит он, но чуждую сует,

Но славу чистую, в которой пятен нет.

И я желал себе читателей немногих,

И я искал судей сочувственных и строгих;

Пять-шесть их назову - достаточно с меня,

Вот мой ареопаг, вот публика моя.

Житейских радостей я многих не изведал;

Но вместо этих благ, которых бог мне не дал,

Друзьями щедро он меня вознаградил,

И дружбой избранных я горд и счастлив был.

Иных уж не дочтусь: вождей моих не стало;

Но память их жива: они мое зерцало;

Они в трудах моих вторая совесть мне,

И вопрошать ее люблю наедине.

Их тайный приговор мне служит ободреньем

Иль оставляет стих «под сильным подозреньем».

 

Доволен я собой, и по сердцу мне труд,

Когда сдается мне, что выдержал бы суд

Жуковского; когда надеяться мне можно,

Что Батюшков, его проверив осторожно,

Ему б на выпуск дал свой ценсорский билет;

Что сам бы на него не положил запрет

Счастливый образец изящности афинской,

Мой зорко-сметливый и строгий Боратынский;

Что Пушкин, наконец, гроза плохих писак,

Пожав бы руку мне, сказал: «Вот это так!»

Но, впрочем, сознаюсь, как детям ни мирволю,

Не часто эти дни мне падают на долю;

И восприемникам большой семьи моей

Не смел бы поднести я многих из детей;

Но муза и теперь моя не на безлюдьи,

Не упразднен мой суд, есть и живые судьи,

Которых признаю законность и права,

Пред коими моя повинна голова.

Не выдам их имен нескромным наговором,

Боюсь, что и на них посыплется с укором

Град перекрестного, журнального огня;

Боюсь, что обвинят их злобно за меня

В пристандержательстве моей опальной музы -

Старушки, связанной в классические узы, -

В смешном потворстве ей, в пристрастии слепом

К тому, что век отпел и схоронил живьем.

В литературе я был вольным казаком, -

Талант, ленивый раб, не приращал трудом,

Писал, когда писать в душе слышна потреба,

Не силясь звезд хватать ни с полу и ни с неба,

И не давал себя расколам в кабалу,

И сам не корчил я вождя в своем углу...

 

1854

 

Лукавый рок его обчел:...

 

Лукавый рок его обчел:

Родился рано он и поздно,

Жизнь одиночную прошел

Он с современной жизнью розно.

 

В нем старого добра был клад,

Родник и будущих стремлений;

Зато и был он виноват

У двух враждебных поколений.

 

«Воздвиг я памятник себе!» -

Не мог сказать он, умирая:

Он много выстрадал в борьбе,

Но та борьба была глухая.

 

К такой борьбе вниманья нет:

Кто в глубь души борцу заглянет?

Не перекрестится и свет,

Пока успеха гром не грянет.

 

И много непочатых сил

И втуне жатв за ним осталось,

Талант не в землю он зарыл,

Но в ход пустить не удавалось.

 

Бедняк не вовремя рожден,

Не вовремя он жил и умер;

И в лотерее жизни он

Попал на проигрышный нумер.

 

1875

 

Любить. Молиться. Петь

 

Поздравить с пасхой вас спешу я,

И, вместо красного яйца,

Портрет курносого слепца

Я к вашим ножкам, их целуя,

С моим почтеньем приношу

И вас принять его прошу.

Гостинец мой не очень сладок,—

Боюсь, увидя образ мой,

Вы скажете: «Куда ты гадок,

Любезнейший голубчик мой!

Охота ж, и куда некстати,

С такою рожею дрянной

Себя выказывать в печати!»

Чухонский, греческий ли нос

Мне влеплен был?— не в том вопрос.

Глаза ли мне иль просто щели

Судьбы благие провертели —

И до того мне дела нет!

Но если скажет мой портрет,

Что я вам предан всей душою,

Что каждый день и каждый час

Молю, с надеждой и тоскою,

Чтоб ваш хранитель–ангел спас

Вас от недуга и от скуки —

Сидеть и ждать, поджавши руки,

Сегодня так же, как вчера,

Когда помогут доктора;

Что я молю, чтобы с весною

Опять босфорской красотою

К здоровью, к радостям земли

Вы благодатно расцвели;

Молю, чтоб к Золотому Рогу

Вам случай вновь открыл дорогу,

Чтоб любоваться вновь могли

Небес прозрачных ярким блеском

И негой упоенным днем

Там, где в сияньи голубом

Пестреют чудным арабеском

Гор разноцветных шишаки,

Султанов пышные жилища,

Сады, киоски и кладбища

И минаретные штыки.

Там пред Эюбом живописным,

Венчаясь лесом кипарисным,

Картина чудной красоты

Свои раскинула узоры;

И в неге цепенеют взоры,

И на душу летят мечты,

Там, как ваянья гробовые,

И неподвижно и без слов,

Накинув на себя покров,

Сидят турчанки молодые

На камнях им родных гробов.

Волшебный край! Шехеразады

Живая сказочная ночь!

Дремоты сердца и услады

Там ум не в силах превозмочь.

Там вечно свежи сновиденья,

Живешь без цели, наобум,

И засыпают сном забвенья

Дней прежних суетность и шум.

Когда всё то портрет вам скажет,

Меня чрезмерно он обяжет,

И я тогда скажу не ложь,

Что список с подлинником схож.

 

1839

 

Масленица на чужой стороне

 

Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье

Души, тоскующей в изгнании своем,

Святого таинства земное выраженье,

Предчувствие и скорбь о чем–то неземном,

Преданье темное о том, что было ясным,

И упование того, что будет вновь;

Души, настроенной к созвучию с прекрасным,

Три вечные струны: молитва, песнь, любовь!

Счастлив, кому дано познать отраду вашу,

Кто чашу радости и горькой скорби чашу

Благословлял всегда с любовью и мольбой

И песни внутренней был арфою живой!

 

20 февраля 1853, Дрезден

 

Матросская песня

 

Англичане, вы

Сгоряча Невы

Поклялись испить,

Нас взялись избить.

 

Море ждет напасть -

Сжечь грозит синица,

И на Русь напасть

Лондонская птица.

 

Честь мы воздаем

Английским матросам,

Но дать и вдвоем

Нелегко мат россам.

 

Любит свой Кронштадт

Наш морской Никола,

В нем морской наш штат

Знает богомола.

 

Бог оборони,

Пусть кричат они,

Что Кронштадт зажгут, -

Примемся за жгут.

 

И прогоним их,

Да прогоны с них

Мы же тут сдерем

На арак и ром.

 

Выходи, о рать,

Полно вам орать:

Тут не до _спичей_,

Пичканных речей.

 

Выставь свой народ

К нам ты на опушки,

И зажмут вам рот

Наши матки-пушки.

 

Зададим вам пир,

А тебя, вампир,

Адмирал Непир,

Ждет у нас не пир.

 

Ждет тебя урок,

Скрежет, плач и стон,

Скажешь: «Уж пророк

Этот Пальмерстон!

 

Он меня подбил,

Он же напоил

И победных сил

Спьяну насулил».

 

Вот тебе и хмель!

В голове шумело,

А очнись - эх, мель!

И всё дело село.

 

За цветной подвязкой

Сунулся ты к нам,

Но в той топи вязкой

Ты увязнешь сам.

 

1854

 

Милонову по прочтении перевода его из Горация

 

Когда нам уши раздирают

Несносны крики сов, гагар

И музы в наши дни страдают,

Как предки наши от татар;

Когда один с поэмой вздорной,

Другой с комедией снотворной

И вся Батыева Орда

Выходит на Парнас войною, -

Ты в эти смутные года,

Со светлой, пылкою душою

И лирой звонкой золотой

Невежд ватагу оставляешь

И славу на пути встречаешь -

Ее приемыш молодой.

Иди вперед, друг муз и граций,

За избранным тобой вождем,

И пусть учитель твой Гораций

С тобой поделится венком.

 

1811

 

* * *

 

Мне не к лицу шутить, не по душе смеяться,

Остаться должен я при немощи своей.

Зачем, отжившему, живым мне притворяться?

Болезненный мой смех всех слез моих грустней.

 

1864

 

* * *

 

Мне нужны воздух вольный и широкий,

Здесь рощи тень, там небосклон далекий,

Раскинувший лазурную парчу,

Луга и жатва, холм, овраг глубокий

С тропинкою к студеному ключу,

И тишина, и сладость неги праздной,

И день за днем всегда однообразный:

Я жить устал, – я прозябать хочу.

 

Мои желания

 

Пусть всё идет своим порядком

Иль беспорядком - всё равно!

На свете - в этом зданье шатком -

Жить смирно - значит жить умно.

Устройся ты как можно тише,

Чтоб зависти не разбудить;

Без нужды не взбирайся выше,

Чтоб после шеи не сломить.

 

Пусть будут во владенье скромном

Цветник, при ручейке древа,

Алтарь любви в приделе темном,

Для дружбы стул, а много - два;

За трапезой хлеб-соль простая,

С приправой ласк младой жены;

В подвале - гость с холмов Токая,

Душистый вестник старины.

 

Две-три картины не на славу;

Приют мечтанью - камелек

И, про домашнюю забаву,

Непозолоченный гудок;

Книг дюжина - хоть не в сафьяне.

Не рук, рассудка торжество,

И деньга лишняя в кармане

Про нищету и сиротство.

 

Вот всё, чего бы в скромну хату

От неба я просить дерзал;

Тогда б к хранителю-Пенату

С такой молитвою предстал:

«Я не прощу о благе новом;

Мое мне только сохрани,

И от злословца будь покровом,

И от глупца оборони».

 

Молоток и гвоздь

 

«По милости твоей я весь насквозь расколот. -

Кирпич пенял гвоздю, - за что такая злость?»

- «За то, что в голову меня колотит молот», -

Сказал с досадой гвоздь.

 

Море

 

Как стаи гордых лебедей,

На синем море волны блещут,

Лобзаются, ныряют, плещут

По стройной прихоти своей.

И упивается мой слух

Их говором необычайным,

И сладко предается дух

Мечтам, пленительным и тайным.

 

Так! Древности постиг теперь

Я баснословную святыню:

О волны! Красоты богиню

Я признаю за вашу дщерь!

Так, верю: родилась она

Из вашей колыбели зыбкой

И пробудила мир от сна

Своею свежею улыбкой.

 

Так, верю: здесь явилась ты,

Очаровательница мира!

В прохладе влажного сафира,

В стихии светлой чистоты.

Нам чистым сердцем внушены

Прекрасных таинств откровенья:

Из лона чистой глубины

Явилась ты, краса творенья.

 

И в наши строгие лета,

Лета существенности лютой,

При вас одних, хотя минутой,

Вновь забывается мечта!

Не смели изменить века

Ваш образ светлый, вечно юный,

Ни смертных хищная рука,

Ни рока грозного перуны!

 

В вас нет следов житейских бурь,

Следов безумства и гордыни,

И вашей девственной святыни

Не опозорена лазурь.

Кровь ближних не дымится в ней;

На почве, смертным непослушной,

Нет мрачных знамений страстей,

Свирепых в злобе малодушной.

 

И если смертный возмутит

Весь мир преступною отвагой,

Вы очистительного влагой

Спешите смыть мгновенный стыд.

Отринутый из чуждых недр,

Он поглощаем шумной бездной;

Так пятна облачные ветр

Сметает гневно с сени звездной!

 

Людей и времени раба,

Земля состарилась в неволе;

Шутя ее играют долей

Владыки, веки и судьба.

Но вы всё те ж, что в день чудес,

Как солнце первое в вас пало,

О вы, незыблемых.небес

Ненарушимое зерцало!

 

Так и теперь моей мечте

Из лона зеркальной пустыни

Светлеет лик младой богини

В прозрачно-влажной красоте.

Вокруг нее, как радуг блеск,

Вершины волн горят игривей,

И звучный ропот их и плеск

Еще душе красноречивей!

 

Над ней, как звезды, светят сны,

Давно померкшие в тумане,

Которые так ясно ране

Горели в небе старины.

Из волн, целующих ее,

Мне веют речи дивной девы;

В них слышно прежнее бытье,

Как лет младенческих напевы.

 

Они чаруют и целят

Тоску сердечного недуга;

Как мировое слово друга,

Все чувства меж собой мирят.

В невыразимости своей

Сколь выразителен сей лепет:

Он пробудил в душе моей

Восторгов тихих сладкий трепет.

 

Как звучно льнет зефир к струнам,

Играя арфою воздушной,

Так и в душе моей послушной

Есть отзыв песням и мечтам.

Волшебно забывает ум

О настоящем, мысль гнетущем,

И в сладострастье стройных дум

Я весь в протекшем, весь в грядущем.

 

Сюда, поэзии жрецы!

Сюда, существенности жертвы!

Кумиры ваши здесь не мертвы,

И не померкли их венцы.

Про вас поэзия хранит

Свои преданья и поверья;

И здесь, где море вам шумит,

Святыни светлыя преддверья!

 

1826

 

Москва

 

Город холмов и оврагов,

Город зеленых садов,

Уличных пестрых зигзагов,

Чистых и всяких прудов.

 

Город - церквей не дочтешься:

Их колокольный напев

Слушая, к небу несешься,

Душу молитвой согрев.

 

Гордым величьем красуясь,

Город с кремлевских вершин

Смотрит в поляны, любуясь

Прелестью свежих картин.

 

Лентой река голубая

Тихо струится кругом,

Жатвы, леса огибая,

Стены боярских хором.

 

Иноков мирных жилища,

Веры народной ковчег, -

Пристани жизни - кладбища,

Общий семейный ночлег.

 

Город причудливо странный,

Красок и образов смесь:

Древности благоуханной

Веет поэзия здесь.

 

Город - восточная сказка!

Город - российская быль!

Хартий нам родственных связка!

Святы их ветхость и пыль.

 

Молча читает их время!

С заревом славных веков

Льется на позднее племя

Доблестный отблеск отцов.

 

Город минувшего! Старче

С вечно младою душой

Всё и священней, и ярче

Блещет своей сединой!

 

Город сердечных страданий!

Город - моя колыбель:

Здесь мне в года обаяний

Жизни мерещилась цель.

 

Сколько здесь жизни я прожил!

Сколько растратил я сил!

Мысли и чувства тревожил

Юный, заносчивый пыл.

 

Позже смирилась отвага,

Волны души улеглись,

Трезвые радость и блага

В светлом затишьи слились.

 

Думы окрепли, созрели

В опыте, в бденьи, в борьбе:

Новые грани и цели

Жизнь призывали к себе.

 

Дружбы звезда засияла,

Дружба согрела мне грудь,

Душу мою воспитала,

Жизни украсила путь.

 

Прелесть труда, наслажденье

Мысль в стройный образ облечь,

Чувству найти выраженье,

Тайнам сердечным дать речь!

 

Творчества тихая радость,

Внутренней жизни очаг,

Вашу вкусил я здесь сладость

В чистом источнике благ.

 

Ныне, когда мне на плечи

Тяжкие годы легли,

С ними надежды далече

В тайную глубь отошли.

 

В памяти набожной ныне

Прошлым нежней дорожу:

Старый паломник, к святыне

Молча к Москве подхожу.

 

Жертвы вечерней кадилом

Будет Москве мой привет,

В память о прошлом, мне милом,

Братьям, которых уж нет.

 

Манит меня их дружина,

Полный раздумья стою:

Благословила бы сына,

Милую матерь молю.

 

1868

 

Москва 29-го декабря 1821 года

 

Благодарю вас за письмо,

Ума любезного трюмо,

О вы, которые издавна

Екатерина Николавна,

По-русски просто говоря,

А на грамматику смотря,

Так Николаевна - но что же?

Ведь русский стих, избави боже!

Какой пострел, какая шаль!

Ведь русский стих не граф Лаваль;

Он не стоит на курьих ножках.

Как слон на стопы опершись,

Его не сломишь, как ни рвись!

Что о собаках и о кошках

Пословицы нам говорят,

То скажем также с смыслом правым

И о стихах с рассудком здравым:

В них ненадолго виден лад,

В них мира нет, а перемирье;

Всё гладко кажется, а там

И вскочут глупости, как чирья

По краснопюсовым носам.

Вот вам пример, да и примерный, -

Я соврал, как питомец верный,

Кому кормилец - Аполлон,

Тремя помноженный Антон,

Да на закуску Прокопович!

Здесь рифма мне Василий Львович!

Что вам могу сказать о нем?

Сидит с подагрой он вдвоем;

Но ваш Тургенев преподобный -

Ему подагры самой злобной

Еще убийственней сто раз:

Взялся его он в добрый час

Привесть в печатанную веру;

Но, христианскому примеру

Он следуя наоборот,

Закоренелый греховод,

Где б должно дунуть - в ус не дунул,

А там на Пушкина же плюнул,

Отрекшись от всех дел его.

Но, ради бога самого,

Скажите, Пушкин дьявол, что ли?

А здесь под рифму мне Горголи!

Он под перо мое скользнул,

Как пред несчастием кот черный!

Нет! нет! Я тут слуга покорный

И крикну разве: караул!

Да, кстати, сделав три поклона,

Я вас поздравлю с сыном Крона

Иль с Новым годом, всё равно!

Пусть жребий с счастьем заодно

Прядет в нем ваши дни из шелка,

Пусть прыткой жизни одноколка

По свежим бархатным лугам

Везет вас к пристани покойной!

И на заре и в полдень знойный

Пусть бережет вас добрый дух!

И не перечит вам дороги

Исподтишка ни случай строгий,

Ни граф Хвостов с стихами вслух!

 

* * *

 

Моя вечерняя звезда,

Моя последняя любовь!

На потемневшие года

Приветный луч пролей ты вновь!

 

Средь юных, невоздержных лет

Мы любим блеск и пыл огня;

Но полурадость, полусвет

Теперь отрадней для меня.

 

Апрель 1847

 

Мудрость

 

Когда бессмертные пернатых разобрали,

Юпитер взял орла, Венере горлиц дали,

А бдительный петух был Мудрости удел.

Но бдительность его осталась без удачи:

Нашли, что он имел некстати нрав горячий,

Что неуступчив он, криклив и слишком смел.

А пуще на него все жаловались боги,

Что сам он мало спит и спать им не дает.

Минерве от отца указ объявлен строгий,

Что должность петуха сова при ней займет.

 

Что ж можно заключить из этой были-сказки?

Что мудрецу верней быть мудрым без огласки.

 

На взяточников гром всё с каждым днем сильней...

 

На взяточников гром всё с каждым днем сильней

Теперь гремит со всех журнальных батарей.

Прекрасно! Поделом! К чему спускать пороку?

Хотя и то сказать: в сих залпах мало проку,

И, как ни жарь его картечью общих мест,

Кот Васька слушает да преспокойно ест.

Фонвизина слыхал, слыхал он и Капниста,

И мало ли кого? Но шиканья и свиста

Их колких эпиграмм не убоялся кот,

Он так же жирен всё и хорошо живет.

Конечно, к деньгам страсть есть признак ненавистный,

Но сами, господа, вы вовсе ль бескорыстны?

Не гнетесь ли и вы пред золотым тельцом?

И чисты ль вы рукой, торгующей пером?

Кто спорит! Взяточник есть человек презренный,

Но, сребролюбия недугом омраченный,

Писатель во сто раз презренней и того.

Дар слова - божий дар, - он в торг пустил его.

Свой благородный гнев, и скорбь, и желчь, и слезы

Всё ценит он, торгаш, по таксе рифм и прозы.

Сей изрекаемый над грешниками суд,

Сей проповедник наш, сей избранный сосуд,

Который так скорбит о каждой нашей язве,

Никак он не прольет целебной капли, - разве

За деньги чистые, чтобы купить на них

Чем утолить пожар всех алчностей своих.

 

1875

 

На книгу с белыми листами...

 

На книгу с белыми листами

Всегда с раздумием смотрю:

То будущий их смысл пытливыми мечтами

Допрашивать хочу и голос им дарю,

То грусть меня берет при мысли, что нахально

Перо их чистое зерцало затемнит,

Что скорбь прольет на них слезу свою печально,

Что ложь их приторной улыбкой заклеймит.

 

На Н.А.Полевого

 

1

 

Есть Карамзин, есть Полевой,—

В семье не без урода.

Вот вам в строке одной

Исторья русского народа.

 

        2

 

Что пользы в том, что ты речист,

Что корчишь важную осанку?

Историк ты и журналист,

Панегирист и пародист,

Ты — все... и все ты наизнанку!

 

        3

 

Бессильный враг, ты тупо жалишь;

Раздолье, смех твоим врагам;

Бездушный друг, ты глупо хвалишь:

Беда и страх твоим друзьям.

 

На Н.А.Полевого

 

На людской стороне,

На жилом берегу,

Грустно мне, тошно мне

И сказать не могу.

 

Убежал бы я прочь

Под дремучую тень,

Где в зеленую ночь

Потонул яркий день.

 

Там деревья сплелись

Изумрудным шатром,

Там цветы разрослись

Благовонным ковром.

 

От житейских тревог

Я бы там отдохнул,

На цветы бы прилег

И беспечно заснул.

 

1830–1831

 

На некоторую поэму

 

Отечество спаслось Кутузова мечом

От мстительной вражды новейшего Батыя,

Но от твоих стихов, враждующих с умом,

Ах! не спаслась Россия!

 

1813

 

На память

 

В края далекие, под небеса чужие

Хотите вы с собой на память перенесть

О ближних, о стране родной живую весть,

Чтоб стих мой сердцу мог, в минуты неземные,

Как верный часовой, откликнуться: Россия!

йКогда беда придет иль просто как-нибудь

Тоской по родине заноет ваша грудь,

Не ждите от меня вы радостного слова;

Под свежим трауром печального покрова,

Сложив с главы своей венок блестящих роз,

От речи радостной, от песни вдохновенной

Отвыкла муза: ей над урной драгоценной

Отныне суждено быть музой вечных слез.

Одною думою, одним событьем полный,

Когда на чуждый брег вас переносят волны

И звуки родины должны в последний раз

Печально врезаться и отозваться в вас,

На память и в завет о прошлом в мире новом

Я вас напутствую единым скорбным словом,

Затем, что скорбь моя превыше сил моих;

И, верный памятник сердечных слез и стона,

Вам затвердит одно рыдающий мой стих:

Что яркая звезда с родного небосклона

Внезапно сорвана средь бури роковой,

Что песни лучшие поэзии родной

Внезапно замерли на лире онемелой,

Что пал во всей поре красы и славы зрелой

Наш лавр, наш вещий лавр, услада наших дней,

Который трепетом и сладкозвучным шумом

От сна воспрянувших пророческих ветвей

Вещал глагол богов на севере угрюмом,

Что навсегда умолк любимый наш поэт,

Что скорбь постигла нас, что Пушкина уж нет.

 

1837

 

На прощенье

 

Я никогда не покидаю места,

Где промысл дал мне смирно провести

Дней несколько, не тронутых бедою,

Чтоб на прощанье тихою прогулкой

Не обойти с сердечным умиленьем

Особенно мне милые тропинки,

Особенно мне милый уголок.

Прощаюсь тут и с ними, и с собою.

Как знать, что ждет меня за рубежом?

Казалось мне - я был здесь застрахован,

Был огражден привычкой суеверной

От треволнений жизни ненадежной

И от обид насмешливой судьбы.

Здесь постоянно и однообразно,

День за день, длилось всё одно _сегодня_,

А там меня в дали неверной ждет

Неведенье сомнительного _завтра_,

И душу мне теснит невольный страх.

Как в гроб родной с слезами опускаем

Мы часть себя, часть лучшую себя,

Так, покидая теплое гнездо,

Пролетных дней приют богохранимый,

Сдается мне, что погребаю я

Досугов мирных светлые занятья,

И свежесть чувств, и деятельность мысли -

Всё, чем я жил, всё, чем жила душа.

 

Привычка мне дана в замену счастья.

Знакомое мне место - старый друг,

С которым я сроднился, свыкся чувством,

Которому я доверяю тайны,

Подъятые из глубины души

И недоступные толпе нескромной.

В среде привычной ближе я к себе.

Природы мир и мир мой задушевный -

Один с своей красой разнообразной

И с свежей прелестью картин своих,

Другой - с своими тайнами, глубоко

Лежащими на недоступном дне, -

Сливаются в единый строй сочувствий,

В одну любовь, в согласие одно.

Здесь тишина, и целость, и свобода.

Там между _мною_, внутренним и внешним,

Вторгается насильственным наплывом

Всепоглощающий поток сует,

Ничтожных дел и важного безделья.

Там к спеху всё, чтоб из пустого - важно

В порожнее себя переливать.

Когда мой ум в халате, сердце дома,

Я кое-как могу с собою ладить,

Отыскивать себя в себе самом

И быть не тем, во что нарядит случай,

Но чем могу и чем хочу я быть.

Мой я один здесь цел и ненарушим,

А там мы два разрозненные я.

 

О, будь на вас благословенье свыше,

Сень рощей, мир полей и бытия!

Да, с каждым летом всё ясней, всё тише,

На запад свой склоняясь, жизнь моя

Под вашего охраной благосклонной

К урочной цели совершает путь,

И вечер мирный, свежий, благовонный

Даст от дневных тревог мне отдохнуть.

 

Люблю я наш обычай православный;

В нем тайный смысл и в нем намек есть явный;

Недаром он в почтенье у отцов,

Поднесь храним у нас в среде семейной:

Когда кто в путь отправиться готов,

Присядет он в тиши благоговейной,

Сосредоточится в себе самом

И, оградясь напутственным крестом,

Предаст себя и милых ближних богу,

А там бодрей пускается в дорогу.

 

Не все ль мы странники? Не всем ли нам

В путь роковой идти всё тем же следом?

Сегодня? Завтра? День тот нам неведом,

Но свыше он рассчитан по часам.

Как ни засиживаться старожилу,

Как на земле он долго ни гости,

Нечаянно пробьет поход в могилу,

И редко кто готов в тот путь идти.

Волнуемым житейскою тревогой,

Нам, отсталым от братьев, прежде нас

Отшедших в путь, - и нам уж близок час.

Не лучше ль каждому пред той дорогой

Собраться с духом, молча, одному

Сойти спокойно в внутреннюю келью

И дать остыть житейскому похмелью

И отрезвиться страстному уму.

 

1855

 

На радость полувековую...

 

На радость полувековую

Скликает нас веселый зов:

Здесь с музой свадьбу золотую

Сегодня празднует Крылов.

На этой свадьбе - все мы сватья!

И не к чему таить вину:

Все заодно, все без изъятья,

Мы влюблены в его жену.

 

Длись счастливою судьбою,

Нить любезных нам годов!

Здравствуй с милою женою,

Здравствуй, дедушка Крылов!

 

И этот брак был не бесплодный!

Сам Феб его благословил!

Потомству наш поэт народный

Свое потомство укрепил.

Изба его детьми богата

Под сенью брачного венца;

И дети - славные ребята!

И дети все умны - в отца.

 

Длись судьбами всеблагими,

Нить любезных нам годов!

Здравствуй с детками своими,

Здравствуй, дедушка Крылов!

 

Мудрец игривый и глубокий,

Простосердечное дитя,

И дочкам он давал уроки,

И батюшек учил шутя.

Искусством ловкого обмана

Где и кольнет из-под пера:

_Так Петр кивает на Ивана,

Иван кивает на Петра_.

 

Длись счастливою судьбою,

Нить любезных нам годов!

Здравствуй с милою женою,

Здравствуй, дедушка Крылов!

 

Где нужно, он навесть умеет

Свое волшебное стекло,

И в зеркале его яснеет

Суровой истины чело.

Весь мир в руках у чародея,

Все твари дань ему несут,

По дудке нашего Орфея

Все звери пляшут и поют.

 

Длись судьбами всеблагими,

Нить любезных нам годов!

Здравствуй с детками своими,

Здравствуй, дедушка Крылов!

 

Забавой он людей исправил,

Сметая с них пороков пыль;

Он баснями себя прославил,

И слава эта - наша быль.

И не забудут этой были,

Пока по-русски говорят:

Ее давно мы затвердили,

Ее и внуки затвердят.

 

Длись счастливою судьбою,

Нить любезных нам годов!

Здравствуй с милою женою,

Здравствуй; дедушка Крылов!

 

Чего ему нам пожелать бы?

Чтобы от свадьбы _золотой_

Он дожил до _алмазной_ свадьбы

С своей столетнею женой.

Он так беспечно, так досужно

Прошел со славой-долгий путь,

Что до ста лет не будет нужно

Ему прилечь и отдохнуть.

 

Длись судьбами всеблагими,

Нить любезных нам годов!

Здравствуй с детками своими,

Здравствуй, дедушка Крылов!

 

1838

 

На степени вельмож Сперанский был мне чужд...

 

На степени вельмож Сперанский был мне чужд.

В изгнанье, под ярмом презрения и нужд,

В нем жертву уважал обманчивого счастья;

Стал ненавистен мне угодник самовластья.

 

1814-1816

 

Надо помянуть, непременно помянуть надо...

 

Надо помянуть, непременно помянуть надо

Трех Матрен

Да Луку с Петром.

Помянуть надо и тех, которые, например:

Бывшего поэта Панцербитера,

Нашего прихода честного пресвитера,

Купца Риттера,

Резанова, славного русского кондитера,

Всех православных христиан города Санкт-Питера

Да покойника Юпитера.

Надо помянуть, непременно надо:

Московского поэта Вельяшева,

Его превосходительство генерала Ивашева

И двоюродного братца вашего и нашего.

Нашего Вальтера Скотта Масальского,

Дона Мигуеля короля Португальского

И господина городничего города Мосальского.

Надо помянуть, помянуть надо, непременно надо:

Покойной Беседы члена Кикина,

Российского дворянина Боборыкина

И известного в Банке члена Аникина.

Надобно помянуть и тех, которые, например,

между прочими:

Раба божия Петрищева,

Известного автора Радищева,

Русского лексикографа Татищева,

Сенатора с жилою на лбу Ртищева,

Какого-то барина Станищева,

Пушкина - не Мусина, не Онегинского, а Бобрищева,

Ярославского актера Канищева,

Нашего славного поэта шурина Павлищева,

Сенатора Павла Ивановича Кутузова-Голенищева

И, ради Христа, всякого доброго нищего.

Надо еще помянуть, непременно надо:

Бывшего французского короля дисвитского,

Бывшего варшавского коменданта Левицкого

И полковника Квитского,

Американца Монрое,

Виконта Дарленкура и его Ипсибое

И всех спасшихся от потопа при Ное.

Музыкального Бетговена

И таможенного Овена,

Александра Михайловича Гедеонова.

Всех членов старшего и младшего дома Бурбонова

И супруга Беррийской неизвестного оного,

Камер-юнкера Загряжского,

Уездного заседателя города Рижского

И отцов наших, державшихся вина фряжского,

Славного лирика Ломоносова,

Московского статистика Андроссова

И Петра Андреича князя Вяземского курносого,

Оленина стереотипа

И Вигеля Филиппова сына Филиппа.

Бывшего камергера Приклонского,

Г. Шафонского,

Карманный грош кн. Гр. Волконского

И уж Александра Македонского,

Этого не обойдешь, не объедешь. Надо

Помянуть... покойника Винценгероде,

Саксонского министра Люцероде,

Графиню вице-канцлершу Нессельроде,

Покойного скрыпача Роде,

Хвостова в анакреонтическом роде.

Уж как ты хочешь, надо помянуть:

Графа нашего приятеля Велегорского (что не

любит вина горского),

А по-нашему Велеурского,

Покойного пресвитера Самбурского,

Дершау, полицмейстера С. -Петербургского,

Почтмейстера гор. Василисурского.

Надо помянуть: парикмахера Эме,

Ресторатора Дюме,

Ланского, что губернатором в Костроме,

Доктора Шулера, умершего в чуме,

И полковника Бартолоие;

Повара али историографа Миллера,

Немецкого поэта Шиллера

И Пинети, славного ташеншпилера.

Надобно помянуть (особенно тебе): Арндта

Да англичанина Warnt’a.

Известного механика Мокдуано,

Москетти - московского сопрано

И всех тех, которые напиваются рано;

Натуралиста Кювье

И суконных фабрикантов города Лувье,

Французского языка учителя Жиля,

Отставного английского министра Пиля

И живописца-аматёра Киля.

Надобно помянуть:

Жуковского-балладника

И Марса, питерского помадника.

Надо помянуть

Господ: Чулкова,

Носкова,

Башмакова,

Сапожкова.

Да при них и генерала Пяткина

И князя Ростовского-Касаткина.

 

1833

 

Надписи к портретам

 

1

 

Подлец, вертлявый по природе,

Модницкий, глядя по погоде,

То ходит в красном колпаке,

То в рясах, в черном клобуке.

Когда безбожье было в моде,

Он был безбожья хвастуном,

Теперь в прихожей и в приходе

Он щеголяет ханжеством,

 

2

 

Кутейкин, в рясах и с скуфьею,

Храм знаний обратил в приход,

И в нем копеечной свечою

Он просвещает наш народ.

 

Август 1821

 

Нарвский водопад

 

Несись с неукротимым гневом,

Мятежной влаги властелин!

Над тишиной окрестной ревом

Господствуй, бурный исполин!

 

Жемчужного, кипящей лавой,

За валом низвергая вал,

Сердитый, дикий, величавый,

Перебегай ступени скал!

 

Дождь брызжет от упорной сшибки

Волны, сразившейся с волной,

И влажный дым, как облак зыбкий,

Вдали их представляет бой.

 

Всё разъяренней, всё угрюмей

Летит, как гений непогод;

Я мыслью погружаюсь в шуме

Междоусобно-бурных вод.

 

Но как вокруг всё безмятежно

И, утомленные тобой,

Как чувства отдыхают нежно,

Любуясь сельской тишиной!

 

Твой ясный берег чужд смятенью,

На нем цветет весны краса,

И вместе миру и волненью

Светлеют те же небеса.

 

Но ты, созданье тайной бури,

Игралище глухой войны,

Ты не зерцало их лазури.

Вотще блестящей с вышины.

 

Противоречие природы,

Под грозным знаменем тревог,

В залоге вечной непогоды

Ты бытия приял залог.

 

Ворвавшись в сей предел спокойный,

Один свирепствуешь в глуши,

Как вдоль пустыни вихорь знойный,

Как страсть в святилище души.

 

Как ты, внезапно разразится,

Как ты, растет она в борьбе,

Терзает лоно, где родится,

И поглощается в себе.

 

1825

 

Наш век нас освещает газом...

 

Наш век нас освещает газом

Так, что и в солнце нужды нет:

Парами нас развозит разом

Из края в край чрез целый свет.

 

А телеграф, всемирный сплетник

И лжи и правды проводник,

Советник, чаще злой наветник,

Дал новый склад нам и язык.

 

Смышлен, хитер ты, век. Бесспорно!

Никто из братии твоей,

Как ты, не рыскал так проворно,

Не зажигал таких огней.

 

Что ж проку? Свестъ ли без пристрастья

Наш человеческий итог?

Не те же ль немощи, несчастья

И дрязги суетных тревог?

 

Хотя от одного порока

Ты мог ли нас уврачевать?

От злых страстей, от их потока

Нас в пристань верную загнать?

 

Не с каждым днем ли злость затейней,

И кровь не льется ль на авось,

В Америке, да и в Гольштейне,

Где прежде пиво лишь лилось?

 

Болезни сделались ли реже?

Нет, редко кто совсем здоров,

По-прежнему - болезни те же,

И только больше докторов.

 

И перестали ль в век наш новый,

Хотя и он довольно стар,

Друг другу люди строить ковы,

Чтобы верней нанесть удар?

 

И люди могут ли надежно

Своим день завтрашний считать,

От правды отличить, что ложно,

И злом добра не отравлять?

 

А уголовные палаты

Вложить в ножны закона меч?

От нот и грамот дипломаты

Чернил хоть капельку сберечь?

 

Нет! Так же часты приговоры,

Депешам так же счета нет:

И всё же не уймутся воры,

И мира не дождется свет.

 

Как ты молвой ни возвеличен,

Блестящий и крылатый век!

Всё так же слаб и ограничен

Тобой вскормленный человек.

 

Уйми свое высокомерье,

Не будь себе сам враг и льстец:

Надменность - то же суеверье,

А ты - скептический мудрец.

 

Как светоч твой нам ни сияет,

Как ты ни ускоряй свой бег,

Всё та же ночь нас окружает,

Всё тот же темный ждет ночлег.

 

1848

 

Негодование

 

Наш свет – театр; жизнь – драма; содержатель –

Судьба; у ней в руке всех лиц запас:

Министр, богач, монах, завоеватель

В условный срок выходит напоказ.

Простая чернь, отброшенная знатью,

В последний ряд отталкивают нас.

Но платим мы издержки их проказ,

И уж зато подчас, без дальних справок,

Когда у них в игре оплошность есть,

Даем себе потеху с задних лавок

За свой алтын освистывать их честь.

 

1820

 

Недовольный

 

Каких нам благ просить от бога?

Фортуны? - Слишком быстронога,

Едва придет и пропадет!

Чинов? - За ними рой забот!

Высоких титлов? - Тщетны звуки!

Богатства? - Не запас от скуки!

С мешками будешь сам мешок!

Великодушия? - Порок

Воюет с ним открытой бранью!

Похвал? - Глупцам бывают данью!

Достоинств? - Зависти змея

Вопьется яростно в тебя!

Познаний? - В кладезе глубоком

Неверным и туманным оком

Не сыщешь дна, не видишь зги!

Любви? - Не уживешься с нею!

Жены? - Попытка в лотерею!

Друзей? - Опасные враги!

Вина? - Но грустно протрезвиться!

Роскошных яств? - В аптеках рыться!

Горячей крови? - Разожжет!

Холоднокровья? - Будешь лед!

Ума? - Вожатый ненадежный,

Болтун, подчас неосторожный!

Союза мудрости? - Она

Без зва под старость посещает,

Когда нам боле не нужна,

И каждый мудрецом бывает

С убытком счастья пополам!

Покоя? - И к монастырям

Ему заложена дорога! -

Каких же благ просить от бога?

 

Нет, нет, я не хочу, и вовсе мне не льстит,...

 

Нет, нет, я не хочу, и вовсе мне не льстит,

Чтоб жизнь в последние минуты расставанья

Мне в утешение сказала: _до свиданья_,

Как _продолженье впредь_ нам автор говорит.

Без лишних проводов до бесконечной дали

Пусть скажет жизнь: _прощай_! И поминай как звали.

 

1876

 

Ни движенья нет, ни шуму...

 

Ни движенья нет, ни шуму

В этом царстве тишины;

Поэтическую думу

Здесь лелеют жизни сны.

 

Дни и ночи беззаботны,

И прозрачны ночь и день.

Всё - как призрак мимолетный,

Молча всё скользит, как тень.

 

Но в роскошной неге юга

Всюду чуешь скрытый гнев;

И сердито друг на друга

Дуются орел и лев.

 

Не дошло еще до драки:

Тишина перед грозой;

Но по небу ходят мраки

Над напуганной землей.

 

1863-1864

 

Николаю Аркадьевичу Кочубею

 

Венеция прелесть, но солнце ей нужно,

Но нужен венец ей алмазов и злата,

Чтоб всё, что в ней мило, чтоб всё, что тар южно,

Горело во блеске без туч и заката,

 

Но звезды и месяц волшебнице нужны,

Чтоб в сумраке светлом, чтоб ночью прозрачной

Серебряный пояс, нашейник жемчужный

Сияли убранством красы новобрачной.

 

А в будничном платье под серым туманом,

Под плачущим небом, в тоске дожденосной

Не действует прелесть своим талисманом,

И смотрит царица старухой несносной.

 

Не знаешь, что делать в безвыходном горе.

Там тучи, здесь волны угрюмые бродят,

И мокрое небо, и мутное море

На мысль и на чувство унынье наводят.

 

Под этим уныньем с зевотой сердечной,

Другим Робинсоном в лагунной темнице,

Сидишь с глазу на глаз ты с Пятницей вечной,

И тошных семь пятниц сочтешь на седмице.

 

Тут вспомнишь, что метко сказал Завадовский,

До прозы понизив морскую красотку:

«Здесь жить невозможно, здесь город таковский,

Чтоб в лавочку сбегать - садися ты в лодку».

 

1863

 

Ночь в Ревеле

 

1

 

Что ты, в радости ль, во гневе ль,

Море шумное, бурлишь

И, как тигр, на старый Ревель

Волны скалишь и рычишь?

 

Разыгрался зверь косматый,

Страшно на дыбы прыгнул,

Хлещет гривою мохнатой,

Ноздри влажные раздул.

 

Что за грозная картина,

Что за прелесть, что за страх!

Взвыла дикая пучина,

Вздрогнув в темных глубинах.

 

2

 

Что ж ты, море, так бушуешь?

Словно шабаш ведьм ночных!

Про кого ты там колдуешь

Ночью, в чане волн седых?

 

Про того ли про Кащея,

Что, не принятый землей,

Ждет могилы, сиротея,

Не мертвец и не живой.

 

Дней Петровых современник,

Взяли в плен его враги,

И по смерти всё он пленник

За грехи и за долги.

 

Ты поведай, скоро ль сбросит

Он курчавый свой парик

И земную цепь износит,

Успокоенный старик?

 

Вал за валом ты торопишь,

Стон за стоном издаешь,

Но о чем и что ты вопишь,

Уж никак не разберешь.

 

Молча, думою прилежной

Каждый звук я твой ловлю,

И тоски твоей мятежной

Я бессонницу делю.

 

В этих воплях и заклятьях

Есть таинственный язык;

Но, в земных своих понятьях,

Кто из смертных их проник?

 

3

 

Иль с Бригитой и Олаем

Ты, мешая быль и ложь,

Неумолкным краснобаем

Речи странные ведешь?

 

Про загадки, про затеи,

Битвы, игры и пиры

Богатырской эпопеи

Поэтической поры;

 

Про былые непогоды,

Про наезды, про разбой,

Про столетья, про народы,

Пережитые тобой.

 

Да, на радость и на горе,

На людские суеты,

Заколдованное море,

Вдоволь нагляделось ты.

 

Много сонмищ пировало

За трапезою твоей,

Много ядер прожужжало

По стеклу твоих зыбей,

 

Много трупов, много злата,

Много бедствий и добра

Затопила без возврата

Равнодушных волн игра.

 

4

 

Да и ты, теперь опальный,

А когда-то боевой,

Ревель, рыцарь феодальный

Под заржавевшей броней,

 

Ты у моря тихо дремлешь

Под напевами волны,

Но сквозь сон еще ты внемлешь

Гул геройской старины.

 

Ты не праздно век свой прожил

И в руке держал булат;

То соседов ты тревожил,

То соседями был сжат.

 

Много бурь и много славы

Пало на главу твою;

О тебе не раз державы

Переведались в бою.

 

Смелый Карл и Петр могучий,

Разгоревшие враждой,

Как две огненные тучи,

Разразились над тобой.

 

Я люблю твоих обломков

Окровавленную пыль;

В них хранится для потомков

Благородных предков быль.

 

Эти язвы и седины -

Украшенье городов:

В них минувшего помины,

В них помазанье веков.

 

Ревель датский, Ревель шведский,

Ревель русский! - Тот же ты!

И Олай твой молодецкий

Гордо смотрит с высоты.

 

Ночь на Босфоре

 

К чему мне вымыслы? к чему мечтанья мне

   И нектар сладких упоений?

Я раннее прости сказал младой весне,

   Весне надежд и заблуждений!

Не осушив его, фиал волшебств разбил;

При первых встречах жизнь в обманах обличил

И призраки принес в дань истине угрюмой;

Очарованья цвет в руках моих поблек,

И я сорвал с чела, наморщенного думой,

   Бездушных радостей венок.

Но, льстивых лжебогов разоблачив кумиры,

Я правде посвятил свой пламенный восторг;

   Не раз из непреклонной лиры

   Он голос мужества исторг.

   Мой Аполлон — негодованье!

При пламени его с свободных уст моих

   Падет бесчестное молчанье

   И загорится смелый стих.

Негодование! огонь животворящий!

Зародыш лучшего, что я в себе храню,

   Встревоженный тобой, от сна встаю

И, благородною отвагою кипящий,

   В волненьи бодром познаю

Могущество души и цену бытию.

Всех помыслов моих виновник и свидетель,

Ты от немой меня бесчувственности спас;

В молчаньи всех страстей меня твой будит глас:

   Ты мне и жизнь и добродетель!

   Поклонник истины в лета,

   Когда мечты еще приятны,—

Взывали к ней мольбой и сердце и уста,

Но ветер разносил мой глас, толпе невнятный.

Под знаменем ее владычествует ложь;

Насильством прихоти потоптаны уставы;

С ругательным челом бесчеловечной славы

Бесстыдство председит в собрании вельмож.

Отцов народов зрел господствующих страхом,

Советницей владык — губительную лесть;

Печальную главу посыпав скорбным прахом,

Я зрел: изгнанницей поруганную честь,

Доступным торжищем — святыню правосудья,

Служенье истине — коварства торжеством,

Законы, правоты священные орудья,

Щитом могучему и слабому ярмом.

Зрел промышляющих спасительным глаголом,

Ханжей, торгующих учением святым,

В забвеньи бога душ — одним земным престолам

Кадящих трепетно, одним богам земным.

   Хранители казны народной,

   На правый суд сберитесь вы;

Ответствуйте: где дань отчаянной вдовы?

   Где подать сироты голодной?

Корыстною рукой заграбил их разврат.

Презрев укор людей, забыв небес угрозы,

Испили жадно вы средь пиршеских прохлад

Кровавый пот труда и нищенские слезы;

На хищный ваш алтарь в усердии слепом

Народ имущество и жизнь свою приносит;

Став ваших прихотей угодливым рабом,

Отечество от чад вам в жертву жертвы просит.

Но что вам? Голосом алкающих страстей

Мать вопиющую вы дерзко заглушили;

От стрел раскаянья златым щитом честей

Ожесточенную вы совесть оградили.

Дни ваши без докук и ночи без тревог.

   Твердыней, правде неприступной,

Надменно к облакам вознесся ваш чертог,

И непорочность, зря дней ваших блеск преступный,

Смущаясь, говорит: «Где ж он? где ж казни бог?

   Где ж судия необольстимый?

Что ж медлит он земле суд истины изречь?

Когда ж в руке его заблещет ярый меч

И поразит порок удар неотразимый?»

   Здесь у подножья алтаря,

   Там у престола в вышнем сане

   Я вижу подданных царя,

   Но где ж отечества граждане?

   Для вас отечество — дворец,

   Слепые властолюбья слуги!

   Уступки совести — заслуги!

   Взор власти — всех заслуг венец!

Нет! нет! не при твоем, отечество! зерцале

На жизнь и смерть они произнесли обет:

   Нет слез в них для твоих печалей,

   Нет песней для твоих побед!

   Им слава предков без преданий,

   Им нем заветный гроб отцов!

   И колыбель твоих сынов

   Им не святыня упований!

   Ищу я искренних жрецов

   Свободы, сильных душ кумира —

   Обширная темница мира

   Являет мне одних рабов.

   О ты, которая из детства

   Зажгла во мне священный жар,

   При коей сносны жизни бедства,

   Без коей счастье — тщетный дар,

   Свобода! пылким вдохновеньем,

   Я первый русским песнопеньем

   Тебя приветствовать дерзал;

   И звучным строем песней новых

   Будил молчанье скал суровых

   И слух ничтожных устрашал.

   Лучший вознесясь от мрачной сей юдоли,

   Свидетель нерожденных лет —

Свободу пел одну на языке неволи,

   В оковах был я, твой поэт!

   Познают песнь мою потомки!

   Ты свят мне был, язык богов!

   И мира гордые обломки

   Переживут венцы льстецов!

Но где же чистое горит твое светило?

Здесь плавает оно в кровавых облаках,

Там бедственным его туманом обложило,

И светится едва в мерцающих лучах.

   Там нож преступный изуверства

   Алтарь твой девственный багрит;

   Порок с улыбкой дикой зверства

   Тебя злодействами честит.

   Здесь власть в дремоте закоснелой,

   Даров небесных лютый бич,

   Грозит цепьми и мысли смелой,

   Тебя дерзающей постичь.

   Здесь стадо робкое ничтожных

   Витии поучений ложных

   Пугают именем твоим;

   И твой сообщник — просвещенье

   С тобой, в их наглом ослепленье,

   Одной секирою разим.

   Там хищного господства страсти

   Последнею уловкой власти

   Союз твой гласно признают;

   Но под щитом твоим священным

   Во тьме народам обольщенным

   Неволи хитрой цепь куют.

   Свобода! о младая дева!

   Посланница благих богов!

   Ты победишь упорство гнева

   Твоих неистовых врагов.

   Ты разорвешь рукой могущей

   Насильства бедственный устав

   И на досках судьбы грядущей

   Снесешь нам книгу вечных прав,

   Союз между граждан и троном,

   Вдохнешь в царей ко благу страсть,

   Невинность примиришь с законом,

   С любовью подданного власть.

   Ты снимешь роковую клятву

   С чела поникшего к земле

   И пахарю осветишь жатву,

   Темнеющую в рабской мгле.

   Твой глас, будитель изобилья,

   Нагие степи утучнит,

   Промышленность распустит крылья

   И жизнь в пустыне водворит;

   Невежество, всех бед виновник,

   Исчезнет от твоих лучей,

   Как ночи сумрачный любовник

   При блеске утренних огней.

Он загорится, день, день торжества и казни,

День радостных надежд, день горестной боязни!

Раздастся песнь побед, вам, истины жрецы,

      Вам, други чести и свободы!

Вам плач надгробный! вам, отступники природы!

Вам, притеснители! вам, низкие льстецы!

Но мне ли медлить? Грязную их братью

Карающим стихом я ныне поражу;

На их главу клеймо презренья положу

      И обреку проклятью.

   Пусть правды мстительный Перун

   На терпеливом небе дремлет,

Но мужественный строй моих свободных струн

   Их совесть ужасом объемлет.

   Пот хладный страха и стыда

   Пробьет на их челе угрюмом,

   И честь их распадется с шумом

   При гласе правого суда.

Страж пепла их, моя недремлющая злоба

Их поглотивший мрак забвенья разорвет

И, гневною рукой из недр исхитив гроба,

Ко славе бедственной их память прикует.

 

1849

 

Ночью выпал снег. Здорово ль,...

 

Ночью выпал снег. Здорово ль,

Мой любезнейший земляк?

Были б санки да рысак -

То-то нагуляться вдоволь!

 

Но в пастушеском Веве

Не дается сон затейный,

И тоскуешь по Литейной,

По застывшей льдом Неве.

 

1855

 

Ночью на железной дороге между Прагою и Веною

 

Прочь Людмила с страшной сказкой

Про полночного коня!

Детям будь она острасткой,

Но пугать ей не меня.

 

Сказку быль опередила

В наши опытные дни:

Огнедышащая сила,

Силам адовым сродни,

 

Нас уносит беспрерывно

Сквозь ущелья и леса,

Совершая с нами дивно

Баснословья чудеса.

 

И меня мчит ночью темной

Змий - не змий и конь - не конь,

Зверь чудовищно огромный,

Весь он пар, и весь огонь!

 

От него, как от пожара,

Ночь вся заревом горит,

И сквозь мглу, как божья кара,

Громоносный, он летит.

 

Он летит неукротимо,

Пролетит - и нет следа,

И как тени мчатся мимо

Горы, села, города.

 

На земле ль встает преграда -

Под землей он путь пробьет,

И нырнет во мраки ада,

И как встрепанный всплывет.

 

Зверю бесконечной снедью

Раскаленный уголь дан.

Грудь его обита медью,

Голова - кипучий чан.

 

Род кометы быстротечной,

По пространностям земным

Хвост его многоколечный

Длинно тянется за ним.

 

Бьют железные копыта

По чугунной мостовой.

Авангард его и свита -

Грохот, гул, и визг, и вой.

 

Зверь пыхтит, храпит, вдруг свистнет

Так, что вздрогнет всё кругом,

С гривы огненной он вспрыснет

Мелким огненным дождем,

 

И под ним, когда громада

Мчится бурью быстроты,

Не твоим чета, баллада:

«С громом зыблются мосты».

 

Мертвецам твоим, толпами

Вставшим с хладного одра,

Не угнаться вслед за нами,

Как езда их ни скора.

 

Поезд наш не оробеет,

Как ни пой себе петух;

Мчится - утра ль блеск алеет,

Мчится - блеск ли дня потух.

 

В этой гонке, в этой скачке -

Всё вперед, и всё спеша -

Мысль кружится, ум в горячке,

Задыхается душа.

 

Приключись хоть смерть дорогой,

Умирай, а всё лети!

Не дадут душе убогой

С покаяньем отойти.

 

Увлеченному потоком

Страшен этот, в тьме ночной,

Поединок с темным роком,

С неизбежною грозой.

 

Силой дерзкой и крамольной

Человек вооружен;

Ненасытной, своевольной

Страстью вечно он разжен.

 

Бой стихий, противоречий,

Разногласье спорных сил -

Всё попрал ум человечий

И расчету подчинил.

 

Так, ворочая вселенной

Из страстей и из затей,

Забывается надменный

Властелин немногих дней.

 

Но безделка ль подвернется,

Но хоть на волос один

С колеи своей собьется

Наш могучий исполин, -

 

Весь расчет, вся мудрость века

Нуль да нуль, всё тот же нуль,

И ничтожность человека

В прах летит с своих ходуль.

 

И от гордых снов науки

Пробужденный, как ни жаль,

Он, безногий иль безрукий,

Поплетется в госпиталь.

 

1853

 

О. С. Пушкиной

 

Нас случай свел; но не слепцом меня

К тебе он влек непобедимой силой:

Поэта друг, сестра и гений милый,

По сердцу ты и мне давно родня.

 

Так, в памяти сердечной без заката

Мечта о нем горит теперь живей:

Я полюбил в тебе сначала брата,

Брат по сестре еще мне стал милей.

 

Удел его - блеск славы, вечно льстивой,

Но часто нам сияющий из туч;

И от нее ударит яркий луч

На жребий твой, в беспечности счастливый.

 

Но для него ты благотворней будь,

Свети ему звездою безмятежной;

И в бурной мгле отрадой, дружбой нежной

Ты услаждай тоскующую грудь.

 

1825

 

Обжорство

 

Один француз

Жевал арбуз.

Француз хоть и маркиз французский,

Но жалует вкус русский,

И сладкое глотать он не весьма ленив.

Мужик, вскочивши на осину,

За обе щеки драл рябину,

Иль, попросту сказать, российский чернослив:

Знать, он в любви был несчастлив!

Осел, увидя то, ослины лупит взоры

И лает: «Воры! Воры!»

Но наш француз

С рожденья не был трус;

Мужик же тож не пешка,

И на ослину часть не выпало орешка.

 

Здесь в притче кроется толикий узл на вкус:

Что госпожа Ослица,

Хоть с лаю надорвись, не будет ввек лисица.

 

Объявление

 

Разыгрывать на днях новейшу драму станут.

_Сумбур_, творец ее, ручается собой,

Что слезы зрители польют река рекой,

Что волосы у них от страха дыбом станут!

_Акт первый_: трубный глас, гром пушек, барабаны,

Кровавая война, сраженье, вопли, раны...

Вдали кладбище, гошпиталь...

_Второй акт_: дождь, гроза, растрепанна Печаль

По сцене бегает и водит за собою

Свояка Голода с сестрицею Чумою;

И с ревом рыскают медведи, львы в лесах.

_Акт третий_: ужас! страх!

Землетрясение и преставленье света...

Смерть одинокая, во вдовий креп одета,

Хоронит человечий род!

_Финал_: балет чертей и фурий хоровод.

 

Обыкновенная история

 

Мудрец, или лентяй, иль просто добрый малый,

Но книги жизни он с вниманьем не читал,

Хоть долго при себе ее он продержал.

Он перелистывал ее рукою вялой,

Он мимо пропускал мудреные главы,

Головоломные для слабой головы;

Он равнодушен был к ее загадкам темным,

Которые она некстати иль под стать,

Как сфинкс, передает читателям нескромным,

Узнать желающим, чего не можно знать;

Не подводил в итог гадательных их чисел,

Пытливого ума не чувствовал тоски;

Нет, этот виноград ему всегда был кисел,

Он не протягивал к нему своей руки.

Простая жизнь его простую быль вмещает:

Тянул он данную природой канитель,

Жил, не заботившись проведать жизни цель,

И умер, не узнав, зачем он умирает.

 

1875

 

Один Фаон, лезбосская певица,...

 

Один Фаон, лезбосская певица,

Тебе враждой путь к морю проложил;

Другой Фаон, по смерти твой убийца,

Тебя в стихах водяных потопил.

 

1810

 

Опять я слышу этот шум...

 

Опять я слышу этот шум,

Который сладостно тревожил

Покой моих ленивых дум,

С которым я так много прожил

Бессонных, памятных ночей,

И слушал я, как плачет море,

Чтоб словно выплакать всё горе

Из глубины груди своей.

 

Не выразит язык земной

Твоих рыдающих созвучий,

Когда, о море, в тьме ночной

Раздастся голос твой могучий!

Кругом всё тихо! Ветр уснул

На возвышеньях Аюдага;

Ни человеческого шага,

Ни слов людских не слышен гул.

 

Дневной свой подвиг соверша,

Земля почила после боя;

Но бурная твоя душа

Одна не ведает покоя.

Тревожась внутренней тоской,

Томясь неведомым недугом,

Как пораженное испугом,

Вдруг вздрогнув, ты подъемлешь вой.

 

Таинствен мрак в ночной глуши,

Но посреди ее молчанья

Еще таинственней души

Твоей, о море, прорицанья!

Ты что-то хочешь рассказать

Про таинства природы вечной

И нам волною скоротечной

Глубокий смысл их передать.

 

Мы внемлем чудный твой рассказ,

Но разуметь его не можем;

С тебя мы не спускаем глаз

И над твоим тревожным ложем

Стоим, вперяя жадный слух, -

И чуем мы, благоговея,

Как мимо нас, незримо вея,

Несется бездны бурный дух!..

 

1867

 

Осень 1830 года

 

Творец зеленых нив и голубого свода!

Как верить тяжело, чтобы твоя природа,

Чтобы тот светлый мир, который создал ты,

Который ты облек величьем красоты,

Могли быть смертному таинственно враждебны;

Чтоб воздух, наших сил питатель сей целебный,

Внезапно мог на нас предательски дохнуть

И язвой лютою проникнуть в нашу грудь;

Чтобы земля могла, в благом твоем законе,

Заразой нас питать на материнском лоне!

 

Как осень хороша! как чисты небеса!

Как блещут и горят янтарные леса

В оттенках золотых, в багряных переливах!

Как солнце светится в волнах, на свежих нивах!

Как сердцу радостно раскрыться и дышать,

Любуяся кругом на божью благодать.

Средь пиршества земли, за трапезой осенней,

Прощальной трапезой, тем смертным драгоценней,

Что зимней ночи мрак последует за ней,

Как веселы сердца доверчивых гостей.

 

Но горе! тайный враг, незримый, неизбежный,

Средь празднества потряс хоругвию мятежной.

На ней начертано из букв кровавых: Мор.

И что вчера еще увеселяло взор,

Что негу чистую по сердцу разливало:

Улыбчивых небес лазурное зерцало,

Воздушной синевы прозрачность, и лугов

Последней зеленью играющий покров,

И полные еще дыханьем благовонным

Леса, облитые как золотом червонным,—

 

Весь этот пышный храм, святилище красот,

Не изменившийся, сегодня уж не тот;

Не в радость пестрый лес и ярких гор вершина,

Печальным облаком омрачена картина:

Тень грозной истины лежит на ней. Она

В хладеющую грудь проникнула до дна.

Из истин, истина единая живая,

Смерть воцарилась, жизнь во лжи изобличая,

И сердце, сжатое боязнью и тоской,

Слабеет и падет под мыслью роковой.

 

Не верьте небесам: им чувство доверялось,

Но сардонически и небо улыбалось.

Есть солнце на небе, а бедствует земля.

Сияньем праздничным одеяны поля,

И никогда пышней не зрелся нам мир божий;

Но светлых сих полей владетель и прохожий,

Земного царства царь, в владении своем,

Один под бич поник униженным челом,

Один, среди богатств цветущего наследства,

Он предан на земле в добычу зла и бедства.

 

Скорбь в разных образах грозит ему. В борьбе

С Протеем нет ему убежища в себе.

Один в минувшем он и в будущем несчастен,

Один предвидит зло и забывать не властен,

Один не страждущий, он страждет о других;

То слез своих родник, то в доле слез чужих;

Иль жертвой падает, иль из своих объятий

На лютый жертвенник он отпускает братий.

Во дни кровавые народных непогод,

Когда предускорён природы мерный ход,

 

Когда с небес падет карательная клятва,

И смерти алчущей сторицей зреет жатва

Под знойной яростью убийственных страстей,—

Так в жертвах, преданных секирам палачей,

Последняя стоит, в живой кончине страха,

И очереди ждет, чтоб упразднилась плаха.

Отсрочка ей не жизнь, судьбы коварный дар;

И вместо, чтоб пресек в ней жизнь один удар,

Над нею смерть, свои удары помножая,

Страданий лестницей ведет на край от края.

 

1830

 

Осень 1830 года (Творец зеленых нив...)

 

На луну не раз любовался я,

На жемчужный дождь светлых струй ея,

Но другой луны, но других небес

Чудный блеск раскрыл — новый мир чудес;

Не луну я знал — разве тень луны,

Красотам ночей я не знал цены.

 

Я их здесь узнал; здесь сказалось мне

Все, что снится нам в баснословном сне;

Смотришь — ночь не ночь, смотришь — день не день,

Голубой зарей блещет ночи тень.

Разглядеть нельзя в голубой дали:

Где конец небес, где рубеж земли?

 

Вспыхнул свод небес под огнем лампад;

Всех красавиц звезд не обхватит взгляд;

И одна другой веселей горит

И на нас милей и нежней глядит.

Вот одна звезда из среды подруг

Покатилась к нам и погасла вдруг.

 

Чешуей огня засверкал Босфор,

Пробежал по нем золотой узор.

Средь блестящих скал великан утес

Выше всех чело и светлей вознес;

Кипарис в тени серебром расцвел,

И блестят верхи минаретных стрел.

 

Скорлупой резной чуть струю задев,

Промелькнул каик. Перл восточных дев

Невидимкой в нем по волнам скользит;

С головы до ног тканью стан обвит;

И, дремотой чувств услаждая лень,

Пронеслась она, как немая тень.

 

Золотые сны, голубые сны

Сходят к нам с небес на лучах луны.

Негой дышит ночь! что за роскошь в ней!

Нет, нигде таких не видать ночей!

И молчит она, и поет она,

И в душе одной ночи песнь слышна.

 

1830

 

Осень 1874 года

 

Кокетничает осень с нами!

Красавица на западе своем

Последней ласкою, последними дарами

Приманивает нас нежнее с каждым днем.

 

И вот я, волокита старый,

Люблю ухаживать за ней

И жадно допивать, за каплей каплю, чары

Прельстительной волшебницы моей.

 

Всё в ней мне нравится: и пестрота наряда,

И бархат, и парча, и золота струя,

И яхонт, и янтарь, и гроздья винограда,

Которыми она обвешала себя.

 

И тем дороже мне, чем ближе их утрата,

Еще душистее цветы ее вейка,

И в светлом зареве прекрасного заката

Сил угасающих и нега и тоска.

 

Ответ древнего мудреца

 

В больнице общей нам, где случай, врач-слепец,

Развел нас наобум и лечит наудачу,

Скажи, что делаешь, испытанный мудрец? -

«С безумными смеюсь, с страдающими плачу!»

 

Ответ на послание Василью Львовичу Пушкину

 

Ты прав, любезный Пушкин мой,

С людьми ужиться в свете трудно!

У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!

Но пусть невежество талантов судией -

Ты смейся и молчи: роптанье безрассудно!

Грудистых крикунов, в которых разум скудный

Запасом дерзости с избытком заменен,

Перекричать нельзя. Язык их - брань, искусство -

Пристрастьем заглушать священной правды чувство,

А демон зависти - их мрачный Аполлон!

Но их безвредное, смешное вероломство

В борьбе с талантами не может устоять!

Как волны от скалы, оно несется вспять!

Что век зоила? - день! Век гения? - потомство!

Учись - здесь Карамзин, честь края своего,

Сокрывшихся веков отважный собеседник,

Наперсник древности и Ливия наследник,

Не знает о врагах, шипящих вкруг него.

Пускай дурачатся, гордясь рукоплесканьем

Сотрудников своих; их речи - тщетный звон!

Не примечая их, наказывает он

Витийственный их гнев убийственным молчаньем.

Так путник, посреди садов,

Любуясь зеленью и свежими цветами,

Не видит под травой ползущих червяков,

Их топчет твердыми ногами

И далее идет, не думая о них!

 

Оставим сих слепцов; их сумрачные очи,

Привыкшие ко тьме, бегут лучей дневных, -

И, пожелав им доброй ночи,

Сзовем к себе друзей своих

Стихи читать, не зачитаться,

Поговорить и посмеяться

На свой, подчас и счет других;

Но только с тем, чтоб осторожно!

И в дружеском кругу своем,

Поверь, людей еще найдем,

С которыми ужиться можно!

 

1814

 

Отложенные похороны

 

Холодный сон моей души

С сном вечности меня сближает;

В древесной сумрачной тиши

Меня могила ожидает.

Амуры! ныне вечерком

Земле меня предайте вы тайком!

 

К чему обряды похорон?

Жрецов служенье пред народом?

Но к грациям мне на поклон

Позвольте сбегать мимоходом.

Малютки! К ним хочу зайти,

Чтоб им сказать последнее _прости_.

 

О, как я вас благодарю!

Очаровательная радость!

Перед собой я вами зрю

Стыдливость, красоту и младость!

Теперь, малютки, спора нет,

От глаз моих сокройте дневный свет,

 

Попарно с факелом в руке

Ступайте, я иду за вами!

Но отдохните в цветнике:

Пусть полюбуюсь я цветами!

Амуры! с Флорой молодой

Проститься мне в час должно смертный свой.

 

Вот здесь, под тенью ив густых,

Приляжем, шуму вод внимая;

В знак горести на ивах сих

Висит моя свирель простая.

Малютки! с Фебом, кстати, я

В последний раз прощусь здесь у ручья.

 

Теперь пойдем! Но, на беду,

Друзей здесь застаю пирушку, -

К устам моим в хмельном чаду

Подносят дедовскую кружку.

Хоть рад, хоть нет, но должно пить.

Малютки! мне друзей грешно сердить!

 

Я поклялся оставить свет

И помню клятву неизменну;

Но к вам доверенности нет!

Вы населяете вселенну,

Малютки! вашим ли рукам

На упокой пустить меня к теням?

 

Вооружите вы меня -

И к мрачному за Стиксом краю

Отправлюсь сам без страха я.

Но что, безумный, я вещаю?

Малютки! в свете жить без вас -

 

Не та же ль смерть, и смерть скучней в сто раз?

 

Но дайте слово наперед

Не отягчать меня гробницей,

Пусть на земле моей цветет

Куст роз, взлелеянный денницей!

Тогда, амуры! я без слез

Пойду на смерть под тень душистых роз.

 

Постойте! Здесь глядит луна,

Зефир цветы едва целует,

Мирт дремлет, чуть журчит волна

И горлица любовь воркует,

Амуры! здесь, на стороне,

Покойный одр вы изготовьте мне!

 

Но дайте вспомнить! Так, беда!

Назад воротимся к Цитере.

В уме ли был своем тогда?

Забыл сказаться я Венере.

Амуры! к маменьке своей,

Прошу, меня сведите поскорей.

 

Смерть не уйдет, напрасен страх!

А может быть, Венеры взоры,

С широкой чашей пьяный Вакх,

Цевница Феба, розы Флоры,

Амуры! смерть велят забыть

И с вами вновь, мои малютки, жить.

 

1810

 

Отъезд Вздыхалова

 

С собачкой, с посохом, с лорнеткой

И с миртовой от мошек веткой,

На шее с розовым платком,

В кармане с парой мадригалов

И чуть с звенящим кошельком

По свету белому Вздыхалов

Пустился странствовать пешком.

«Прости, жестокая Аглая! -

Он говорит в последний раз,

И вздох за вздохом, грудь стесняя,

Его перерывают глас. -

Прости, Макаров, Фебом чтимый,

И ты, о Бланк неистощимый,

Единственный читатель мой1

Вот вам мое благословенье;

Кроплю вас тихою слезой».

А прочной дружбы в уверенье

Кольнув булавкой палец свой,

Он на бумажке пишет кровью:

«Дышу до гроба к вам любовью,

До гроба, или я не Стерн,

Или, по крайности, не Верн».

Тут он вздохнул, перекрестился,

Еще вздохнул, еще... и скрылся.

 

1811

 

Памяти живописца Орловского

 

Грустно видеть, Русь святая,

Как в степенные года

Наших предков удалая

Изнемечилась езда.

 

То ли дело встарь: телега,

Тройка, ухарский ямщик,

Ночью дуешь без ночлега,

Днем же - высунув язык.

 

Но зато как всё кипело

Беззаботным удальством!

Жизнь - копейка! Бей же смело,

Да и ту поставь ребром!

 

Но как весело, бывало,

Раздавался под дугой

Голосистый запевало,

Колокольчик рассыпной.

 

А когда на водку гривны

Ямщику не пожалеть,

То-то песни заунывны

Он начнет, сердечный, петь!

 

Север бледный, север плоский,

Степь, родные облака -

Всё сливалось в отголоски,

Где слышна была тоска.

 

Но тоска - струя живая

Из родного тайника,

Полюбовная, святая,

Молодецкая тоска.

 

Сердце сердцу весть давало

И из тайной глубины

Всё былое выкликало

И все слезы старины.

 

Не увидишь, как проскачешь,

И не чувствуешь скачков,

Ни как сердцем сладко плачешь,

Ни как горько для боков.

 

А проехать ли случится

По селенью в красный день?

Наш ямщик приободрится,

Шляпу вздернет набекрень.

 

Как он гаркнет, как присвистнет

Горячо по всем по трем,

Вороных он словно вспрыснет

Вдохновительным кнутом.

 

Тут знакомая светлица

С расписным своим окном;

Тут его душа девица

С подаренным перстеньком.

 

Поравнявшись, он немножко

Вожжи в руки приберет,

И растворится окошко,

Словно солнышко взойдет.

 

И покажется касатка,

Белоликая краса.

Что за очи! за повадка!

Что за русая коса!

 

И поклонами учтиво

Разменялися они,

И сердца в них молчаливо

Отозвалися сродни...

 

А теперь, где эти тройки?

Где их ухарский побег?

Где ты, колокольчик бойкий,

Ты, поэзия телег?

 

Где ямщик наш, на попойку

Вставший с темного утра,

И загнать готовый тройку

Из полтины серебра?

 

Русский ям молчит и чахнет,

От былого он отвык;

Русским духом уж не пахнет,

И ямщик уж - не ямщик.

 

Дух заморский и в деревне!

И ямщик, забыв кабак,

Распивает чай в харчевне

Или курит в ней табак.

 

Песню спеть он не сумеет,

Нет зазнобы ретивой,

И на шляпе не алеет

Лента девицы милой.

 

По дороге, в чистом поле

Колокольчик наш заглох,

И, невиданный дотоле,

Молча тащится, трёх-трёх,

 

Словно чопорный германец

При ботфортах и косе,

Неуклюжий дилижанец

По немецкому шоссе.

 

Грустно видеть, воля ваша,

Как, у прозы под замком,

Поэтическая чаша

Высыхает с каждым днем!

 

Как всё то, что веселило

Иль ласкало нашу грусть,

Что сыздетства затвердило

Наше сердце наизусть,

 

Все поверья, всё раздолье

Молодецкой старины -

Подъедает своеволье

Душегубки-новизны.

 

Нарядились мы в личины,

Сглазил нас недобрый глаз,

И Орловского картины -

Буква мертвая для нас.

 

Но спасибо, наш кудесник,

Живописец и поэт,

Малодушным внукам вестник

Богатырских оных лет!

 

Русь былую, удалую

Ты потомству передашь:

Ты схватил ее живую

Под народный карандаш.

 

Захлебнувшись прозой пресной,

Охмелеть ли захочу

И с мечтой из давки тесной

На простор ли полечу -

 

Я вопьюсь в твои картинки

Жаждой чувств и жаждой глаз

И творю в душе поминки

По тебе, да и по нас!

 

1832-1837

 

Педантствуй сплошь, когда охота есть,...

 

Педантствуй сплошь, когда охота есть,

В глаза невежд кидай школярной пылью,

В цитатах весь старайся Рим известь,

Чтоб пособить природному бессилью;

Но не острись! Приемля вчуже боль,

Мы чувствуем, твои читая шутки,

Как на руке, над ними мучась сутки,

Тугим пером ты натрудил мозоль.

 

1824

 

Первый снег

 

Свод безоблачно синий

Иудейских небес,

Беспредельность пустыни,

Одиноких древес.

Пальмы, маслины скудной

Бесприютная тень,

Позолотою чудной

Ярко блещущий день.

 

По степи — речки ясной

Не бежит полоса,

По дороге безгласной

Не слыхать колеса.

Только с ношей своею

(Что ему зной и труд!),

Длинно вытянув шею,

Выступает верблюд.

 

Ладия и телега

Беспромышленных стран,

Он идет до ночлега;

Вслед за ним караван.

Иль, бурнусом обвитый,

На верблюде верхом

Бедуин сановитый,

Знойно–смуглый лицом.

 

Словно зыбью качаясь,

Он торчит и плывет,

На ходу подаваясь

То назад, то вперед.

Иль промчит кобылица

Шейха с длинным ружьем,

Иль кружится как птица

Под лихим седоком.

 

Помянув Магомета,

Всадник, встретясь с тобой,

К сердцу знаком привета

Прикоснется рукой.

Полдень жаркий пылает,

Воздух — словно огонь;

Путник жаждой сгорает

И томящийся конь.

 

У гробницы с чалмою

Кто–то вырыл родник;

Путник жадной душою

К хладной влаге приник.

Благодетель смиренный!

Он тебя от души

Помянул, освеженный

В опаленной глуши.

 

Вот под сенью палаток

Быт пустынных племен:

Женский склад — отпечаток

Первобытных времен.

Вот библейского века

Верный сколок: точь–в–точь

Молодая Ревекка,

Вафуилова дочь.

 

Голубой пеленою

Стан красивый сокрыт,

Взор восточной звездою

Под ресницей блестит.

Величаво, спокойно

Дева сходит к ключу;

Водонос держит стройно,

Прижимая к плечу.

 

В поле кактус иглистый

Распускает свой цвет.

В дальней тьме — каменистый

Аравийский хребет.

На вершинах суровых

Гаснет день средь зыбей,

То златых, то лиловых,

То зеленых огней.

 

Чудно блещут картины

Ярких красок игрой.

Светлый край Палестины!

Упоенный тобой,

Пред рассветом, пустыней,

Я несусь на коне

Богомольцем к святыне,

С детства родственной мне.

 

Шейх с летучим отрядом

Мой дозор боевой;

Впереди, сзади, рядом

Вьется пестрый их рой.

Недоверчиво взгляды

Озирают вокруг:

Хищный враг из засады

Не нагрянет ли вдруг?

 

На пути, чуть пробитом

Средь разорванных скал,

Конь мой чутким копытом

По обломкам ступал.

Сон под звездным наметом;

Запылали костры;

Сон тревожит полетом

Вой шакалов с горы.

 

Эпопеи священной

Древний мир здесь разверст:

Свиток сей неизменный

Начертал божий перст.

На Израиль с заветом

Здесь сошла божья сень:

Воссиял здесь рассветом

Человечества день.

 

Край святой Палестины,

Край чудес искони!

Горы, дебри, равнины,

Дни и ночи твои,

Внешний мир, мир подспудный,

Все, что было, что есть —

Все поэзии чудной

Благодатная весть!

 

И в ответ на призванье

Жизнь горе возлетев,

Жизнь — одно созерцанье

И молитвы напев.

Отблеск светлых видений

На душе не угас;

Дни святых впечатлений,

Позабуду ли вас?

 

Ноябрь 1819

 

Песнь на день рождения В. А. Жуковского

 

(В 1817–м году)

 

Пусть нежный баловень полуденной природы,

Где тень душистее, красноречивей воды,

Улыбку первую приветствует весны!

Сын пасмурных небес полуночной страны,

Обыкший к свисту вьюг и реву непогоды,

Приветствую душой и песнью первый снег.

С какою радостью нетерпеливым взглядом

Волнующихся туч ловлю мятежный бег,

Когда с небес они на землю веют хладом!

Вчера еще стенал над онемевшим садом

Ветр скучной осени, и влажные пары

Стояли над челом угрюмыя горы

Иль мглой волнистою клубилися над бором.

Унынье томное бродило тусклым взором

По рощам и лугам, пустеющим вокруг.

Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг.

Пугалище дриад1, приют крикливых вранов,

Ветвями голыми махая, древний дуб

Чернел в лесу пустом, как обнаженный труп.

И воды тусклые, под пеленой туманов,

Дремали мертвым сном в безмолвных берегах.

Природа бледная, с унылостью в чертах,

Поражена была томлением кончины.

Сегодня новый вид окрестность приняла,

Как быстрым манием чудесного жезла;

Лазурью светлою горят небес вершины;

Блестящей скатертью подернулись долины,

И ярким бисером усеяны поля.

На празднике зимы красуется земля

И нас приветствует живительной улыбкой.

Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой;

Там, темный изумруд посыпав серебром,

На мрачной сосне он разрисовал узоры.

Рассеялись пары, и засверкали горы,

И солнца шар вспылал на своде голубом.

Волшебницей зимой весь мир преобразован;

Цепями льдистыми покорный пруд окован

И синим зеркалом сравнялся в берегах.

Забавы ожили; пренебрегая страх,

Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой

И, празднуя зимы ожиданный возврат,

По льду свистящему кружатся и скользят.

Там ловчих полк готов; их взор нетерпеливый

Допрашивает след добычи торопливой,—

На бегство робкого нескромный снег донес;

С неволи спущенный за жертвой хищный пес

Вверяется стремглав предательскому следу,

И довершает нож кровавую победу.

Покинем, милый друг, темницы мрачный кров!

Красивый выходец кипящих табунов,

Ревнуя на бегу с крылатоногой ланью,

Топоча хрупкий снег, нас по полю помчит.

Украшен твой наряд лесов сибирских данью,

И соболь на тебе чернеет и блестит.

Презрев мороза гнев и тщетные угрозы,

Румяных щек твоих свежей алеют розы,

И лилия свежей белеет на челе.

Как лучшая весна, как лучшей жизни младость,

Ты улыбаешься утешенной земле,

О, пламенный восторг! В душе блеснула радость,

Как искры яркие на снежном хрустале.

Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость!

Кто в тесноте саней с красавицей младой,

Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой,

Жал руку, нежную в самом сопротивленье,

И в сердце девственном впервой любви смятенья,

И думу первую, и первый вздох зажег,

В победе сей других побед прияв залог.

Кто может выразить счастливцев упоенье?

Как вьюга легкая, их окриленный бег

Браздами ровными прорезывает снег

И, ярким облаком с земли его взвевая,

Сребристой пылию окидывает их.

Стеснилось время им в один крылатый миг.

По жизни так скользит горячность молодая,

И жить торопится, и чувствовать спешит!

 

Январь 1849

 

Петербургская ночь

 

Дышит счастьем,

Сладострастьем

Упоительная ночь!

Ночь немая,

Голубая,

Неба северного дочь!

 

После зноя тихо дремлет

Прохлажденная земля;

Не такая ль ночь объемлет

Елисейские поля!

Тени легкие, мелькая,

В светлом сумраке скользят,

Ночи робко доверяя

То, что дню не говорят.

 

Дышит счастьем,

Сладострастьем

Упоительная ночь!

Ночь немая,

Голубая,

Неба северного дочь!

 

Блещут свежестью сапфирной

Небо, воздух и Нева,

И, купаясь в влаге мирной,

Зеленеют острова.

Вёсел мерные удары

Раздаются на реке

И созвучьями гитары

Замирают вдалеке.

 

Дышит счастьем,

Сладострастьем

Упоительная ночь!

Ночь немая,

Голубая,

Неба северного дочь!

 

Как над ложем новобрачной

Притаившиеся сны,

Так в ночи полупрозрачной

Гаснут звезды с вышины!

Созерцанья и покоя

Благодатные, часы!

Мирной ночи с днем без зноя

Чудом слитые красы!

 

Дышит счастьем,

Сладострастьем

Упоительная ночь!

Ночь немая,

Голубая,

Неба северного дочь!

 

Чистой неги, сладкой муки

Грудь таинственно полна.

Чу! Волшебной песни звуки

Вылетают из окна.

Пой, красавица певица!

Пой, залетный соловей,

Сладкозвучная царица

Поэтических ночей!

 

Дышит счастьем,

Сладострастьем

Упоительная ночь!

Ночь немая,

Голубая,

Неба северного дочь!

 

Петр I в Карлсбаде

 

Великий Петр, твой каждый след

Для сердца русского есть памятник священный,

И здесь, средь гордых скал, твой образ

незабвенный

Встает в лучах любви, и славы, и побед.

Нам святы о тебе преданья вековые,

Жизнь русская тобой еще озарена,

И памяти твоей, Великий Петр, верна

Твоя великая Россия!

 

1853

 

По мосту, мосту

 

Здесь нашу песенку невольно

Припомнишь». «По мосту, мосту».

Мостов раскинулось довольно

В длину, и вширь, и в высоту.

 

Назло ногам, назло коленям,

Куда,, пожалуй, ни иди,

Всё лазишь по крутым ступеням,

А мост всё видишь впереди.

 

Иной из них глядит картинно:

Изящность в нем и легкость есть,

Но нелегко в прогулке длинной

Лезть, а спустившись, снова лезть.

 

Тут на ногах как будто гири,

В суставах чувствуешь свинец,

И каждый мост - мост dei sospiri, {*}

И мост одышки, наконец.

 

1863

 

Погреб

 

С Олимпа изгнаны богами,

Веселость с Истиной святой

Шатались по свету друзьями,

Людьми довольны и собой;

Но жизнь бродяг им надоела,

Наскучила и дружбы связь,

В колодезь Истина засела,

Веселость в погреб убралась.

 

На юность вечную от граций

С патентами Анакреон

И мудрый весельчак Гораций

К ней приходили на поклон.

Она их розами венчала,

И розы дышат их теперь;

Она Державина внушала,

Когда ковша он славил дщерь.

 

Она в Мелецком воскресила

На хладном севере Шолье,

И с Дмитревым друзей манила

На скромное житье-бытье.

И Пиндар наш - когда сослаться

На толки искренних повес -

Охотник в погреб был спускаться,

Чтобы взноситься до небес!

 

Почто же наших дней поэты

Не подражают старикам

И музы их, наяды Леты,

Зевая, сон наводят нам?

Или, покрывшись облаками,

Не хочет Феб на нас взглянуть?

Нет! К славе путь зарос меж нами

За то, что в погреб брошен путь!

 

От принужденья убегает

Подруга резвости, любовь;

Она в гостиной умирает,

А в погребе живится вновь.

У бар частехонько встречаешь,

Что разум заменен вином,

Перед столом у них зеваешь,

Но не зеваешь за столом.

 

Друзья! Вы в памяти храните,

Что воды воду лишь родят, -

Чостсрг стихов вы там ищите,

Где расцветает виноград.

О, если б Бахус в наказанье

1Чне шайку водопийц отдал,

Я всех бы их на покаянье

В порожний погреб отослал!

 

1816

 

Пожар

 

Небрежностью людей иль прихотью судьбы

В один и тот же час, и рядом,

От свечки вспыхнули обои здесь; там на дом

Выкидывало из трубы!

«Чего же было ждать? - сказал советник зрелый,

Взирая на пожар. - Вам нужен был урок;

Я от такой беды свой домик уберег».

- «А как же так?» - спросил хозяин погорелый,

«Не освещаю в ночь, а в зиму не топлю».

- «О нет! Хоть от огня я ныне и терплю,

Но костенеть впотьмах здесь человек не сроден;

В расчетах прибыли ущербу место дам;

Огонь подчас во вред, но чаще в пользу нам,

А твой гробовый дом на то лишь только годен,

Чтоб в нем волков морить и гнезда вить сычам!»

 

1820

 

Пожар на небесах - и на воде пожар...

 

Пожар на небесах - и на воде пожар.

Картина чудная! Весь рдея, солнца шар,

Скатившись, запылал на рубеже заката.

Теснятся облака под жаркой лавой злата;

С землей прощаясь, день на пурпурном одре

Оделся пламенем, как Феникс на костре.

 

Палацца залились потоком искр златых,

И храмов куполы, и кампанилы их,

И мачты кораблей, и пестрые их флаги,

И ты, крылатый лев, когда-то царь отваги,

А ныне, утомясь по вековой борьбе,

Почивший гордым сном на каменном столбе.

 

Как морем огненным, мой саламандра-челн

Скользит по зареву воспламененных волн.

Раздался колокол с Сан-Марко и с Салуте -

Вечерний благовест, в дневной житейской смуте

Смиренные сердца к молитве преклоня,

Песнь лебединая сгорающего дня!

 

1863-1864

 

Поминки

 

Согретый вдохновенья богом, Другой поэт роскошным слогом Живописал нам первый снег И все оттенки зимних нег; Он вас пленит, я в том уверен, Рисуя в пламенных стихах Прогулки тайные в санях...

 

1864

 

Пора стихами заговеться...

 

Пора стихами заговеться

И соблазнительнице рифме

Мое почтение сказать:

На старости, уже преклонной,

 

Смешно и даже беззаконно

С собой любовницу таскать.

Довольно деток, слишком много,

Мы с нею по свету пустили

 

На произвол и на авось:

Одни, быть может, вышли в люди,

А многим - воля божья буди! -

Скончаться заживо пришлось.

 

Другие, что во время оно

Какой-то молодостью брали,

Теперь _глупам стала, старая_;

Настали новые порядки,

И допотопные двойчатки -

Кунсткамерский гиппопотам.

 

Кювье литературных прахов,

На них ссылается Галахов,

Чтоб тварям всем подвесть итог,

И вносит их не для почета,

А разве только так, для счета,

Он в свой животный некролог.

 

Пора с серьезностью суровой

И с прозой честной и здоровой

Вступить в благочестивый брак.

Остыть, надеть халат домашний

И, позабыв былые шашни,

Запрятать голову в колпак.

 

Прости же, милая шалунья,

С которой пир _медоволунья_

Так долго праздновали мы.

Всему есть срок, всему граница;

И то была весны певица

Верна мне до моей зимы.

 

Спасибо ей, моей подруге;

Моим всем прихотям к услуге

Она являлась на лету:

Блеснет нечаянной улыбкой,

К стиху прильнет уловкой гибкой,

Даст мысли звук и красоту.

 

А может быть, я ей наскучу,

Ее обман накличет тучу

На наши светлые лады;

Не лучше ль, хоть до слез и жалко,

С моей веселой запевалкой

Нам распроститься до беды?

 

Друг друга не помянем лихом:

С тобой я с глазу на глаз в тихом

Восторге радость знал вполне;

Я не был славолюбьем болен,

А про себя я был доволен

Твоими ласками ко мне.

 

1867

 

Поручение в Ревель Николаю Николаевичу Карамзину

 

Николай!

Как Олай

Заторчит пред тобой,

Поклонись ты ему,

Изувеченному

В поединке с грозой!

 

Николай!

Слушай лай -

Моря вой, будто пса

На цепи, под скалой,

Что ворчит в час ночной,

Как дразня небеса!

 

Николай!

Окликай

Старика за меня

И седому хрычу -

Лысгачу-усачу

Молви: «Доброго дня!»

 

От души

Почеши

Мокрый ус, то-то страсть!

И погладь, и похоль,

Как заморщится голь,

Как запенится пасть.

 

Экой черт!

С борта в борт

Как начнет он хлестать

Корабли наподхват -

Затопить землю рад,

Небеса заплевать!

 

Если ж тих -

Как жених,

Как невеста-краса;

Улыбается он,

Сквозь задумчивый сон,

И глядит в небеса...

 

Светел, чист,

Серебрист,

Чуть волнуется грудь, -

Миловать бы его,

Целовать бы всего

И на нем бы заснуть!

 

Стонет он, -

А сей стон

Так душе постижим,

Звуки так хороши,

Что все звуки души

В песнь сливаются с ним!

 

Я стоял,

Я внимал

Этой музыке волн, -

И качалась душа

По волнам, чуть дыша,

Как на якоре челн.

 

А маяк?

Точно в мрак

Втиснут красный янтарь;

Позадернется вдруг

То запышет вокруг,

Как волшебный фонарь.

 

А скалы?

Как скулы

Этой пасти морской!

Штрихберг, Вимс, Тишерт, Фаль!

Дай мне кисть, Рюисдаль,

Дай сравниться с тобой!

 

Чудный мир,

Вечный пир!

Бог с тобою, земля!

Я в соленой воде

Как в родимом гнезде -

Будто брат корабля!

 

Поскупись, судьба талана...

 

Поскупись, судьба талана

Не дала мне на зубок:

Всюду поздно или рано,

Всё некстати, всё не впрок

Прихожу и затеваю;

Ничего не начинаю

После дождичка в четверг,

А как раз сажусь в дорогу

Перед дождичком в четверг.

Я занес в Женеву ногу

И судьбы не опроверг:

Вот подуло черной базой.

С неба, тучами, как ризой,

Облаченного кругом.

Горы все под капюшоном,

И над озером и Роном

Волны прыщут кипятком.

Не далась мне и Женева.

Не всходил на верх Салева

По следам Карамзина;

Не видал, хоть из окна,

Живописного Монблана -

Гор царя и великана.

Скрылся он вовнутрь тумана:

У царя приема нет.

И не знает ваш поэт,

Как, подъемлясь горделиво

На престоле из сребра,

Богом созданное диво,

Блещет Белая гора.

 

1855

 

Послание к Жуковскому в деревню

 

Итак, мой милый друг, оставя скучный свет

И в поле уклонясь от шума и сует,

В деревне ты живешь, спокойный друг природы,

Среди кудрявых рощ, под сению свободы!

И жизнь твоя течет, как светлый ручеек,

Бегущий по лугам, как легкий ветерок,

Играющий в полях с душистыми цветами

Или в тени древес пастушки с волосами.

Беспечность твой удел! Стократ она милей

И пышности владык и блеску богачей!

Не тот, по мне, счастлив, кто многим обладает,

Воспитан в роскоши, в звездах златых сияет

(_Ни злато, ни чины ко счастью не ведут_);

Но тот, чьи ясны дни в невинности текут,

Кто сердцем не смущен, кто, славы не желая,

Но искренно, в душе, свой рок благословляя,

Доволен тем, что есть, и лучшего не ждет -

И небо на него луч благости лиет!

Гром брани до него в пустыне не доходит;

Ни алчность почестей, ни зависть не тревожит

Его, сидящего при светлом ручейке

Под сению древес с Горацием в руке

Или в объятиях своей супруги нежной.

О друг мой! Так и ты, оставя град мятежный,

В уединении, в безмолвной тишине

Вкушаешь всякий день лишь радости одне!

То бродишь по лугам, то п_о_ лесу гуляешь,

То лирою своей Климену восхищаешь,

То быстро на коне несешься по полям,

_Как шумный ветр пустынь_; то ходишь по утрам

С собакой и ружьем - и с птицами воюешь;

То, сидя на холме, прелестный вид рисуешь!

А вечером, когда зефиров резвых рой

На листьях алых роз, осыпанных росой,

Утихнет и заснет, как пахарь возвратится

С полей, чтобы в семье покоем насладиться,

Как вечера туман обымет мрачный лес,

Когда усеется звездами свод небес,

Тогда ты, вышедши из хижины смиренной,

Покрытой мягким мхом, древами осененной,

С своею милою приближишься к реке

И станешь рассекать с ней волны в челноке,

И будет вам луна сопутницей приятной!

Взор бросив на тебя, взор только сердцу внятный,

Промолвит милая, вздохнув: «Друг нежный мой!

Какое счастье быть любимою тобой!

Но, ах! всегда ль судьбы к нам будут так преклонны?

Быть может, разлучат с тобой нас люди злобны

Иль смерть... печальна мысль!» - «На что себя смущать, -

Ты скажешь ей, - на что покой свой нарушать?

Любезны мы богам, чего же нам страшиться?

Мы чистою душой привыкли им молиться!

Когда от нас в слезах убогий уходил?

Когда гонимый в нас друзей не находил?

Утешься, милая! Мы добры - и, конечно,

Нас боги наградят здесь жизнью долговечной!»

Потом, обнявшися, в безмолвии, домой

Пойдете медленно вкушать ночной покой.

Вы не услышите ни птичек щебетанья,

Ни звука от рогов, ни эха грохотанья, -

Сны благотворные с лазоревых небес

Слетят на ложе к вам с толпой приятных грез,

А утренний зефир, прохладу разливая,

Разбудит вас опять... Живи в полях, вкушая

Прямые радости чувствительных сердец!

Когда же нимф собор оставит мрачный лес,

Когда туманами одетая Аврора

В лесу поющих птиц не будет слышать хора

И вместо ярких роз лишь иней по утрам

С осенней будет мглой на землю сыпать к нам, -

Тогда, мой милый друг, в столицу возвратися,

Таков, как был всегда, к друзьям своим явися!

Поверь! И в городе возможно с счастьем жить:

Оно везде - умей его лишь находить!

 

Послание к Жуковскому из Москвы, в конце 1812 года

 

Итак, мой друг, увидимся мы вновь

В Москве, всегда священной нам и милой!

В ней знали мы и дружбу и любовь,

И счастье в ней дни наши золотило.

Из детства, друг, для нас была она

Святилищем драгих воспоминаний;

Протекших бед, веселий, слез, желаний

Здесь повесть нам везде оживлена.

Здесь красится дней наших старина,

Дней юности, и ясных и веселых,

Мелькнувших нам едва - и отлетелых.

Но что теперь твой встретит мрачный взгляд

В столице сей и мира и отрад? -

Ряды могил, развалин обгорелых

И цепь полей пустых, осиротелых -

Следы врагов, злодейства гнусных чад!

Наук, забав и роскоши столица,

Издревле край любви и красоты

Есть ныне край страданий, нищеты.

Здесь бедная скитается вдовица,

Там слышен вопль младенца-сироты;

Их зрит в слезах румяная денница

И ночи мрак их застает в слезах!

А там старик, прибредший на клюках

На хладный пепл родного пепелища,

Не узнает знакомого жилища,

Где он мечтал сном вечности заснуть,

Склонив главу на милой дщери грудь;

Теперь один, он молит дланью нищей

Последнего приюта на кладбище.

Да будет тих его кончины час!

Пускай мечты его обманут муку,

Пусть слышится ему дочерний глас,

Пусть, в гроб сходя, он мнит подать ей руку!

Счастлив, мой друг, кто, мрачных сих картин,

Сих ужасов и бедствий удаленный

И строгих уз семейных отчужденный,

Своей судьбы единый властелин,

Летит теперь, отмщеньем вдохновенный,

Под знамена карающих дружин!

Счастлив, кто меч, отчизне посвященный,

Подъял за прах родных, за дом царей,

За смерть в боях утраченных друзей;

И, роковым постигнутый ударом,

Он скажет, свой смыкая мутный взор:

«Москва! Я твой питомец с юных пор,

И смерть моя - тебе последним даром!»

 

Я жду тебя, товарищ милый мой!

И по местам, унынью посвященным,

Мы медленно пойдем, рука с рукой,

Бродить, мечтам предавшись потаенным.

Здесь тускл зари пылающий венец,

Здесь мрачен день в краю опустошений;

И скорби сын, развалин сих жилец,

Склоня чело, объятый думой гений

Гласит на них протяжно: нет Москвы!

И хладный прах, и рухнувшие своды,

И древний Кремль, и ропотные воды

Ужасной сей исполнены молвы!

 

1813

 

Послание К М. Т. Каченовскому

 

Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок

Талантов низкий враг, завистливый зоил.

Как оный вечный огнь при алтаре весталок,

Так втайне вечный яд, дар лютый адских сил,

В груди несчастного неугасимо тлеет.

На нем чужой успех, как ноша, тяготеет;

Счастливца свежий лавр - колючий терн ему;

Всегда он ближнего довольством недоволен

И, вольный мученик, чужим здоровьем болен.

Где жертв не обрекла господству своему

Слепая зависть, дочь надменности ничтожной?

Известности боясь, змеею осторожной

Ползет, роняя вслед яд гнусной клеветы.

В шатрах, в дому царей, в уборной красоты

Свирепствует во тьме коварная зараза;

Но в мирной муз семье, средь всадников Пегаса

Господствует она свирепей во сто крат;

В Элизий скромных дев внесен мятежный ад.

Будь музы сестры, так! но авторы не братья;

Им с Каином равно на лбу печать проклятья

У многих врезала ревнивая вражда.

Достойным похвала - ничтожеству обида.

«Скучаю слушать я, как он хвалим всегда!» -

Вопрошенный, сказал гонитель Аристида,

Не зная, как судить, ничтожные бранят

И, понижая всех, возвыситься хотят.

От Кяхты до Афин, от Лужников до Рима

Вражда к достоинству была непримирима.

Она в позор желез от почестей двора

Свергает Миниха, сподвижника Петра,

И, обольщая ум Екатерины пылкой,

Радищева она казнит почетной ссылкой.

На Велисария дерзает меч простерть,

И старцу-мудрецу в тюрьме подносит смерть.

Внемлите, как теперь _пугливые невежды_ {*}

{* Прекрасное выражение Ломоносова.}

Поносят клеветой высоких душ надежды.

На светлом поприще гражданского ума

Для них лежит еще предубеждений тьма,

Враги того, что есть, и новых бед пророки

Успехам наших дней старинных лет пороки

Дерзают предпочесть в безумной слепоте

И правдой жертвовать обманчивой тщете.

В превратном их уме свобода - своевольство!

Глас откровенности - бесстыдное крамольство!

Свет знаний - пламенник кровавый мятежа!

Паренью мысли есть извечная межа,

И, к ней невежество приставя стражей хищной,

Котят сковать и то, что разрешил всевышний.

«Заброшен я в пыли, как старый календарь, -

Его наперерыв читают чернь и царь;

Разнообразен он в роскошестве таланта -

Я сухостью сожжен бесплодного педанта.

Чем отомщу ему? Орудьем клеветы!» -

Сказал поденный враль и тискать стал листы.

Но может ли вредить ревнивый пустомеля?

Пусть каждый следует примеру Фонтенеля.

«Взгляни на сей сундук, - он другу говорил,

Которого враньем ругатель очернил. -

Он полон на меня сатир и небылицы,

Но в них я ни одной не развернул страницы».

Зачем искать чужих примеров? - скажешь ты,

Нас учит Карамзин презренью клеветы.

На вызов крикунов - со степени изящной

Сходил ли он в ряды, где битвой рукопашной

Пред праздною толпой, как жадные бойцы,

Свой унижают сан прекрасного жрецы?

Нет! Презря слабых душ корыстные управы,

Он мелкой личностью не затмевает славы;

Пусть скукой и враньем торгующий зоил,

Бессильный поражать плод зрелый зрелых сил,

Что день, под острие кладет тупого жала

Досугов молодых счастливые начала;

Пусть сей оценщик слов и в азбуке знаток

Теребит труд ума с профессорских досок,

Как поседевшая в углах архивы пыльной

Мышь хартии грызет со злостью щепетильной.

На славу опершись, не занятый молвой,

Он с площадным врагом не входит в низкий бой;

На рубеже веков наш с предками посредник,

Заветов опыта потомкам проповедник,

О суточных вралях ему ли помышлять?

Их жалкий жребий - чернь за деньги забавлять,

Его - в потомстве жить, взывая к жизни древность.

Ты прав. Еще пойму соперничества ревность:

Корнелию бы мог завидовать Расин,

Жуковский Байрону, Фонвизину Княжнин.

В безбрежных областях надоблачной державы

Орел не поделит с другим участка славы,

На солнце хочет он один отважно зреть;

Иль смерть, иль воздуха господство бессовместно,

И при сопернике ему под небом тесно.

У льва кровавый тигр оспоривает снедь.

Но кто, скажите мне, видал, чтоб черепаха

Кидалась тяжело с неловкого размаха

И силилась орлу путь к солнцу заслонить?

Нам должно бы умней тупых животных быть,

А каждый день при нас задорные пигмеи,

В союзе с глупостью, сообразя затеи,

Богатырей ума зовут на бой чернил,

Нахальством ополчась за недостатком сил.

Ошибки замечай: ошибки людям сродны;

Но в поучении пусть голос благородный

И благородство чувств показывает нам.

Ты хочешь исправлять, но будь исправен сам.

Уважен будешь ты, когда других уважишь.

Когда ж и правду ты языком злости скажешь,

То правды светлый луч, как в зеркале кривом,

Потускнет под твоим завистливым пером.

Случалось и глупцу отыскивать пороки,

Но взвесить труд ума лишь может ум высокий,

Насмешки резкие - сатиры личной зло:

Цветами увивал их стрелы Боало.

В ком нравиться есть дар, тот пусть один злословит,

Пчела и жалит нас, и сладкий мед готовит;

Но из вреда вредить комар досадный рад.

Докучного ушам, презренного на взгляд,

Его без жалости охотно давит каждый.

Слепцы! К чему ведет тоска завистной жажды,

Какой богатый плод приносит вам раздор?

Таланту блеск двойной, а вам двойной позор,

Успех есть общая достоинств принадлежность;

К нему вожатые - дар свыше и прилежность.

Врагов не клеветой, искусством победи;

Затми их светлый лавр, и лавр твой впереди:

Соревнованья жар источник дел высоких,

Но ревность - яд ума и страсть сердец жестоких.

Лишь древо здравое дать может здравый плод,

Лишь пламень чистый в нас таланта огнь зажжет.

Счастлив, кто мог сказать: «Друзей я в славе нажил,

Врагов своих не знал, соперников уважил.

Искусства нас в одно семейство сопрягли,

На ровный жребий благ и бедствий обрекли.

Причастен славе их, они моей причастны:

Их днями ясными мои дни были ясны».

Так рядом щедрая земля из влажных недр

Растит и гордый дуб и сановитый кедр.

Их чела в облаках, стопы их с адом смежны;

Природа с каждым днем крепит союз надежный,

И, сросшийся в один, их корень вековый

Смеется наглости бунтующих стихий.

Столетья зрят они, друг другом огражденны,

Тогда как в их тени, шипя, змеи презренны,

Междоусобных ссор питая гнусный яд,

Нечистой кровию подошвы их багрят.

 

1820

 

Послание Тургеневу с пирогом

 

Из Пёриге гость жирный и душистый,

Покинутый судьбы на произвол,

Ступай, пирог, к брегам полночи льдистой!

Из мест, где Ком имеет свой престол

И на народ взирает благосклонней,

Где дичь вкусней, и трюфли благовонней,

И пьяный Вакх плодит роскошный дол...

Иль, отложив балясы стихотворства

(Ты за себя сам ритор и посол),

Ступай, пирог, к Т на стол,

Достойный дар и дружбы и обжорства!

А ты, дитя, не тех угрюмых школ,

Где натощак воспитанный рассудок

К успехам шел через пустой желудок,

Но лучших школ прилежный ученик;

Ты, ревностный последник Эпикуру;

Ты, уголок между почетных книг

Оставивший поварни трубадуру,

Который нам за лакомым столом

_Искусство есть_ преподавал стихом

И, _своего исполненный предмета_,

Похитил лавр обжоры и поэта, -

Ты, друг, прими в знак дружбы мой пирог,

Как древле был приемлем хлеб с солонкой.

Друзей сзови; но двери на замок

От тех гостей, которых запах тонкой,

Издалека пронюхав сочный дух,

И навыком уж изощренный слух,

Прослышавши позывный звон тарелок,

Ведут к столу, - вернее лучших стрелок

Лицо их, в дверь явясь как на заказ,

Вам говорит, который в доме час.

Честь велика, когда почетный барин

К нам запросто приходит есть хлеб-соль,

Но за столом нас от честей уволь:

Незваный гость досадней, чем татарин.

В пословицах народов ум живет,

А здесь и ум обеденных Солонов.

В гостиных нас закон приличий жмет,

Но за столом, чужд ига, враг забот,

Бросаю цепь стеснительных законов.

Чиновный гость иль приторный сосед

Вливает яд в изящнейший обед.

Нет! нет! Прошу, мне в честь и благодарность,

Одних друзей сзови на мой пирог:

Прочь знатного враля высокопарность

И подлеца обсахаренный слог!

Пусть старшинством того почтит пирушка,

У коего всегда порожней кружка

И с языка вздор острый, без затей,

Как блестки искр, срывается быстрей.

Ему воздай отличие верховно;

Но не десп_о_т, а общества глава

Над обществом пусть царствует условно

И делит с ним законные права.

Пусть, радуясь его правленью, каждый

Покорностью почтит властей дележ

И в свой черед балует прихоть жажды

И языка болтливого свербеж.

Уже мечтой я заседаю с вами,

Я мысленно перелетаю даль:

Я вижу свой прибор между друзьями;

Вином кипит сияющий хрусталь.

Пусть сбудется воображенья шаль;

Пусть поживлюсь мечтательной поимкой,

Когда судьбы жестокий приговор,

Мне вопреки, лишь только невидимкой

Дает присесть за дружеский прибор.

Но тот, кому я близок и заочно,

Пусть будет есть и пить за трезвый дух;

Нельзя умней придумать и нарочно:

Т мой, ты будешь есть за двух!

 

1820

 

Послушать: век наш - век свободы...

 

Послушать: век наш - век свободы,

А в сущность глубже загляни -

Свободных мыслей коноводы

Восточным деспотам сродни.

 

У них два веса, два мерила,

Двоякий взгляд, двоякий суд:

Себе дается власть и сила,

Своих наверх, других под спуд.

 

У них на всё есть лозунг строгой

Под либеральным их клеймом:

Не смей идти своей дорогой,

Не смей ты жить своим умом.

 

Когда кого они прославят,

Пред тем - колена преклони.

Кого они опалой давят,

Того и ты за них лягни.

 

Свобода, правда, сахар сладкий,

Но от плантаторов беда;

Куда как тяжки их порядки

Рабам свободного труда!

 

Свобода - превращеньем роли -

На их условном языке

Есть отреченье личной воли,

Чтоб быть винтом в паровике;

 

Быть попугаем однозвучным,

Который, весь оторопев,

Твердит с усердием докучным

Ему насвистанный напев.

 

Скажу с сознанием печальным:

Не вижу разницы большой

Между холопством либеральным

И всякой барщиной другой.

 

1860

 

Прелестен вид, когда, при замиранье дня...

 

Прелестен вид, когда, при замиранье дня,

Чудесной краскою картину оттеня,

Всё дымкой розовой оденет пар прозрачный:

Громадных зданий ряд величественно-мрачный,

Лагуны, острова и высь Евгейских гор,

Которых снеговой, серебряный узор

Сияет вдалеке на темном небосклоне.

Как призрак всё глядит, и зыбь на влажном лоне,

Как марево глазам обманутым пловцов,

И город мраморный вдоль сжатых берегов,

И Невский сей проспект, иначе Канал-гранде,

С дворцами, перлами на голубой гирлянде,

Которая легко, с небрежностью струясь,

Вкруг стана стройного царицы обвилась.

Мир фантастический, причудливый, прелестный!

Кому твои мечты и таинства известны,

Кто мог уразуметь их сладостный язык,

Кто чувством в этот мир загадочный проник,

О, тот сокровища поэзии изведал!

И если чувств своих созвучью он не предал

И в том, что скажет он, им отголоска нет,

То всё ж в душе своей он был и есть поэт.

 

1863-1864

 

Прелести деревни

 

Не раз хвалили без ума

Деревню, пристань всем весельям.

Затей в поэтах наших тьма;

Не знать цены их рукодельям -

И боже нас оборони!

Но, воспевая рощи, воды

И дикие красы природы,

Нередко порют дичь они!

 

Лесок распишут ли? Как раз

И вечный соловей поспеет!

Лужок расстелят? На заказ

И роза вечная алеет!

Не верь их песне - вдоль полей

Растут репейники с крапивой

И слышен галок хор крикливый

И хор индеек и гусей!

 

С собачкой стадо у реки:

Вот случай мне запеть эклогу!

Но что ж? - Бодаются быки,

А шавка мне кусает ногу!

Кто ж пастушок? Прямой пастух!

Под тяжестью густой овчинки

Он скрыпом хриплыя волынки

Немилосердно режет слух!

 

Сиянье томное луны

Влечет к задумчивой дремоте;

Но гонит прочь мечтаний сны

Лягушек кваканье в болоте.

Хочу заснуть без метафор,

Но мне и в том успеха мало:

Комарий писк и мухи жало

На сон мой входят в заговор!

 

Нет, воля ваша, господа!

Но деревенские забавы

Найду без лишнего труда,

Не отлучаясь от заставы.

Злой враль не тот же ли комар?

Репейники цветут в журналах,

Гусей встречаю в самохвалах,

А спесь индеек в спеси бар.

 

При подарке альбома

 

На память обо мне, когда меня не будет,

В альбом впишите:

«_Здесь_ он был мне верный друг,

И _там_ меня в своих молитвах не забудет,

И _там_ он будет мой».

Потом, когда досуг

Украдкой даст вам час, чтобы побыть с собою,

На эти свежие и белые листы

Переносите вы свободною рукою

Дневную исповедь, отметки и мечты,

Свои невольные и вольные ошибки,

Надежды, их обман, и слезы, и улыбки,

И вспышки тайные сердечного огня,

И всё, что жизни сны вам на душу навеют,

Записывайте здесь живую повесть дня

И всё, что скажут вам, и то, чего не смеют

Словами вымолвить, но взор договорит,

И всё, что в вас самих таинственно молчит.

Но будьте искренны - нас искренность спасает...

Да не лукавит в вас ни чувство, ни язык,

И вас заранее прощеньем разрешает

Ваш богомол и духовник.

 

1841

 

Приветствую тебя, в минувшем молодея...

 

Приветствую тебя, в минувшем молодея,

Давнишних дней приют, души моей Помпея!

Былого след везде глубоко впечатлен -

И на полях твоих, и на твердыне стен

Хранившего меня родительского дома.

Здесь и природа мне так памятно знакома,

Здесь с каждым деревом сроднился, сросся я,

На что ни посмотрю - всё быль, всё жизнь моя.

Весь этот тесный мир, преданьями богатый,

Он мой, и я его. Все блага, все утраты,

Всё, что я пережил, всё, чем еще живу, -

Всё чудится мне здесь во сне и наяву.

Я слышу голоса из-за глухой могилы;

За милым образом мелькает образ милый...

Нет, не Помпея ты, моя святыня, нет,

Ты не развалина, не пепел древних лет, -

Ты всё еще жива, как и во время оно:

Источником живым кипит благое лоно,

В котором утолял я жажду бытия.

Не изменилась ты, но изменился я.

Обломком я стою в виду твоей нетленной

Святыни, пред твоей красою неизменной,

Один я устарел gод ношею годов.

Неузнанный вхожу под твой знакомый кров

Я, запоздалый гость другого поколенья.

Но по тебе года прошли без разрушенья;

Тобой любуюсь я, какой и прежде знал,

Когда с весной моей весь мир мой расцветал.

Всё те же мирные и свежие картины:

Деревья разрослись вдоль прудовой плотины,

Пред домом круглый луг, за домом темный сад,

Там роща, там овраг с ручьем, курганов ряд -

Немая летопись о безымянной битве;

Белеет над прудом пристанище молитве,

Дом божий, всем скорбям гостеприимный дом.

Там привлекают взор, далече и кругом,

В прозрачной синеве просторной панорамы,

Широкие поля, селенья, божьи храмы,

Леса, как темный пар, поемные луга

И миловидные родные берега

Извилистой Десны, Любучи молчаливой,

Скользящей вдоль лугов струей своей ленивой.

Здесь мирных поселян приветливый погост.

Как на земле была проста их жизнь, так прост

И в матери-земле ночлег их. Мир глубокой.

Обросший влажным мхом, здесь камень одинокой

Без пышной похвалы подкупного резца;

Но детям памятно, где тлеет прах отца.

Там деревянный крест, и тот полуразрушен;

Но мертвым здесь простор, но их приют не душен,

И светлая весна ласкающей рукой

Дарит и зелень им, и ландыш полевой.

Везде всё тот же круг знакомых впечатлений.

Сменяются ряды пролетных поколений,

Но не меняются природа и душа.

И осень тихая всё так же хороша.

Любуюсь грустно я сей жизнью полусонной, -

И обнаженный лес без тени благовонной,

Без яркой зелени, убранства летних дней,

И этот хрупкий лист, свалившийся с ветвей,

Который под ногой моей мятется с шумом, -

Мне всё сочувственно, всё пища тайным думам,

Всё в ум приводит мне, что осень и моя

Оборвала цветы былого бытия.

Но жизнь свое берет: на молодом просторе,

В дни беззаботные, и осень ей не в горе.

Отважных мальчиков веселая орда

Пускает кубари по зеркалу пруда.

Крик, хохот. Обогнать друг друга каждый ищет,

И под коньками лед так и звенит и свищет.

Вот ретивая песнь несется вдалеке:

То грянет удалью, то вдруг замрет в тоске,

И светлым облаком на сердце тихо ляжет,

И много дум ему напомнит и доскажет.

Но постепенно дня стихают голоса.

Серебряная ночь взошла на небеса.

Всё полно тишины, сиянья и прохлады.

Вдоль блещущих столбов прозрачной колоннады

Задумчиво брожу, предавшись весь мечтам;

И зыбко тень моя ложится по плитам -

И с нею прошлых лет и милых поколений

Из глубины ночной выглядывают тени.

Я вопрошаю их, прислушиваюсь к ним -

И в сердце отзыв есть приветам их родным.

 

Приписка

 

Так из чужбины отдаленной

Мой стих искал тебя, Денис!

А уж тебя ждал неизменный

 

Не виноград, а кипарис.

 

На мой привет отчизне милой

Ответом скорбный голос был,

Что свежей братскою могилой

Дополнен ряд моих могил.

 

Искал я друга в день возврата,

Но грустен был возврата день,

И _собутыльника_ и брата

Одну я с грустью обнял тень.

 

Остыл поэта светлый кубок,

Остыл и партизанский меч;

Средь благовонных чаш и трубок

Уж не кипит живая речь.

 

С нее не сыплются, как звезды,

Огни и вспышки острых слов,

И речь наездника наезды

Не совершает на глупцов.

 

Струей не льется вечно новой

Бивачных повестей рассказ

По льды Финляндии суровой,

Про огнедышащий Кавказ,

 

Про год, запечатленный кровью,

Когда, под заревом Кремля,

Пылая местью и любовью,

Восстала русская земля,

 

Когда, принесши безусловно

Все жертвы на алтарь родной,

Единодушно, поголовно

Народ пошел на смертный бой.

 

Под твой рассказ народной были,

Животрепещущий рассказ,

Из гроба тени выходили,

И блеск их ослеплял наш глаз.

 

Багратион - Ахилл душою,

Кутузов - мудрый Одиссей,

Сеславин, Кульнев - простотою

И доблестью муж древних дней!

 

Богатыри эпохи сильной,

Эпохи славной, вас уж нет!

И вот сошел во мрак могильный

Ваш сослуживец, ваш поэт!

 

Смерть сокрушила славы наши,

И смотрим мы с слезой тоски

На опрокинутые чаши,

На упраздненные венки.

 

Зову - молчит припев бывалый;

Ищу тебя - но дом твой пуст;

Не встретит стих мой запоздалый

Улыбки охладевших уст.

 

Но песнь мою, души преданье

О светлых, безвозвратных днях,

Прими, Денис, как возлиянье

На прах твой, сердцу милый прах!

 

1854

 

Проезд через Францию в 1851 г.

 

Когда железные дороги

Избороздили целый свет

И колымажные берлоги -

«Дела давно минувших лет»,

 

Когда и лошадь почтовая -

Какой-то миф, как Буцефал,

И кучер, мумия живая,

Животным допотопным стал, -

 

Тогда, хандрою и недугом

Страдая, прячась от людей,

Я по шоссе тащился цугом

В рыдване прадедовских дней.

 

И, распростившись с брегом финским,

Я от родного рубежа

_Петром Иванычем Добч_и_нским_

Достиг местечка Парижа.

 

Зато на станцию приеду -

Что за возня, за беготня?

Все смотрят, все ведут беседу

Про мой рыдван и про меня.

 

Я цель всеобщего вопроса:

Что за урод тут, что за черт?

Жандарм пришел, глядит он косо

И строго требует паспорт.

 

Он весь встревожен: не везу ли

К карете пушки я тайком?

Не адский ли снаряд? И пули

В нем не набиты ли битком?

 

Не еду ль я мутить Вандею?

Коню троянскому под стать,

В карете, может быть, имею

Бивакирующую рать?

 

Из зависти к Наполеону

И чтоб потешить англичан,

Уж не Вандомскую ль колонну

Украл и сунул я в рыдван?

 

Жандарм пугливыми глазами

Бурбоном рад признать меня,

Хоть нос мой, знаете вы сами,

Совсем бурбонским не родня.

 

В сарае затерялась сбруя,

Все почтальоны на боку,

А кони, на траве пируя,

Давно в бессрочном отпуску.

 

Всё разбрелось, пришло в упадок;

И часто я полсуток жду,

Пока не приведут в порядок

Всю _дожелезную_ езду.

 

Что шаг, то новая помеха,

И смех и горе! Вовсе нет!

Другим смешно, мне ж не до смеха,

Я жертвой всех дорожных бед.

 

Измучился Улисс несчастный;

Да и теперь, как вспомню я

О вашей «Франции прекрасной»,

Коробит и тошнит меня.

 

1851

 

Простоволосая головка

 

В этот день дал бог нам друга –

И нам праздник этот день!

Пусть кругом снега и вьюга

И январской ночи тень;

Ты, Вьельгорский, влагой юга

Кубок северный напень!

Все мы выпьем, все мы вскроем

Дно сердец и кубков дно

В честь того, кого запоем

Полюбили мы давно!

 

   Будь наш тост ему отраден,

   И от города Петра

   Пусть отгрянет в Баден–Баден

   Наше русское ура!

 

Он чудесный дар имеет

Всех нас спаивать кругом:

Душу он душою греет,

Ум чарует он умом

И волшебно слух лелеет

Упоительным стихом.

И под старость духом юный,

Он все тот же чародей!

Сладкой песнью дышат струны,

И душа полна лучей.

 

   Будь наш тост ему отраден,

   И от города Петра

   Пусть отгрянет в Баден–Баден

   Наше русское ура!

 

Нас судьбы размежевали,

Брошен он в чужой конец;

Но нас чувства с ним связали,

Но он сердцем нам близнец;

Ни разлуки нет, ни дали

Для сочувственных сердец.

Нежной дружбы тайной силой

И судьбе наперелом

В нас заочно – друг наш милый,

И мы жизнью сердца – в нем.

 

   Будь наш тост ему отраден,

   И от города Петра

   Пусть отгрянет в Баден–Баден

   Наше русское ура!

 

Тихо–радостной тоскою

В этот час объятый сам,

Может статься, он мечтою

К нам прильнул и внемлет нам,

И улыбкой и слезою

Откликается друзьям!

Радость в нем с печалью спорит,

Он и счастлив и грустит,

Нашим песням молча вторит

И друзей благодарит.

 

   Будь наш тост ему отраден,

   И от города Петра

   Пусть отгрянет в Баден–Баден

   Наше русское ура!

 

Июль 1828

 

Прощание с халатом

 

Прости, халат! товарищ неги праздной,

Досугов друг, свидетель тайных дум!

С тобою знал я мир однообразный,

Но тихий мир, где света блеск и шум

Мне в забытьи не приходил на ум.

Искусства жить недоученный школьник,

На поприще обычаев и мод,

Где прихоть-царь тиранит свой народ,

Кто не вилял? В гостиной я невольник,

В углу своем себе я господин,

Свой меря рост не на чужой аршин.

Как жалкий раб, платящий дань злодею,

И день и ночь, в неволе изнурись,

Вкушает рай, от уз освободясь,

Так, сдернув с плеч гостиную ливрею

И с ней ярмо взыскательной тщеты,

Я оживал, когда, одет халатом,

Мирился вновь с покинутым Пенатом;

С тобой меня чуждались суеты,

Ласкали сны и нянчили мечты.

У камелька, где яркою струею

Алел огонь, вечернею порою,

Задумчивость, красноречивый друг,

Живила сон моей глубокой лепи.

Минувшего проснувшиеся тени

В прозрачной тьме толпилися вокруг;

Иль в будущем, мечтаньем окриленный,

Я рассекал безвестности туман,

Сближая даль, жил в жизни отдаленной

И, с истиной перемешав обман,

Живописал воздушных замков план.

Как я в твоем уступчивом уборе

В движеньях был портного не рабом,

Так мысль моя носилась на просторе

С надеждою и памятью втроем.

В счастливы дни удачных вдохновений,

Когда легко, без ведома труда,

Стих под перо ложился завсегда

И рифма, враг невинных наслаждений,

Хлыстовых бич, была ко мне добра;

Как часто, встав с Морфеева одра,

Шел прямо я к столу, где Муза с лаской

Ждала меня с посланьем или сказкой

И вымыслом, нашептанным вчера.

Домашний мой наряд ей был по нраву:

Прием ее, чужд светскому уставу,

Благоволил небрежности моей.

Стих вылетал свободней и простей;

Писал шутя, и в шутке легкокрылой

Работы след улыбки не пугал.

Как жалок мне любовник муз постылый,

Который нег халата не вкушал!

Поклонник мод, как куколка одетый

И чопорным восторгом подогретый,

В свой кабинет он входит, как на бал.

Его цветы - румяны и белила,

И, обмакнув в душистые чернила

Перо свое, малюет мадригал.

Пусть грация жеманная в уборной

Дарит его улыбкою притворной

За то, что он выказывал в стихах

Слог распиской и музу в завитках;

Но мне пример: бессмертный сей неряха -

Анакреон, друг красоты и Вакха,

Поверьте мне, в халате пил и пел;

Муз баловень, харитами изнежен

И к одному веселию прилежен,

Играя, он бессмертие задел.

Не льщусь его причастником быть славы,

Но в лени я ему не уступлю:

Как он, люблю беспечности забавы,

Как он, досуг и тихий сон люблю.

Но скоро след их у меня простынет:

Забот лихих меня обступит строй,

И ты, халат! товарищ лучший мой,

Прости! Тебя неверный друг покинет.

Теснясь в рядах прислуженцев властей,

Иду тропой заманчивых сетей.

Что ждет меня в пути, где под туманом

Свет истины не различишь с обманом?

Куда, слепец, неопытный слепец,

Я набреду? Где странствию конец?

Как покажусь я перед трон мишурный

Владычицы, из своенравной урны

Кидающей подкупленной рукой

Дары свои на богомольный рой,

Толпящийся с кадилами пред нею?

Заветов я ее не разумею, -

Притворства чужд и принужденья враг,

От юных дней ценитель тихих благ.

В неловкости, пред записным проворством

Искусников, воспитанных притворством,

Изобличит меня мой каждый шаг.

И новичок еще в науке гибкой:

Всем быть подчас и вместе быть ничем

И шею гнуть с запасною улыбкой

Под золотой, но тягостный ярем;

На поприще, где беспрестанной сшибкой

Волнуются противников ряды,

Оставлю я на торжество вражды,

Быть может, след моей отваги тщетной

И неудач постыдные следы.

О мой халат, как в старину приветный!

Прими тогда в объятия меня.

В тебе найду себе отраду я.

Прими меня с досугами, мечтами,

Венчавшими весну мою цветами.

Сокровище благ прежних возврати;

Дай радость мне, уединясь с тобою,

В тиши страстей, с спокойною душою

И не краснев пред тайным судиею,

Бывалого себя в себе найти.

Согрей во мне в холодном принужденье

Остывший жар к благодеяньям муз,

И гений мой, освободясь от уз,

Уснувшее разбудит вдохновенье.

Пусть прежней вновь я жизнью оживу

И, сладких снов в волшебном упоенье

Переродясь, пусть обрету забвенье

Всего того, что видел наяву.

 

1817

 

Разговор 7 апреля 1832 (Нет–нет, не верьте...)

 

Простоволосая головка,

Улыбчивость лазурных глаз,

И своенравная уловка,

И блажь затейливых проказ –

 

Все в ней так молодо, так живо,

Так не похоже на других,

Так поэтически игриво,

Как Пушкина веселый стих.

 

Пусть спесь губернской прозы трезвой,

Чинясь, косится на нее,

Поэзий живой и резвой

Она всегда возьмет свое.

 

Она пылит, она чудесит,

Играет жизнью, и шутя,

Она влечет к себе и бесит,

Как своевольное дитя.

 

Она дитя, резвушка, мальчик,

Но мальчик, всем знакомый нам,

Которого лукавый пальчик

Грозит и смертным и богам.

 

У них во всем одни приемы,

В сердца играют заодно;

Кому глаза ее знакомы,

Того уж сглазили давно.

 

Ее игрушка – сердцеловка,

Поймает сердце и швырнет;

Простоголовая головка

Всех поголовно поберет!

 

1832

 

Рим

 

Пусть остряков союзных тупость

Готовит на меня свой нож:

Против меня глупцы!— так что ж?

   Да за меня их глупость.

 

1846

 

Родительский дом

 

Жизнь живущих неверна,

Жизнь отживших неизменна.

 

Жуковский

 

Поэзия воспоминаний,

Дороже мне твои дары

И сущих благ и упований,

Угодников одной поры.

 

Лишь верно то, что изменило,

Чего уж нет и вновь не знать,

На что уж время наложило

Ненарушимую печать.

 

То, что у нас еще во власти,

Что нам дано в насущный хлеб,

Что тратит жизнь - слепые страсти

И ум, который горд и слеп, -

 

То наше, как волна в пучине,

Скользящая из жадных рук,

Как непокорный ветр в пустыне,

Как эха бестелесный звук.

 

В воспоминаниях мы дома,

А в настоящем - мы рабы

Незапной бури, перелома

Желаний, случаев, судьбы.

 

Одна в убежище безбурном

Нам память мир свой бережет,

Пока детей своих с Сатурном

Сама в безумье не пожрет.

 

Кто может хладно, равнодушно

На дом родительский взглянуть?

В ком на привет его послушно

Живей не затрепещет грудь!

 

Влеченьем сердца иль случайно

Увижу стены, темный сад,

Где ненарушимо и тайно

Зарыт минувшей жизни клад, -

 

Я, как скупец, сурово хладный

К тому, чем пользуется он,

И только к тем богатствам жадный,

На коих тленья мертвый сои,

 

Я от минуты отрекаюсь,

И, охладев к тому, что есть,

К тому, что было, прилепляюсь,

Чтоб сердца дань ему принесть.

 

Ковчег минувшего, где ясно

Дни детства мирного прошли

И волны жизни безопасно

Над головой моей текли;

 

Где я расцвел под отчей сенью

На охранительной груди,

Где тайно созревал к волненью,

Что мне грозило впереди;

 

Где искры мысли, искры чувства

Впервые вспыхнули во мне

И девы звучного искусства

Мне улыбнулись в тайном сне;

 

Где я узнал по предисловью

Жизнь сердца, ряд его эпох,

Тоску, зажженную любовью,

Улыбку счастья, скорби вздох,

 

Всё, чем страстей живые краски

Одели после пестротой

Главы загадочной той сказки,

Которой автор - жребий мой.

 

Дом, юности моей преддверье,

Чем медленней надежд порыв,

Тем детства сердца суеверье

И давней памяти прилив

 

Меня к тебе уносит чаще;

Чем жизнь скупее на цветы,

Тем умилительней и слаще

Души обратные мечты.

 

Пусть в сей упр_а_здненной святыне

Нет сердцу образов живых,

И в отчем доме был бы ныне

Пришелец я в семье чужих;

 

Но неотъемлемый, душевный

Мой целый мир тут погребен.

Волненьем жизни ежедневной

Не тронут он, не возмущен.

 

Призванью памяти покорный,

Он возникает предо мной

С своей красою благотворной,

С своей лазурного весной,

 

С дарами на запас богатый,

Которых жизнь не сберегла,

И с тем и теми, коих траты

Душа моя пережила.

 

Как часто в распре своевольной

С судьбою, жизнью и собой,

Чтоб обуздать раздор крамольный

И ропот немощи слепой,

 

Покинув света хаос бурный,

Вхожу в сей тихий саркофаг

И мыслью вопрошаю урны,

Где пепел лет, друзей и благ.

 

Целебной скорбью, грустью нежной

Тогда очистись, гаснет вдруг

Души то робкой, то мятежной

Обуревающий недуг.

 

Пробьются умиленья слезы,

Смиряя смутный пыл в груди;

Так в воспаленном небе грозы

Разводят свежие дожди.

 

Сближая в мыслях с колыбелью

Гробницы ближних и друзей,

Жизнь проясняется пред целью,

Которой не избегнуть ей.

 

Вчера, сегодня, завтра - звенья

Предвечной цепи бытия,

Которой в тьме недоуменья

Таятся чудные края.

 

Рожденье, смерть, из урны рока

С неодолимой быстриной,

Как волны одного потока,

Нас уносящие с собой,

 

Скорбь, радость, буря, ветр попутный

И всё, что испытали мы,

И всё, чем в нас надеждой смутной

Еще волнуются умы;

 

Всё то, что разнородным свойством,

Враждуя, развлекало нас,

Всё равновесия спокойством

Почиет в этот светлый час.

 

На той стезе, где означаем

Свои неверные следы,

Где улыбаемся, вздыхаем,

Подъемлем битвы и труды, -

 

До нас прошли, до нас сражались

В шуму падений и побед,

До нас невольно увлекались

Порывом дум, страстей и бед.

 

Одни надежды и сомненья,

Одни задачи бытия,

Которых тайные решенья,

Как недоступные края,

 

Обетованные мечтанью,

Но запрещенные уму,

Нас манят и во мзду исканью

Ввергают снова в хлад и тьму;

 

Одни веселья и печали

Нас и которых след остыл

Равно томили и ласкали

Средь колыбелей и могил.

 

Почтим же мы любовью нежной

До нас свершивших оный путь,

И мысль о них во мгле мятежной

Звездой отрадной нашей будь!

 

Когда ж придется нам, прохожим,

Доспехи жизни сбросить с плеч,

И посох странника отложим,

И ратоборца тяжкий меч, -

 

Пусть наша память, светлой тенью

Мерцая на небе живых,

Не будет чуждой поколенью

Грядущих путников земных.

 

Роза и кипарис

 

Вот вы и я: подобье розы милой,

Цветете вы и чувством, и красой;

Я кипарис угрюмый и унылый,

Воспитанный летами и грозой.

 

И будет мне воспоминанье ваше,

Подобно ей, свежо благоухать;

При нем душе веселье будет краше,

При нем душе отраднее страдать.

 

Когда же вам сгрустнется и случайно

Средь ясных дней проглянет черный день -

Пускай мое воспоминанье тайно

Вас осенит, как кипариса тень.

 

1835

 

Русские проселки

 

Скажите, знаете ль, честные господа,

Что значит русскими проселками езда?

Вам сплошь Европа вся из края в край знакома:

В Париже, в Лондоне и в Вене вы как дома.

Докатитесь туда по гладкому шоссе

И думаете вы, что так и ездят все,

И все езжали так; что, лежа, как на розах,

Род человеческий всегда езжал в дормезах

И что, пожалуй, наш родоначальник сам

Не кто иной, как всем известный Мак-Адам.

Счастливцы (как бы к вам завербоваться в секту?),

Россию знаете по Невскому проспекту

До по симбирскому бурмистру, в верный срок

К вам привозящему ваш годовой оброк.

Вам жить легко. Судьба вам служит по контракту

И вас возить должна всё по большому тракту.

Для вас проселков нет. Всегда пред вами цель,

Хотя б вы занеслись за тридевять земель.

Нет, вызвал бы я вас на русские проселки,

Чтоб о людском житье прочистить ваши толки.

Тут мир бы вы другой увидели! Что шаг -

То яма, косогор, болото иль овраг.

Я твердо убежден, что со времен потопа

Не прикасалась к ним лопата землекопа.

Как почву вывернул, размыл и растрепал

С небес сорвавшийся сей водяной обвал,

Так и теперь она вся в том же беспорядке,

Вся исковеркана, как в судорожной схватке.

Дорога лесом ли? Такие кочки, пни,

Что крепче свой язык к гортани ты прильпни -

Не то такой толчок поддаст тебе, что ой-ли!

И свой язык насквозь прокусишь ты. Рекой ли

Дорога? Мост на ней уж подлинно живой:

Так бревна взапуски и пляшут под тобой,

И ты того и жди, что из-за пляски этой

К русалкам попадешь с багажем и каретой.

Есть перевоз ли? Плот такое уж гнилье,

Что только бабам мыть на нем свое белье.

Кому на казнь даны чувствительные нервы

(Недуг новейших дней), тому совет мой первый:

Проселком на Руси не ездить никогда.

Пройди сто верст пешком. Устанешь - не беда:

Зато ты будешь цел и с нервами в покое;

Не будет дергать их, коробить в перебое,

И не начнешь в сердцах, забыв и страх и грех,

Как Демон Пушкина, злословить всё и всех.

Опасность я видал, и передряг немало

На суше и водах в мой век мне предстояло.

Был Бородинский день, день жаркий, боевой,

Французское ядро визжало надо мной,

И если мирного поэта пожалело,

Зато хоть двух коней оно под ним заело.

Я на море горел, и сквозь ночную тьму

(Не мне бы тут стоять, а Данте самому),

Не сонный, наяву, я зрел две смерти рядом,

И каждую с своим широкозевным адом:

Один весь огненный и пышущий, другой -

Холодный, сумрачный, бездонный и сырой;

И оставалось мне на выбор произвольный

Быть гусем жареным иль рыбой малосольной.

Еще есть черная отметка на счету.

Двух паровозов, двух волканов на лету

Я видел сшибку: лоб со лбом они столкнулись,

И страшно крякнули, и страшно пошатнулись -

И смертоносен был напор сих двух громад.

Вот вам живописал я свой и третий ад.

Но это случаи, несчастье, приключенье,

А здесь - так быть должно, такое заведенье,

Порядок искони, нормальный, коренной,

Чтоб быть, как на часах, бессменно пред бедой,

И если выйдешь сух нечаянно от Сциллы,

То у Харибды ждать увечья иль могилы.

Проселки - ад земной; но русский бог велик!

Велик - уж нечего сказать - и наш ямщик.

 

1841

 

Русский бог

 

Нужно ль вам истолкованье,

Что такое русский бог?

Вот его вам начертанье,

Сколько я заметить мог.

 

Бог метелей, бог ухабов,

Бог мучительных дорог,

Станций - тараканьих штабов,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог голодных, бог холодных,

Нищих вдоль и поперек,

Бог имений недоходных,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог грудей и ... отвислых,

Бог лаптей и пухлых ног,

Горьких лиц и сливок кислых,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог наливок, бог рассолов,

Душ, представленных в залог,

Бригадирш обоих полов,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог всех с анненской на шеях,

Бог дворовых без сапог,

Бог в санях при двух лакеях,

Вот он, вот он, русский бог.

 

К глупым полон благодати,

К умным беспощадно строг,

Бог всего, что есть некстати,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог всего, что из границы,

Не к лицу, не под итог,

Бог по ужине горчицы,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог бродяжных иноземцев,

К нам зашедших за порог,

Бог в особенности немцев,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Русский бог

 

Графине Е. М. Завадовской

 

Нет–нет, не верьте мне: я пред собой лукавил,

Когда я вас на спор безумно вызывал;

Ваш май, ваш Петербург порочил и бесславил

И в ваших небесах я солнце отрицал.

 

Во лжи речей моих глаза уликой были:

Я вас обманывал — но мог ли обмануть?

Взглянули б на меня, и первые не вы ли

К тому, что мыслю я, легко нашли бы путь?

 

Я Петербург люблю, с его красою стройной,

С блестящим поясом роскошных островов,

С прозрачной ночью — дня соперницей беззнойной,

И с свежей зеленью младых его садов.

 

Я Петербург люблю, к его пристрастен лету:

Так пышно светится оно в волнах Невы;

Но более всего как не любить поэту

Прекрасной родины, где царствуете вы?

 

Природы северной любуяся зерцалом,

В вас любит он ее величье, тишину,

И жизнь цветущую под хладным покрывалом,

И зиму яркую, и кроткую весну.

 

Роскошен жаркий юг с своим сияньем знойным

И чудно–знойными глазами жен и дев —

Сим чутким зеркалом их думам беспокойным,

В котором так кипят любви восторг и гнев.

 

Обворожительны их прелестей зазывы,

Их нега, их тоска, их пламенный покой,

Их бурных прихотей нежданные порывы,

Как вспышки молнии из душной тьмы ночной.

 

Любовь беснуется под воспаленным югом;

Не ангелом она святит там жизни путь —

Она горит в крови отравой и недугом

И уязвляет в кровь болезненную грудь.

 

Но сердцу русскому есть красота иная,

Сын севера признал другой любви закон:

Любовью чистою таинственно сгорая,

Кумир божественный лелеет свято он.

 

Красавиц северных он любит безмятежность,

Чело их, чуждое язвительных страстей,

И свежесть их лица, и плеч их белоснежность,

И пламень голубой их девственных очей.

 

Он любит этот взгляд, в котором нет обмана,

Улыбку свежих уст, в которой лести нет,

Величье стройное их царственного стана

И чистой прелести ненарушимый цвет.

 

Он любит их речей и ласк неторопливость

И в шуме светских игр приметные едва,

Но сердцу внятные — чувствительности живость

И, чувством звучные, немногие слова.

 

Красавиц северных царица молодая!

Чистейшей красоты высокий идеал!

Вам глаз и сердца дань, вам лиры песнь живая

И лепет трепетный застенчивых похвал!

 

1828

 

Рябина

 

Тобой, красивая рябина,

Тобой, наш русский виноград,

Меня потешила чужбина,

И я землячке милой рад.

 

Любуюсь встречею случайной;

Ты так свежа и хороша!

И на привет твой думой тайной

Задумалась моя душа.

 

Меня минувшим освежило,

Его повеяло крыло,

И в душу глубоко и мило

Дней прежних запах нанесло.

 

Всё пережил я пред тобою,

Всё перечувствовал я вновь -

И радость пополам с тоскою,

И сердца слезы, и любовь.

 

Одна в своем убранстве алом,

Средь обезлиственных дерев,

Ты вся обвешана кораллом,

Как шеи черноглазых дев.

 

Забыв и озера картину,

И снежный пояс темных гор,

В тебя, родную мне рябину,

Впился мой ненасытный взор.

 

И предо мною - Русь родная,

Знакомый пруд, знакомый дом;

Вот и дорожка столбовая

С своим зажиточным селом.

 

Красавицы, сцепивши руки,

Кружок веселый заплели,

И хороводной песни звуки

Перекликаются вдали:

 

«Ты рябинушка, ты кудрявая,

В зеленом саду пред избой цвети,

Ты кудрявая, моложавая,

Белоснежный пух - кудри-цвет твои.

 

Убери себя алой бусою,

Ярких ягодок загорись красой;

Заплету я их с темно-русою,

С темно-русою заплету косой.

 

И на улицу на широкую

Выйду радостно на закате дня,

Там мой суженый черноокую,

Черноокую сторожит меня!»

 

Но песней здесь по околотку

Не распевают в честь твою.

Кто словом ласковым сиротку

Порадует в чужом краю?

 

Нет, здесь ты пропадаешь даром,

И средь спесивых винных лоз

Не впрок тебя за летним жаром

Прихватит молодой мороз.

 

Потомка новой Элоизы

В сей романтической земле,

Заботясь о хозяйстве мызы,

Или по-здешнему - шале,

 

Своим Жан-Жаком как ни бредит,

Свой скотный двор и сыр любя -

Плохая ключница, не цедит

Она наливки из тебя.

 

В сей стороне неблагодарной,

Где ты растешь особняком,

Рябиновки злато-янтарной

Душистый нектар незнаком.

 

Никто понятья не имеет,

Как благодетельный твой сок

Крепит желудок, душу греет,

Вдыхая сладостный хмелек.

 

И слава сахарной Коломны

В глушь эту также не дошла:

Сырам вонючим сбыт огромный,

А неизвестна пастила.

 

Средь здешних всех великолепий

Ты, в одиночестве своем,

Как роза средь безлюдной степи,

Как светлый перл на дне морском.

 

Сюда заброшенный случайно,

Я, горемычный как и ты,

Делю один с тобою тайно

Души раздумье и мечты.

 

Так, я один в чужбине дальной

Тебя приветствую тоской,

Улыбкою полупечальной

И полурадостной слезой.

 

1854

 

С тех пор как упраздняют будку,...

 

С тех пор как упраздняют будку,

Наш будочник попал в журнал

Иль журналист наш не на шутку

Присяжным будочником стал.

 

Так или эдак - как угодно,

Но дело в том, что с этих пор

Литература всенародно

Пустилась в уличный дозор.

 

На площади ль случится драка,

Буян ли пьяный зашумит,

Иль без намордника собака

По переулку пробежит,

 

Воришка обличился ль в краже,

Иль заподозрен кто-нибудь -

От литераторов на страже

Ничто не может ускользнуть.

 

За шум, бывало, так и знают,

Народ на съезжую ведут.

Теперь в журнальную сажают:

Там им расправа, там и суд.

 

Самовар

 

Приятно находить, попавшись на чужбину,

Родных обычаев знакомую картину,

Домашнюю хлеб-соль, гостеприимный кров,

И сень, святую сень отеческих богов, -

Душе, затертой льдом, в холодном море света,

Где на родной вопрос родного нет ответа,

Где жизнь - обрядных слов один пустой обмен,

Где ты везде чужой, у всех - monsieur N. N.

У тихой пристани приятно отогреться,

И в лица ближние доверчиво всмотреться,

И в речи вслушаться, в которых что-то есть

Знакомое душе и дней прошедших весть.

 

Дни странника листам разрозненным подобны,

Их разрывает дух насмешливый и злобный;

Нет связи: с каждым днем всё сызнова живи,

А жизнь и хороша преданьями любви,

Сродством поверий, чувств, созвучьем впечатлений

И милой давностью привычных отношений.

В нас ум - космополит, но сердце--домосед:

Прокладывать всегда он любит новый след,

И радости свои все в будущем имеет;

Но сердце старыми мечтами молодеет,

Но сердце старыми привычками живет

И радостней в тени прошедшего цветет!

О, будь благословен, кров светлый и приютный,

Под коим как родной был принят гость минутный!

Где беззаботно мог он сердце развернуть

И сиротство его на время обмануть!

Где любовался он с сознаньем и участьем

Семейства милого согласием и счастьем

И видел, как цветут в безоблачной тиши

Младые радости родительской души;

Оттенки нежные и севера и юга,

Различьем прелестей и сходством друг на друга

Они любовь семьи и дому красота.

_Одна_ - таинственна, как тихая мечта

Иль ангел, облаком себя полузакрывший,

Когда, ко праху взор и крылья опустивши,

На рубеже земли и неба он стоит

И, бедствиям земным сочувствуя, грустит.

И много прелести в задумчивости нежной,

В сей ясности, средь бурь житейских безмятежной,

И в чистой кротости, которыми она,

Как тихим заревом, тепло озарена!

_Другая_ - радостно в грядущее вступая

И знающая жизнь по первым утрам мая,

На празднике весны в сиянье молодом

Свежеет розою и вьется мотыльком.

_А третья_ - младший цвет на отрасли семейной.

Пока еще в тени и прелестью келейной

Растет и, на сестер догадливо смотря,

Ждет, скоро ль светлым днем взойдет ее заря?

 

У вас по-русски здесь - тепло и хлебосольно

И чувству и уму просторно и привольно;

Не дует холодом ни в душу, ни в плеча,

И сердце горячо, и печка горяча.

Хоть вы причислены к Германскому союзу,

Германской чинности вы сбросили обузу.

За стол не по чинам садитесь, и притом

И лишний гость у вас не лишний за столом.

Свобода - вот закон домашнего устава:

Охота есть - болтай! И краснобаю слава!

На ум ли лень найдет - немым себе сиди

И за словом в карман насильно не ходи!

Вот день кончается в весельях и заботах;

Пробил девятый час на франкфуртских воротах]

Немецкой публики восторг весь истощив,

Пропела Лёве ей последний свой мотив;

Уж пламенный Дюран оставил поле брани,

Где, рыцарь классиков, сражался он с Гернани,

И, пиво осушив и выкурив табак,

Уж Франкфурт, притаясь, надел ночной колпак,

Но нас еще влечет какой-то силой тайной

В знакомый тот приют, где с лаской обычайной

Вокруг стола нас ждет любезная семья.

Я этот час люблю - едва ль не лучший дня,

Час поэтический средь прозы черствых суток,

Сердечной жизни час, веселый промежуток

Между трудом дневным и ночи мертвым сном.

Все счеты сведены, - в придачу мы живем;

Забот житейских нет, как будто не бывало:

_Сегодня_ с плеч слегло, а завтра не настало.

Час дружеских бесед у чайного стола!

Хозяйке молодой и честь, и похвала!

По-православному, не на манер немецкий,

Не жидкий, как вода или напиток детский,

Но Русью веющий, но сочный, но густой,

Душистый льется чай янтарного струей.

Прекрасно!.. Но один встречаю недостаток:

Нет, быта русского неполон отпечаток.

Где ж самовар родной, семейный наш очаг,

Семейный наш алтарь, ковчег домашних благ?

В нем льются и кипят всех наших дней преданья,

В нем русской старины живут воспоминанья;

Он уцелел один в обломках прежних лет,

И к внукам перешел неугасимый дед.

Он русский рококо, нестройный, неуклюжий,

Но внутренно хорош, хоть некрасив снаружи;

Он лучше держит жар, и под его шумок

Кипит и разговор, как прыткий кипяток.

Как много тайных глав романов ежедневных,

Животрепещущих романов, задушевных,

Которых в книгах нет - как сладко ни пиши!

Как много чистых снов девической души,

И нежных ссор любви, и примирений нежных,

И тихих радостей, и сладостно мятежных -

При пламени его украдкою зажглось

И с облаком паров незримо разнеслось!

Где только водятся домашние пенаты,

От золотых палат и до смиренной хаты,

Где медный самовар, наследство сироты,

Вдовы последний грош и роскошь нищеты, -

Повсюду на Руси святой и православной

Семейных сборов он всегда участник главный.

Нельзя родиться в свет, ни в брак вступить нельзя,

Ни «здравствуй!» ни «прощай!» не вымолвят друзья,

Чтоб, всех житейских дел конец или начало,

Кипучий самовар, домашний запевало,

Не подал голоса и не созвал семьи

К священнодействию заветной питии.

Поэт сказал - и стих его для нас понятен:

«Отечества и дым нам сладок и приятен»!

Не самоваром ли - сомненья в этом нет -

Был вдохновлен тогда великий наш поэт?

И тень Державина, здесь сетуя со мною,

К вам обращается с упреком и мольбою

И просит, в честь ему и православью в честь,

Конфорку бросить прочь и - самовар завесть.

 

1838

 

Свой катехизис сплошь прилежно изуча,...

 

Свой катехизис сплошь прилежно изуча,

Вы бога знаете по книгам и преданьям,

А я узнал его по собственным страданьям

И, где отца искал, там встретил палача.

 

Всё доброе во мне, чем жизнь сносна была,

Болезнью лютою всё промысл уничтожил,

А тщательно развил, усилил и умножил

Он всё порочное и все зачатки зла.

 

Жизнь едкой горечью проникнута до дна,

Нет к ближнему любви, нет кротости в помине,

И душу мрачную обуревают ныне

Одно отчаянье и ненависть одна.

 

Вот чем я промыслом на старость награжден,

Вот в чем явил свою премудрость он и благость:

Он жизнь мою продлил, чтоб жизнь была мне

в тягость,

Чтоб проклял я тот день, в который я рожден.

 

1872

 

Святочная шутка

 

Скажите ж, видели ль вы черта?

Каков он? Немец иль русак?

Что на ноге его: ботфорта

Иль камер-юнкерский башмак?

Черноволос ли, белобрыс ли,

В усах ли, иль не дует в ус?

Что, каковы в нем чувства, мысли,

Что за приемы, речи, вкус?

Что от него вы переняли,

Иль не его ль учили вы?

Черт как ни черт, но всё едва ли

Хитрей он женской головы.

Черт хоть уж ладана боится,

И то одно спасенье есть;

Но кто от женщин защитится,

Но женщин как и чем провесть?

Сжигал я ладан перед ними,

Но сердце с ладаном прожег,

И я с убытками одними,

А откуриться всё не мог.

Что, говорил ли он стихами

Иль чертовщину прозой драл,

Не хуже, как и между нами,

Дерет ее иной журнал?

Он романтический прелестник

Или классический ворчун?

Кто сват его: Европы ль Вестник,

Или Онегин, наш шалун?

Что, всё ли он ума палата,

Или _старам стала глупам_?

Я с чертом жил запанибрата

В бедах и счастье пополам,

Меня он жаловал, мой милый,

Грешно мне укорить его,

Я крепок был под вражьей силой

И не страшился ничего.

Но ныне уж другое время:

С летами черт ко мне не тот,

И, по несчастью, злое семя,

Как прежде, цвета не дает.

Не говоря худого слова,

Черт хоть и добрая душа,

Но, как любви, ему обнова

Для перемены хороша.

Он с молодежью куролесит,

А нас морочит непутем,

И ныне бес меня лишь бесит

И дразнит ангельским лицом.

 

Семь пятниц на неделе

 

«День черный - _пятница_!» - кричит

Нам суевер, покорный страху,

И поверяет жизни быт

По брюсовскому альманаху.

Счастлизцу каждый день хорош!

Но кто у счастья в черном теле,

По неудачам тот и сплошь

Сочтет семь пятниц на неделе.

 

«Уж был я в пятницу дурак!»

Как, будто в пятницу? «Как в ящик,

Меня упрятали впросак

Жена, приятель и приказчик!»

Мой друг, нейдет попытка в счет:

Бар многих вижу я отселе,

У коих дома круглый год

Твоих семь пятниц на неделе.

 

«Женюсь! Нет, путь женатых скользк.

Подам в отставку! Нет, ни слова!

В Париж поеду! Нет, в Тобольск!

Прочту Сенеку! Нет, Графова!» -

Так завсегда по колесу

Вертятся мысли в пустомеле,

Вот что зовется - на часу

Иметь семь пятниц на неделе.

 

Устроив флюгер из пера,

Иной так пишет, как подует:

У тех, на коих врал вчера,

Сегодня ножки он целует.

Флюгарин иль Фиглярин, тот

Набил уж руку в этом деле;

Он и семь совестей сочтет,

Да и семь пятниц на неделе.

 

У должников и знатных бар

Дню ныне - завтра не наместник:

День завтра часто очень стар,

И не упомнишь, чей ровесник;

Он день отменный, и сравню

Его я с первым днем в апреле:

Кто верит завтрашнему дню,

Тот знай семь пятниц на неделе.

 

«Эрнест в бреду: вдруг слезы льет,

Вдруг пляшет, то клянет, то молит,

То волоса с себя дерет,

То он их кудри вьет и холит!»

Сей бред по имени зови,

Когда слыхал о хитром Леле;

Эрнест влюблен, а у любви

Всегда семь пятниц на неделе.

 

Семь пирамид, семь мудрецов

И семь чудес нам древность славит,

Владыке снилось семь коров,

Рим семь холмов подошвой давит,

Семь городов входили в спор

О славной грекам колыбеле,

Да и везде как на подбор

Семь пятниц на одной неделе.

 

Пригнали в пятницу меня

К брегам попутные желанья;

Друзья, из буднишнего дня

Будь праздник светлого свиданья!

Играй вино на чистом дне,

Как кровь играет в юном теле!

О небо, ввек даруй ты мне.

Таких семь пятниц на неделе.

 

Сибирякову

 

Рожденный мирты рвать и спящий на соломе,

В отечестве поэт, кондитор в барском доме!

Другой вельможам льстит, а я пишу к тебе,

Как смел, Сибиряков, ты, вопреки судьбе,

Опутавшей тебя веригами насилья, -

Отважно развернуть воображенью крылья?

И, званьем раб, душой - к свободе вознестись?

«Ты мыслить вздумал? Ты? Дружок! перекрестись, -

Кричит тебе сын тьмы, сиятельства наследник, -

Не за перо берись: поди надень передник;

Нам леденцы вкусней державинских стихов.

О век! Злосчастный век разврата и грехов!

Всё гибнет, и всему погибель - просвещенье:

С трудом давно ль скреплял в суде определенье

Приявший от небес дворянства благодать,

А ныне: уж и чернь пускается в печать!

Нет! нет! Дворянских глаз бесчестить я не буду.

Другой тебя читай: я чести не забуду.

Нам памятен еще примерный тот позор,

Как призрен был двором беглец из Холмогор.

Пожалуй, и тебе, в сей век столь ненавистный,

В вельможах сыщется заступник бескорыстный,

 

И мимо нас, дворян, как дерзкий тот рыбарь,

Ты попадешь и в честь, и в адрес-календарь».

Так бредит наяву питомец предрассудка

За лакомым столом, где тяжестью желудка

Отяжелела в нем пустая голова.

Тебя, Сибиряков! не тронут те слова.

Стыдя спесь общества, ты оправдал природу;

В неволе ты душой уразумел свободу,

И целью смелою начертанный твой стих

Векам изобличит гонителей твоих.

Свобода не в дворцах, неволя не в темницах;

Достоинство в душе - пустые званья в лицах.

Пред взором мудреца свет - пестрый маскерад,

Где жребием слепым дан каждому наряд;

Ходули подхватя, иной глядит вельможей,

А с маскою на бал он выполз из прихожей.

Сорви одежду! - пыль под мишурой честей,

И первый из вельмож последний из людей.

Природа не знаток в науке родословной

И раздает дары рукой скупой, но ровной.

Жалею я, когда судьбы ошибкой злой

Простолюдин рожден с возвышенной душой

И свойств изящных блеск в безвестности тускнеет;

Но злобою мой ум кипит и цепенеет,

Когда на казнь земле и небесам в укор

Судьба к честям порок возводит на позор.

Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ - свободен.

Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству сроден.

Свобода в нас самих: небес святый залог,

Как собственность души, ее нам вверил бог!

И не ее погнет ярмо земныя власти;

Одни тираны ей: насильственные страсти.

Пусть дерзостный орел увяз в плену силка,

Невольник на земле, он смотрит в облака;

Но червь презрительный, отверженец природы,

Случайно взброшенный порывом непогоды

В соседство к небесам, на верх Кавказских гор

Ползет и в гнусный прах вперяет робкий взор.

И ты, Сибиряков, умерь прискорбья пени,

Хотя ты в обществе на низшие ступени

Засажен невзначай рождением простым,

Гордись собой! А спесь ты предоставь другим.

Пусть барин чванится дворянским превосходством,

Но ты довольствуйся душевным благородством.

Взгляни на многих бар, на гордый их разврат,

И темный жребий свой благослови стократ.

Быть может, в их чреде светильник дарованья

Потухнул бы в тебе под гнетом воспитанья.

Утратя бодрость чувств, заимствовал бы ты,

Быть может, праздность их и блажь слепой тщеты.

Ты стал бы, как они, в бесчувствии глубоком

На участь братиев взирать холодным оком

И думать, что творец на то и создал знать,

Чтоб кровью ближнего ей нагло торговать;

Что черни дал одни он спины, барству - души,

Как дал рога быку, а зайцу только уши;

Что жизнь он в дар послал для бар и богача,

Другим взвалил ее, как ношу на плеча;

И что всё так в благом придумано совете,

Чтоб был немногим рай, а многим ад на свете.

Счастлив, кто сам собой взошел на высоту:

Рожденный на верхах всё видит на лету;

Надменность или даль его туманит зренье,

За правду часто он приемлет заблужденье;

Обманываясь сам, страстями ослеплен,

Доверчивость других обманывает он.

Но ты страшись его завидовать породе,

Ты раб свободный, он - раб жалкий на свободе.

 

1819

 

Слеза

 

Когда печали неотступной

В тебе подымется гроза

И нехотя слезою крупной

Твои увлажатся глаза,

 

Я и в то время с наслажденьем,

Еще внимательней, нежней

Любуюсь милым выраженьем

Пригожей горести твоей.

 

С лазурью голубого ока

Играет зыбкий блеск слезы,

И мне сдается: перл Востока

Скатился с светлой бирюзы.

 

Слезы

 

Сколько слез я пр_о_лил,

Сколько тайных слез

Скрыться приневолил

В дни сердечных гроз!

 

Слезы, что пробились,

Позабыты мной;

Чувства освежились

Сладкой их росой.

 

Слезы, что осели

На сердечном дне,

К язвам прикипели

Ржавчиной во мне.

 

Смерть жатву жизни косит, косит...

 

Смерть жатву жизни косит, косит

И каждый день, и каждый час

Добычи новой жадно просит

И грозно разрывает нас.

 

Как много уж имян прекрасных

Она отторгла у живых,

И сколько лир висит безгласных

На кипарисах молодых.

 

Как много сверстников не стало,

Как много младших уж сошло,

Которых утро рассветало,

Когда нас знойным полднем жгло.

 

А мы остались, уцелели

Из этой сечи роковой,

Но смертью ближних оскудели

И уж не рвемся в жизнь, как в бой.

 

Печально век свой доживая,

Мы запоздавшей смены ждем,

С днем каждым сами умирая,

Пока не вовсе мы умрем.

 

Сыны другого поколенья,

Мы в новом - прошлогодний цвет:

Живых нам чужды впечатленья,

А нашим - в них сочувствий нет.

 

Они, что любим, разлюбили,

Страстям их - нас не волновать!

Их не было там, где мы были,

Где будут - нам уж не бывать!

 

Наш мир - им храм опустошенный,

Им баснословье - наша быль,

И то, что пепел нам священный,

Для них одна немая пыль.

 

Так, мы развалинам подобны,

И на распутии живых

Стоим как памятник надгробный

Среди обителей людских.

 

Совсем я выбился из мочи!...

 

Совсем я выбился из мочи!

Бессонница томит меня,

И дни мои чернее ночи,

И ночь моя белее дня.

 

Днем жизни шум надоедает,

А в одиночестве ночей

Во мне досаду возбуждает

Сон и природы, и людей.

 

Ночь вызывает злые мысли,

Чувств одичалость, горечь дум;

Не перечислишь, как ни числи.

Всё, что взбредет в мятежный ум.

 

Ночь злой наушник, злобный Яго,

Цедит он в душу яд тайком.

Вы говорите: жизнь есть благо, -

Что ж после назовете злом?

 

1863

 

Сознание

 

Я не могу сказать, что старость для меня

Безоблачный закат безоблачного дня.

Мой полдень мрачен был и бурями встревожен,

И темный вечер мой весь тучами обложен.

Я к старости дошел путем родных могил:

Я пережил детей, друзей я схоронил.

Начну ли проверять минувших дней итоги?

Обратно ль оглянусь с томительной дороги?

Везде развалины, везде следы утрат

О пройденном пути одни мне говорят.

В себя ли опущу я взор свой безотрадный -

Всё те ж развалины, всё тот же пепел хладный

Печально нахожу в сердечной глубине;

И там живым плодом жизнь не сказалась мне.

Талант, который был мне дан для приращенья,

Оставил праздным я на жертву нераденья;

Всё в семени самом моя убила лень,

И чужд был для меня созревшей жатвы день.

Боец без мужества и труженик без веры

Победы не стяжал и не восполнил меры,

Которая ему назначена была.

Где жертвой и трудом подъятые дела?

Где воли торжество, благих трудов начало?

Как много праздных дум, а подвигов как мало!

Я жизни таинства и смысла не постиг;

Я не сумел нести святых ее вериг,

И крест, ниспосланный мне свыше мудрой волей -

Как воину хоругвь дается в ратном поле, -

Безумно и грешно, чтобы вольней идти,

Снимая с слабых плеч, бросал я по пути.

Но догонял меня крест с ношею суровой;

Вновь тяготел на мне, и глубже язвой новой

Насильно он в меня врастал.

В борьбе слепой

Не с внутренним врагом я бился, не с собой;

Но промысл обойти пытался разум шаткой,

Но промысл обмануть хотел я, чтоб украдкой

Мне выбиться на жизнь из-под его руки

И новый путь пробить, призванью вопреки.

Но счастья тень поймать не впрок пошли усилья,

А избранных плодов несчастья не вкусил я.

И, видя дней своих скудеющую нить,

Теперь, что к гробу я всё ближе подвигаюсь,

Я только сознаю, что разучился жить,

Но умирать не научаюсь.

 

1854

 

Спасителя рожденьем...

 

Спасителя рожденьем

Встревожился народ;

К малютке с поздравленьем

Пустился всякий сброд:

Монахи, рифмачи, прелестники, вельможи -

Иной пешком, другой в санях;

Дитя глядит на них в слезах

И вопит: «Что за рожи!»

 

Совет наш именитый,

И в лентах и в звездах,

Приходит с шумной свитой -

Малютку пронял страх.

«Не бойся, - говорят, - сиди себе в покое,

Не обижаем никого,

Мы, право, право, ничего,

Хоть нас число большое!»

 

Наш Неккер, запыхаясь,

Спасителю сквозь слез,

У ног его валяясь,

Молитву произнес:

«Мой боже, сотвори ты в нашу пользу чудо!

Оно тебе как плюнуть раз,

А без него, боюсь, у нас

Финансам будет худо!

 

Склонись на просьбу нашу.

Рука твоя легка,

А для тебя я кашу

Начну варить пока.

О мастерстве моем уже здесь всякий сведал,

Я кашу лучше всех варю,

И с той поры, как взят к царю,

Я только то и делал».

 

Сподвижник знаменитый

Его достойных дел,

Румянами покрытый,

К Марии вдруг подсел.

Он говорит: «Себе подобного не знаю,

Военным был средь мирных лет,

Теперь, когда торговли нет,

Торговлей управляю!»

 

Пронырливый от века

Сибирский лилипут,

Образчик человека,

Явился Пестель тут.

«Что правит бог с небес землей - ни в грош не ставлю;

Диви, пожалуй, он глупцов,

Сибирь и сам с Невы брегов

И правлю я, и граблю!»

 

К Христу на новоселье

Несет министр овец,

Российское изделье,

Суконный образец!

«Я знаю, - говорит, - сукно мое дрянное,

Но ты носи, любя меня,

И в «Северной» о друге я

Скажу словцо-другое!»

 

Вдруг слышен шум у входа:

Березинский герой

Кричит толпе народа:

«Раздвиньтесь: я герой!»

- «Пропустимте его, - вдруг каждый повторяет, -

Держать его грешно бы нам,

Мы знаем: он других и сам

Охотно пропускает!»

 

Украшенный венками,

Приходит Витгенштейн,

Герою рифмачами

Давно приписан Рейн!

Он говорит: «Бог весть, как с вами очутился,

Летел я к славе налегке,

Летел, летел с мечом в руке,

Но с Люцена я сбился!»

 

Нос кверху вздернув гордо

И нюхая табак,

Столп государства твердый,

А просто - злой дурак!

Подводит из Москвы полиции когорту;

Христос, ему отбривши спесь,

Сказал: «Тебе не место здесь, -

Ты убирайся к черту».

 

Захаров пресловутый,

Присяжный славянин,

Оратор наш надутый,

Беседы исполин,

Марии говорит: «Не занят я житейским,

Пишу наитием благим,

И всё не языком людским,

А самым уж библейским!»

 

Дородный Карабанов

Младенцу на досуг

Выносит из карманов

Стихов тяжелых пук.

Тот смотрит на него и рвется из пеленок,

 

Но, хорошенько рассмотрев,

Сказал: «Наш разживает хлев,

К ослу пришел теленок!»

 

С поэмою холодной

Студеный Шаховской

Приходит в час свободный

Читать акафист свой.

При первых двух стихах дитя прилег головкой.

«Спасибо! - дева говорит. -

Читай, читай, смотри, как спит,

Баюкаешь ты ловко!»

 

К Христу оратор новый

Подходит, Филарет:

«К услугам вам готовый,

Аз невский Боссюэт!

Мне, право, никогда быть умником не снилось,

Но тот шепнул, другой сказал,

И, что я в умники попал,

Нечаянно случилось!»

 

К Марии благодатной

Растрепанный бежит

Кликушка князь Шахматный,

Бьет об грудь и визжит:

«Святая! Будь мне щит, я вовсе погибаю;

Лукавый смысл мой помрачил,

Шишковым я испорчен был,

Очисти! Умоляю!»

 

Хвостовы пред малюткой

Друг с другом входят в бой;

Один с старинной шуткой,

С мешком стихов другой.

Один кричит: «Словцо!» Другой мяучит: «Ода!»

Малютка, их прослуша вздор,

Сказал, возвыся к небу взор:

«Несчастная порода!»

 

За ними пара Львовых

Выходит из толпы,

Беседы стен Петровых

Надежные столпы.

Прослушавши Христос приветствие их длинно

И смеря с ног до головы,

«Уж не Хвостовы ли и вы?» -

Спросил он их невинно.

 

Трактат о воспитанье

Приносит новый Локк:

«В малютке при старанье,

Поверьте, будет прок.

Отдайте мне его, могу на Нижний смело

Сослаться об уме своем.

В Гишпанье, не таюсь грехом,

Совсем другое дело!

 

Горация на шею

Себе я навязал, -

Я мало разумею,

Но много прочитал!

Малютку рад учить всем лексиконам в мире,

Но математике никак,

Боюсь, докажет - я дурак,

Как дважды два четыре!»

 

К Марии с извиненьем

Подкрался Горчаков,

Удобривая чтеньем

Похвальных ей стихов.

Она ему в ответ: «Прошу, не извиняйся!

Я знаю, ты ругал меня,

Ругай и впредь, позволю я,

Но только убирайся!»

 

Беседы сын отважный,

Пегаса коновал,

Еров злодей присяжный,

Языков тут сказал:

«Колена преклоня, молю я Иисуса:

Храни, спаси нас от еров,

Как я спасаюсь от чтецов,

От смысла и от вкуса»,

 

1814

 

Сравнение Петербурга с Москвой

 

У вас Нева,

У нас Москва.

У вас Княжнин,

У нас Ильин.

У вас Хвостов,

У нас Шатров.

У вас плутам,

У вас глупцам,

Больным......

Дурным стихам

И счету нет.

Боюсь, и здесь

Не лучше смесь:

Здесь вор в звезде,

Монах в.....

Осел в суде,

Дурак везде.

У вас Совет,

Его здесь нет -

Согласен в том,

Но желтый дом

У нас здесь есть.

В чахотке честь,

А с брюхом лесть -

Как на Неве,

Так и в Москве.

Мужей в рогах,

Девиц в родах,

Мужчин в чепцах,

А баб в портках

Найдешь у вас,

Как и у нас,

Не пяля глаз.

У вас «авось»

России ось

Крутит, вертит,

А кучер спит.

 

Станция

 

Sta viaior!

 

Досадно слышать: «Sta viator!»

Иль, изъясняяся простей:

«_Извольте ждать, нет лошадей_», -

Когда губернский регистратор,

Почтовой станции диктатор

(Ему типун бы на язык!),

Сей речью ставит вас в тупик.

От этого-то русским трактом

Езда не слишком веселит;

Как скачешь - действие кипит,

Приедешь - стынет за антрактом.

Да и скакать - дождись пути.

Заметить должно мне в прибавку.

Чтобы точней в журнал внести

Топографическую справку, -

Дороги наши - сад для глаз:

Деревья, с дерном вал, канавы;

Работы много, много славы,

Да жаль - проезда нет подчас,

С деревьев, на часах стоящих,

Приезжим мало барыша;

Дорога, скажешь, хороша -

И вспомнишь стих: для проходящих!

Свободна русская езда

В двух только случаях: когда

Наш _Мак-Адам_ или _Мак-Ева_ -

Зима свершит, треща от гнева,

Опустошительный набег,

Путь окует чугуном льдистым

И запорошит ранний снег

Следы ее песком пушистым

Или когда поля проймет

Такая знойная засуха,

Что через лужу может вброд

Пройти, глаза зажмуря, муха.

Что ж делать? Время есть всему:

Гражданству, роскоши, уму.

Рукой степенной ход размерен:

Итог в успехах наших верен,

Пождем - и возрастет итог.

Давно ль могучий _Петр_ природу,

Судьбу и смертных перемог,

Прошел сквозь мрак, сквозь огнь и воду

И следом богатырских ног

Давно ли вдоль и поперек

Протоптана его Россия?

Исполнятся судьбы земные,

И мы не будем без дорог.

Зато военную дорогу

Прокладывать умеем мы:

В Париже были, слава богу,

И, может, не боясь чумы,

Ни Магомета стражи райской,

За славной тенью Задунайской,

За тенью царственной жены

Мы доберемся до луны;

За греков молвим речь в Стамбуле

И меж собой, без дальних ссор,

Миролюбиво кончим спор,

Когда-то жаркий при Кагуле.

 

«Так лошадей мне нет у вас?»

- «Смотрите в книге: счет тут ясен».

- «Их в книге нет, я в том согласен;

В конюшне нет ли?» - «Тройка с час

Последняя с курьером вышла,

Две клячи на дворе и есть,

Да их хоть выбылыми счесть:

Не ходит ни одна у дышла».

- «А долго ли прикажешь мне,

Платя в избе терпенью дани,

Истории _тьму-таракани_

Учиться по твоей стене?»

- «Да к ночи кони придут, нет ли,

Тут их покормим час иль два.

Ей-ей, кружится голова;

Приходит жутко, хоть до петли!

И днем и ночью всё разгон,

А всего-навсего пять троек;

Тут как ни будь смышлен и боек,

А полезай из кожи вон!»

 

_Стой, путник, стой_! - что ж молвить больше,

Когда подвинуться нельзя?

Зачем не странствую я в Польше,

Мои любезные друзья!

Судьба по трактам европейским

(Что мне, признаться, очень жаль)

Меня не завозила вдаль.

Я только польским да еврейским

Почтовым ларам бил челом.

Как я ни рвался чувством жарким,

Как ни загадывал умом

Полюбоваться небом ярким

И мира светлой полосой,

Как я ни залетал мечтой

В мир божий из глуши далекой,

Где след мой темный, одинокой

Сугробом снежным занесен,

Как ни раскидывал сквозь сон,

Всегда обманчивый и краткий,

Своей кочующей палатки

Среди блестящих городов,

Среди базаров просвещенья, -

Но от латинских оных слов

Оглоблями воображенья

Я поворачивал домой

И жду: схвачу ли сон рукой?

О Польше речь была; но с речи

Бог весть зачем, бог весть куда

Сбиваюсь от горячей встречи

Нежданных мыслей. Господа!

Простите раз мне навсегда.

По Польше и езда веселье,

И остановка невнаклад:

Иной бы и зажиться рад,

Как попадет на новоселье,

Затем что пара бойких глаз,

Искусных в проволочке польской

(От коих он пылал и гас,

Был смел и робок в тот же час),

Так заведет дорогой скользкой,

Так закружит в нем дурь и хмель,

Что шуткой с первого присеста

Она его, не тронув с места,

Промчит за тридевять земель.

Так, помню польские ночлеги:

Тут есть для отдыха и неги

На что взглянуть, где лечь, что съесть, -

Грешно б о наших речь завесть.

И чтоб не дать себя проклятью

Патриотических улик,

Патриотической печатью

Не лучше ли скрепить язык?

Певец, который ведал горе,

Сказал: «Nessun maggior dolore» -

И прочее; не прав ли он?

Смотрю на память с двух сторон:

Благоприятной и враждебной.

Она, как в древности кумир,

На ликах носит брань и мир.

То злобный дух, то друг волшебный

Она нам в казнь или в любовь;

Иль дразнит благом, уж заочным,

Иль говорит: условьем срочным

Что было, может быть и вновь.

По крайней мере, память ныне,

Смотря приветливым лицом,

Мне светит в зеркальной святыне

Своим волшебным фонарем.

Голодный, стол окинув взглядом

И видя в ранних племенах

Живой обед со мною рядом

На двух и четырех ногах,

Голодный, видя к злой обиде,

Как по ногам моим со сна,

С испуга, в первобытном виде

Семейно жмется ветчина,

Я не грущу: пусть квас и молод,

А хлеб немного пожилой,

Я убаюкиваю голод

Надеждой, памяти сестрой.

Постясь за полдником крестьянским,

Отрадно мне себе сказать:

Я трюфли запивал шампанским,

Бог даст, и буду запивать.

Итак, ваш путевой нотарий,

Из русской почтовой избы

Вам польской почты инвентарий

Я подношу назло судьбы.

Жена иль дочка _комиссаржа_

Полячка, - словом всё сказал:

Тут и портрет и мадригал;

Притом цыплята, раки, спаржа,

Или технически скажу

И местность красок удержу:

«Kurczeta, raczki i szparagi»

(Чего не стерпит лист бумаги

И рифма под моим пером?),

Гитара на стене крестом

С оружьем старопольской славы,

Кумиры чести и забавы

Патриотической четы;

На окнах свежие цветы,

Сарматской флоры дар посильный;

Там в рамках за стеклом черты

Героев Кракова и Вильны,

На полке - чтенье красоты,

Роман трагическо-умильный

И с ним Дмушевского листы,

В которых летописец верный

С неутомимостью примерной

Изо дня в день, из часу в час

Ведет историю Варшавы,

На всё вперяя зоркий глаз:

Спектакли, выезды в заставы,

Продажа книг, побег собак,

Проказы, добрых дел примеры,

Волненье мод и атмосферы,

Движенья жизни - смерть и брак;

Движенья биржи - курс, банкруты;

Дела веков, дела минуты, -

Всё сгоряча в сырой листок

Передает печать прилежно,

Уездам и потомству впрок.

Как я заслушивался нежно

Тебя, варшавский вестовщик,

Когда в душе, во дни разлуки,

Будил замолкнувшие звуки

Словоохотный твой язык.

На голос дружного привета

Ответ созвучный я давал:

Поэзией была газета,

И над афишкой я мечтал.

 

Я волю дал широким перьям

Залетной памяти моей,

Мечтой коснулся я преддверьям

Чертогов прелестей и фей.

Влетел в Варшаву - и, бессильный,

Засел я в сети прежних дней.

Здесь тайна. Критик щепетильный,

Ты не поймешь моих речей.

«Umizgac sie!» {*} - за это слово,

{*  Ухаживать (польск.). - Ред.}

Хотя ушам оно сурово,

Я рад весь наш словарь отдать:

На нем хранится талисманом

Могущей прелести печать;

Обворожительным дурманом

Щекотит голову и грудь

Того, кто воздухом Варшавы

Был упоен когда-нибудь,

Кто из горнушек _Вейской кавы_

Пил нектар _медленной отравы_

Или в _Беляны_ знает путь.

«Umizgac sie!» - в сем слове милом,

Как в сердце, Польша вся живет

И в хороводе легкокрылом

Своих соблазнов рой влечет.

При этом слове я в Варшаве,

И сон минувший снится въяве:

При блеске свеч передо мной

Взвились, зажглись чета с четой,

Цепь вьется и мазурки знойной

Кипит и гаснет вихорь стройный

Под гул отрывистых смычков.

Или день праздничный: косцёлы

Пустеют; полдень: будто пчелы,

Из ульев набожных трудов,

Расправя крылья золотые,

Спешат святоши молодые.

Пестреют улицы, кипят;

Глазам раздолье и мученье,

Но средоточится волненье -

И рой за роем хлынул в сад.

В аллею сжался город тесный.

Вот в лицах старины мечты:

Вот сейм державный, сейм прелестный,

Вот _Посполита_ красоты.

Здесь блещет знаменьем утешным

И мнений и одежд успех;

Чин с чином, с знатью скромный цех

Сравнялись равенством безгрешным

(Хотя оно и вводит в грех)

Пригожих лиц и ножек стройных,

Мой Пушкин, строф твоих достойных

И так обутых, что едва ль

Их обнажить любви не жаль.

Или в театре _народ_о_вом_,

Где окриляют польским словом

Патриотический порыв,

Стихи Немцевича забыв,

Глас старца, убежденья полный,

Которым движет и живит

Он зыбкого партера волны,

И увлекает и разит,

Смотрю я на другую сцену,

Где страсти действуют живьем,

Где в представлении немом

Актерам зрители на смену.

Тут романтическая связь:

Единства места не держась,

Из кресел в ложи и обратно

Огнем чуть зримым, перекатно

Живая нить игры живой

Завязкой тайною снуется,

А там развязкой распрядется,

Как следует, своей чредой.

 

Теперь для критики судейской

Словцо ученое: глагол

«Umizgac sie», глагол житейской;

Ему нас учит женский пол.

Он жемчуг польского наречья,

Его понятья без увечья

В другой язык не передашь,

Как в словарях других ни рыться;

Faire la cour {*} и волочиться

{* Увиваться (фр.). - Ред.}

Смешно напоминает блажь

Маркизов чопорного века

Иль заставляет заключить,

Что волокита должен быть

Или подагрик, иль калека.

 

Могло б досадно быть ушам,

Когда читатели-зоилы

Завопят: «Sta viator! Нам

Тащиться за тобой нет силы».

Но к притязаньям дерзких лиц

В нас, к счастью, самолюбье глухо,

И золотом, как у девиц,

Завешено поэта ухо.

 

Итак, пока нет лошадей,

Пером досужным погуляю.

 

Старость

 

Беда не в старости. Беда

Не состар_е_ться с жизнью вместе;

Беда - в отцветшие года

Ждать женихов седой невесте.

 

Беда душе веселья ждать

И жаждать новых наслаждений,

Когда день начал убывать

И в землю смотрит жизни гений;

 

Когда уже в его руке

Светильник грустно догорает

И в увядающем венке

Остаток листьев опадает.

 

Вольтер был прав: несчастны мы,

Когда не в уровень с годами,

Когда в нас чувства и умы

Не одногодки с сединами.

 

Степь

 

Рим! всемогущее, таинственное слово!

И вековечно ты, и завсегда ты ново!

Уже во тьме времен, почивших мертвым сном,

Звучало славой ты на языке земном.

Народы от тебя, волнуясь, трепетали,

Тобой исписаны всемирные скрижали;

И человечества след каждый, каждый шаг

Стезей трудов, и жертв, и опытов, и благ,

И доблесть каждую, и каждое стремленье,

Мысль светлую облечь в высокое служенье,

Все, что есть жизнь ума, все, что души есть

                                     страсть –

Искусство, мужество, победа, слава, власть, –

Все выражало ты живым своим глаголом,

И было ты всего великого символом.

Мир древний и его младая красота,

И возмужавший мир под знаменем креста,

С красою строгою и нравственным порядком,

Не на тебе ль слились нетленным отпечатком?

Державства твоего свершились времена;

Другие за тобой слова и имена,

Мирского промысла орудья и загадки,

И волновали мир, и мир волнуют шаткий.

Уж не таишь в себе, как в урне роковой,

Ты жребиев земли, покорной пред тобой,

И человечеству, в его стремленьи новом,

Звучишь преданьем ты, а не насущным словом,

В тени полузакрыт всемирный великан:

И форум твой замолк, и дремлет Ватикан.

Но избранным душам, поэзией обильным,

И ныне ты еще взываешь гласом сильным.

Нельзя – хоть между слов тебя упомянуть,

Хоть мыслью по тебе рассеянно скользнуть,

Чтоб думой скорбною, высокой и спокойной

Не обдало души, понять тебя достойной.

 

Июнь 1849

 

Стол и постеля

 

Полюбил я сердцем Леля,

По сердцу пришел Услад!

Был бы стол, была б постеля -

Я доволен и богат.

 

Пусть боец в кровавом деле

Пожинает лавр мечом;

Розы дышат на постели,

Виноградник за столом.

 

Одами поэт Савелий

Всех пленяет кротким сном;

Век трудится для постели

Он за письменным столом.

 

Бедствий меньше бы терпели,

Если б люди, страстны к злу,

Были верны в ночь постели,

Верны днем, как я, столу.

 

За столом достигнув цели,

На постель я часто шел,

Завтра, может быть, с постели

Понесут меня на стол.

 

Теперь мне не досуг

 

Делец пришел к начальнику с докладом,

Графиня ждет от графа денег на дом,

На бале граф - жену до петухов,

Бедняк - давно обещанного места,

Купец - долгов, невеста - женихов,

Пилад - услуг от верного Ореста;

Им всем ответ: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

 

Но звать приди вельможу на пирушку,

Явись в приказ со вкладчиною в кружку,

Хвалить в глаза писателя начни

Иль подвергать соперников разбору,

Будь иль в ходу, иль ходокам сродни, -

Гость дорогой всегда, как деньги, в пору!

Не слышишь ты: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

 

Чтоб улестить взыскательную совесть

И многих лет замаранную повесть

Хоть обложить в красивый переплет,

Ханжа твердит: «Раскаяться не поздно!»

Когда ж к нему раскаянье придет

И в злых делах отчета просит грозно,

Ответ ханжи: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

 

Брак был для них венцом земного блага,

Их сопрягла взаимная присяга,

Их запрягла судьба за тот же гуж;

Нет года: брак не роз, уж терний жатва;

Жены ль вопрос, жену ли спросит муж:

«А где ж любовь, а где ж на счастье клятва?»

Ответ как тут: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

 

Когда возьмет меня запой парнасской

И явится схоластика с указкой,

Сказав мне: «Стих твой вольничать привык;

Будь он хоть пошл, но у меня в границах,

Смирись, пока пострела не настиг

Журнальный рунд деепричастий в лицах!»

Я ей в ответ: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг».

 

Есть гостья: ей всегда все настежь двери -

Враждебный дух иль счастливая пери

Въезжает в дом на радость иль на страх;

Как заскрыпит ее повозки полоз

У молодой беспечности в дверях,

Когда подаст она счастливцу голос,

Не скажешь ей: «Теперь мне недосуг,

А после ты зайди ко мне, мой друг!»

 

Тирсис всегда вздыхает,...

 

Тирсис всегда вздыхает,

Он без «увы» строки не может написать;

А тот, кому Тирсис начнет свой бред читать,

Сперва твердит «увы», а после засыпает.

 

Того-сего

 

Того-сего пленительную смесь

Всегда люблю, везде желаю;

Однообразием скучаю,

И за столом прошу и здесь

Того-сего.

 

Старик Вольтер дар угождать имел

Царям, философам, повесам,

Он рассыпался мелким бесом

И кстати подносить умел

Того-сего.

 

Фирс жил в гостях; теперь домком живет,

Фирс, верно, получил наследство?

Нет! Он нашел вернее средство:

В суде устроился насчет

Того-сего.

 

Куда как пуст Лужницкого журнал!

Какой он тощий и тяжелый,

Ни то ни се в тетради целой,

Хотя он в ней и обобрал

Того-сего.

 

Смотрите: льстец в сенях у бар больших,

Вертится он, как флюгер гибкой,

Торгует вздохами, улыбкой,

Всегда придерживаться лих

Того-сего.

 

И сам Творец, дав волю процветать

Злым, добрым, хмелю и крапиве,

Хотел, чтоб на житейской ниве

Пришлося нам поиспытать

Того-сего.

 

Толстому

 

Американец и цыган,

На свете нравственном загадка,

Которого, как лихорадка,

Мятежных склонностей дурман

Или страстей кипящих схватка

Всегда из края мечет в край,

Из рая в ад, из ада в ран!

Которого душа есть пламень,

А ум - холодный эгоист;

Под бурей рока - твердый камень!

В волненье страсти - легкий лист!

Куда ж меня нелегкий тащит

И мой раздутый стих таращит,

Как стих того торговца од,

Который на осьмушку смысла

Пуд слов с прибавкой выдает?

Здесь муза брода не найдет:

Она над бездною повисла.

Как ей спуститься без хлопот

И как, не дав толчка рассудку

И не споткнувшись на пути,

От нравственных стихов сойти

Прямой дорогою к желудку?

Но, впрочем, я слыхал не раз,

Что наш желудок - чувств властитель

И помышлений всех запас.

Поэт, политик, победитель -

Все от него успеха ждут:

Судьба народов им решится;

В желудке пища не сварится -

И не созреет славный труд;

Министр объелся: сквозь дремоту

Секретаря прочел работу -

И гибель царства подписал.

Тот натощак бессмертья ищет,

Но он за драмой в зубы свищет -

И свет поэта освистал.

К тому же любопытным ухом

Умеешь всем речам внимать;

И если возвышенным духом

Подчас ты унижаешь знать,

Зато ты граф природный брюхом

И всем сиятельным под стать!

Ты знаешь цену Кондильяку,

В Вольтере любишь шуток дар

И платишь сердцем дань Жан-Жаку,

Но хуже ль лучших наших бар

Ценить умеешь кулебяку

И жирной стерляди развар?

Ну, слава богу! Пусть с дороги

Стихомаранья лютый бес

Кидал меня то в ров, то в лес,

Но я, хоть поизбивши ноги,

До цели наконец долез.

О кухне речь - о знаменитый

Обжор властитель, друг и бог!

О, если, сочный и упитый,

Достойным быть мой стих бы мог

Твоей щедроты плодовитой!

Приправь и разогрей мой слог,

Пусть будет он, тебе угодный,

Душист, как с трюфлями пирог,

И вкусен, как каплун дородный!

Прочь Феб! и двор его голодный!

Я не прошу себе венка:

Меня не взманит лавр бесплодный!

Слепого случая рука

Пусть ставит на показ народный

Зажиточного дурака -

Проситься в дураки не буду!

Я не прошусь закинуть уду

В колодезь к истине сухой:

Ложь лучше истины иной!

Я не прошу у благодати

Втереть меня к библейской знати

И по кресту вести к крестам, {*}

Ни ко двору, ни к небесам.

Просить себе того-другого

С поклонами я не спешу:

Мне нужен повар - от Толстого

Я только повару прошу!

 

1818

 

Тоска

 

Сфинкс, не разгаданный до гроба,

О нем и ныне спорят вновь;

В любви его роптала злоба,

А в злобе теплилась любовь.

 

Дитя осьмнадцатого века,

Его страстей он жертвой был:

И презирал он человека,

И человечество любил.

 

1831

 

Три века поэтов

 

Когда поэт еще невинен был,

Он про себя иль на ухо подруге,

Счастливец, пел на воле, на досуге

И на заказ стихами не служил.

_Век золотой_! Тебя уж нет в помине,

И ты идешь за баснословный ныне.

Тут век другой настал вослед ему.

Поэт стал горд, стал данник общежитью,

Мечты свои он подчинил уму,

Не вышнему, земному внял наитью

И начал петь, мешая с правдой ложь,

Высоких дам и маленьких вельмож.

Им понукал и чуждый, и знакомый;

Уж сын небес - гостинный человек:

Тут в казнь ему напущены альбомы,

И этот век - _серебряный был век_.

Урок не впрок: всё суетней, всё ниже,

Всё от себя подале, к людям ближе,

Поэт совсем был поглощен толпой,

И неба знак смыт светскою волной.

Не отделен поэт на пестрых сходках

От торгашей игрушек, леденцов,

От пленников в раскрашенных колодках,

От гаеров, фигляров, крикунов.

Вопль совести, упреки бесполезны;

Поэт заснул в губительном чаду,

Тут на него напущен _век железный_

С бичом своим, в несчастную чреду.

Лишился он последней благодати;

Со всех сторон, и кстати и некстати,

В сто голосов звучит в его ушах:

«Пожалуйте стихи в мой альманах!»

Бедняк поэт черкнет ли что от скуки -

За ним, пред ним уж Бриарей сторукий,

Сей хищник рифм, сей альманашный бес,

Хватает всё, и, жертва вечных страхов,

По лютости разгневанных небес,

Поэт в сей век - оброчник альманахов.

 

* * *

 

Тройка мчится, тройка скачет,

Вьется пыль из–под копыт,

Колокольчик звонко плачет,

И хохочет, и визжит.

 

По дороге голосисто

Раздается яркий звон,

То вдали отбрякнет чисто

То застонет глухо он.

 

Словно леший ведьме вторит

И аукается с ней,

Иль русалка тараторит

В роще звучных камышей.

 

Русской степи, ночи темной

Поэтическая весть!

Много в ней и думы томной,

И раздолья много есть.

 

Прянул месяц из–за тучи,

Обогнул свое кольцо

И посыпал блеск зыбучий

Прямо путнику в лицо.

 

Кто сей путник? И отколе,

И далек ли путь ему?

По неволи иль по воле

Мчится он в ночную тьму?

 

На веселье иль кручину,

К ближним ли под кров родной

Или в грустную чужбину

Он спешит, голубчик мой?

 

Сердце в нем ретиво рвется

В путь обратный или вдаль?

Встречи ль ждет он не дождется

Иль покинутого жаль?

 

Ждет ли перстень обручальный,

Ждут ли путника пиры

Или факел погребальный

Над могилою сестры?

 

Как узнать? Уж он далеко!

Месяц в облако нырнул,

И в пустой дали глубоко

Колокольчик уж заснул.

 

Между 1875 и 1877

 

Тропинка

 

Тихие равнины,

Ель, ветла, береза,

Северной картины

Облачная даль,

 

Серенькое море,

Серенькое небо,

Чуется в вас горе,

Но и прелесть есть.

 

Праздничным нарядом

Воздух, волны, горы

Расцветая садом

Облачают юг.

 

Вечным воскресеньем

Там глядит природа,

Вечным упоеньем

Нежится душа.

 

Будничные дети

Будничной природы.

Редко знаем эти

Праздничные дни.

 

День–деньской нам труден,

Жизнь не без лишений,

Темен кров наш, скуден

Наш родной очаг.

 

Но любовь и ласки

Матери, хоть бедной,

Детям те же ласки,

Та же все любовь.

 

В рубище убогом

Мать – любви сыновней

Пред людьми и богом

Та же друг и мать.

 

Чем она убоже,

Тем для сердца сына

Быть должна дороже,

Быть должна святей.

 

Грех за то злословить

Нашу мать–природу,

Что нам изготовить

Пиршеств не могла.

 

Здесь родных могилы:

Здешними цветами

Прах их, сердцу милый,

Усыпаем мы.

 

Не с родного ль поля

Нежно мать цветами

Украшала, холя,

Нашу колыбель?

 

Все, что сердцу мило,

Чем оно страдало,

Чем живет и жило,

Здесь вся жизнь его.

 

Струны есть живые

В этой тихой песне,

Что поет Россия

В сумраке своем.

 

Те родные струны

Умиляют душу

И в наш возраст юный,

И в тени годов;

 

Им с любовью внемлю,

Им я вторю, глядя

На родную землю,

На родную мать.

 

Август 1848

 

Ты прав! Сожжем, сожжем его творенья!...

 

Ты прав! Сожжем, сожжем его творенья!

Он не по нас! Галиматьи в нем нет!

В нем смелый ум, потомок просвещенья;

Есть жар, есть вкус, сей вечно юный цвет!

Но что нам в них? Он грации улыбкой

Был вдохновен, когда шутя писал,

И слог его, уступчивый и гибкой,

Живой Протей, все измененья брал.

Но что нам в том? Пусть яркий пламень казни

Венец творца и наш позор сожжет!

Но ты, дружок, ты чужд такой боязни!

Как сжечь тебя? Не загорится лед!

 

1818

 

Ты светлая звезда

 

В. И. Бухариной

 

Не знаю я — кого, чего ищу,

Не разберу, чем мысли тайно полны;

Но что–то есть, о чем везде грущу,

Но снов, но слез, но дум, желаний волны

Текут, кипят в болезненной груди,

И цели я не вижу впереди.

 

Когда смотрю, как мчатся облака,

Гонимые невидимою силой,—

Я трепещу, меня берет тоска,

И мыслю я: «Прочь от земли постылой!

Зачем нельзя мне к облакам прильнуть

И с ними вдаль лететь куда–нибудь?»

 

Шумит ли ветр? мне на ухо души

Он темные нашептывает речи

Про чудный край, где кто–то из глуши

Манит меня приветом тайной встречи;

И сих речей отзывы, как во сне,

Твердит душа с собой наедине.

 

Когда под гром оркестра пляски зной

Всех обдает веселостью безумной,

Обвитая невидимой рукой,

Из духоты существенности шумной,

Я рвусь в простор иного бытия,

И до земли уж не касаюсь я.

 

При блеске звезд в таинственный тот час,

Как ночи сон мир видимый объемлет

И бодрствует то, что не наше в нас,

Что жизнь души,— а жизнь земная дремлет,—

В тот час один сдается мне: живу,

И сны одни я вижу наяву.

 

Весь мир, вся жизнь загадка для меня,

Который нет обещанного слова.

Всё мнится мне: я накануне дня,

Который жизнь покажет без покрова;

Но настает обетованный день,

И предо мной всё та же, та же тень.

 

1837

 

Уж не за мной ли дело стало?...

 

Уж не за мной ли дело стало?

Не мне ль пробьет отбой? И с жизненной бразды

Не мне ль придется снесть шалаш мой и орало

И хладным сном заснуть до утренней звезды?

 

Пока живется нам, всё мним: еще когда-то

Нам отмежует смерть урочный наш рубеж;

Пусть смерть разит других, но наше место свято,

Но жизни нашей цвет еще богат и свеж.

 

За чудным призраком, который всё нас манит

И многое еще сулит нам впереди,

Бежим мы - и глаза надежда нам туманит,

И ненасытный пыл горит у нас в груди.

 

Но вот ударит час, час страшный пробужденья;

Прозревшие глаза луч истины язвит,

И призрак - где ж его и блеск, и обольщенья? -

Он, вдруг окостенев, как вкопанный стоит,

 

С закрытого лица подъемлет он забрало -

И видим мы не жизнь, а смерть перед собой.

Уж не за мной ли дело стало?

Теперь не мне ль пробьет отбой?

 

Уныние

 

Уныние! вернейший друг души!

   С которым я делю печаль и радость,

Ты легким сумраком мою одело младость,

   И расцвела весна моя в тиши.

 

   Я счастье знал, но молнией мгновенной

Оно означило туманный небосклон,

Его лишь взвидел взор, блистаньем ослепленный,

Я не жалел о нем: не к счастью я рожден.

 

   В душе моей раздался голос славы:

Откликнулась душа волненьям на призыв;

Но, силы испытав, я дум смирил порыв,

И замерли в душе надежды величавы.

 

Не оправдала ты честолюбивых снов,

О слава! Ты надежд моих отвергла клятву,

Когда я уповал пожать бессмертья жатву

И яркою браздой прорезать мглу веков!

 

Кумир горящих душ! меня не допустила

Судьба переступить чрез твой священный праг,

И, мой пожравшая уединенный прах,

Забвеньем зарастет безмолвная могила.

 

Но слава не вотще мне голос подала!

Она вдохнула мне свободную отвагу,

Святую ненависть к бесчестному зажгла —

И чистую любовь к изящному и благу.

 

Болтливыя молвы не требуя похвал,

Я подвиг бытия означил тесным кругом:

Пред алтарем души в смиреньи клятву дал

Тирану быть врагом и жертве верным другом.

 

С улыбкою любви, в венках из свежих роз,

На пир роскошества влекли меня забавы;

Но сколько в нектар их я пролил горьких слез,

И чаша радости была сосуд отравы.

 

Унынье! всё с тобой крепило мой союз;

Неверность льстивых благ была мне поученьем;

Ты сблизило меня с полезным размышленьем

И привело под сень миролюбивых муз.

 

   Сопутник твой, сердечных ран целитель,

Труд, благодатный труд их муки усыпил.

   Прошедшего — веселый искупитель!

      Живой источник новых сил!

 

Всё изменило мне! ты будь не безответен!

С утраченным мое грядущее слилось;

   Грядущее со мною разочлось,

   И новый иск на нем мой был бы тщетен.

 

      Сокровищницу бытия

Я истощил в одном незрелом ощущеньи;

Небес изящное наследство прожил я

      В неполном шумном наслажденьи.

 

Наследство благ земных холодным оком зрю.

Пойду ль на поприще позорных состязаний

Толпы презрительной соперником, в бою

Оспоривать успех, цель низких упований?

 

В победе чести нет, когда бесчестен бой,

Раскройте новый круг, бойцов сзовите новых,

Пусть лавр, не тронутый корыстною рукой,

Пусть мета высшая самих венков лавровых

 

Усердью чистому явит достойный дар!

И честолюбие, источник дел высоких,

Когда не возмущен грозой страстей жестоких,

Вновь пламенной струей прольет по мне свой жар.

 

Но скройся от меня, с коварным обольщеньем,

Надежд несбыточных испытанный обман!

Почто тревожишь ум бесплодным сожаленьем

И разжигаешь ты тоску заснувших ран?

 

Унынье! с коим я делю печаль и радость,

   Единый друг обманутой души,

Под сумраком твоим моя угасла младость,

Пускай и полдень мой прокрадется в тиши.

 

Уныние

 

Когда рассеянно брожу без цели,

Куда глаза глядят и не глядят,

И расстилаются передо мной

На все четыре стороны свободно

Простор и даль, и небосклон широкой, –

Как я люблю нечаянно набресть

На скрытую и узкую тропинку,

Пробитую сквозь жатвы колосистой!

Кругом меня волнами золотыми

Колышется колосьев зыбких море,

И свежею головкой васильки

Мне светятся в его глубоком лоне,

Как яхонтом блистающие звезды.

Картиной миловидною любуясь,

Я в тихое унынье погружаюсь,

И на меня таинственно повеет

Какой–то запах милой старины;

Подъятые неведомою силой

С глубокого, таинственного дна,

В душе моей воспоминанья–волны

Потоком свежим блещут и бегут;

И проблески минувших светлых дней

По лону памяти моей уснувшей

Скользят – и в ней виденья пробуждают.

Так в глубине небес, порою летней,

Когда потухнет ярко–знойный день,

Средь тьмы ночной зарница затрепещет,

И вздрогнет тьма, обрызганная блеском.

Таинственно во мне и предо мной

Минувшее слилося с настоящим;

И вижу ли иль только вспоминаю,

И чувством ли иль памятью живу,

В моем немом и сладком обаяньи

Отчета дать себе я не могу.

Мне кажется, что по тропинке этой

Не в первый раз брожу, что я когда–то

Играл на ней младенцем беззаботным,

Что юношей, тревог сердечных полным,

Влачил по ней тоскующие думы,

Незрелые и темные желанья,

И радости, и слезы, и мечты.

Передо мной не та же ль жатва зрела?

Не так же ли волнами золотыми

Она кругом, как море, трепетала,

И, яхонтом блистающие звезды,

Не те же ли светлели мне цветы?

О, как любовь моя неистощима,

Как неизменно свежи, вечно новы

Дары твои, всещедрая природа!

В их роскоши, в их неге, в изобильи

Нет бедственной отравы пресыщенья,

И на одном твоем цветущем лоне

Не старится и чувством не хладеет

С днем каждым увядающий печально,

К утратам присужденный человек.

Едва к тебе с любовью прикоснешься,

И свежесть первобытных впечатлений

По чувствам очерствевшим разольется,

И мягкостью и теплотою прежней

Разнежится унылая душа.

Сердечные преданья в нас не гаснут, –

Как на небе приметно иль незримо

Неугасимою красою звезды

Равно горят и в вёдро и в ненастье,

Так и в душе преданья в нас не гаснут;

Но облака житейских непогод

От наших чувств их застилают мраком,

И только в ясные минуты жизни,

Когда светло и тихо на душе,

Знакомые и милые виденья

На дне ее отыскиваем мы.

И предо мной разодралась завеса,

Скрывавшая минувшего картину,

И все во мне воскресло вместе с нею,

И все внезапно в жизни и в природе

Знакомое значенье обрело.

И светлый день, купающийся мирно

В прозрачной влаге воздуха и неба,

И с тесною своей тропинкой жатва,

И в стороне младой сосновой рощей

Увенчанный пригорок – есть на всё

В душе моей сочувствие и отзыв;

И радостно, в избытке чувств и жизни,

Я упиваюсь воздухом и солнцем

И с жадностью младенческой кидаюсь

На яркие и пестрые цветы.

Но этими цветами, как бывало,

Не стану я уж ныне украшать

Алтарь моих сердечных поклонений,

Из них венки не соплету кумирам

Моей мечты слепой и суеверной,

Не обовью роскошным их убором

Веселой чаши дружеского пира:

Мои пиры давно осиротели,

И недопитые бокалы грустно

Стоят и ждут гостей уж безвозвратных.

Нет, ныне я с смиренным умиленьем

Вас принесу, любимые цветы,

На тихие могилы милых ближних,

Вас посвящу с признательною думой

Минувшему и памяти о нем.

Вот редкие и тайные минуты,

Когда светло и тихо на душе,

И милые, желанные виденья

Из сумраков вечерних восстают.

 

1819

 

Устав в столовой

 

В столовой нет отлик местам.

Как повар твой ни будь искусен,

Когда сажаешь по чинам,

Обед твой лакомый невкусен.

Равно что верх стола, что низ,

Нет старшинства у гастронома:

Куда попал, тут и садись,

Я и в гостях хочу быть дома.

 

Простор локтям: от тесноты

Не рад и лучшему я блюду;

Чем дале был от красоты,

Тем ближе к ней я после буду.

К чему огромный ряд прикрас

И блюда расставлять узором?

За стол сажусь я не для глаз

И сыт желаю быть не взором.

 

Спаси нас, боже, за столом

От хлопотливого соседа:

Он потчеваньем, как ножом,

Пристанет к горлу в час обеда.

Не в пору друг тошней врага!

Пусть каждый о себе хлопочет

И, сам свой барин и слуга,

По воле пьет и ест как хочет.

 

Мне жалок пьяница-хвастун,

Который пьет не для забавы:

Какой он чести ждет, шалун?

Одно бесславье пить из славы.

На ум и взоры ляжет тьма,

Когда напьешься без оглядки, -

Вино пусть нам придаст ума,

А не мутит его остатки.

 

Веселью будет череда;

Но пусть и в самом упоенье

Рассудка легкая узда

Дает веселью направленье.

Порядок есть душа всего!

Бог пиршеств по уставу правит;

Толстой, верховный жрец его,

На путь нас истинный наставит:

 

Гостеприимство - без чинов,

Разнообразность - в разговорах,

В рассказах - бережливость слов,

Холоднокровье - в жарких спорах,

Без умничанья - простота,

Веселость - дух свободы трезвой,

Без едкой желчи - острота,

Без шутовства - соль шутки резвой.

 

1817

 

Ухаб

 

Над кем судьбина не шутила,

И кто проказ ее не раб?

Слепая приговор скрепила -

И с бала я попал в ухаб!

 

В ухабе сидя, как в берлоге,

Я на досуге рассуждал

И в свете, как и на дороге,

Ухабов много насчитал.

 

Ухабист путь к столице счастья,

Но случай будь на облучке -

Ни ям не бойся, ни ненастья!

Засни - проснешься, сон в руке!

 

Тебя до места, друг убогий,

Достоинство не довезет:

Наедет случай - и с дороги

Как раз в ухаб тебя столкнет.

 

Чем груза более в поклаже,

Чем выше ход твоих саней,

Тем путь опасней! Яма та же

В смиренных розвальнях сносней!

 

Рифмач! Когда в тебе есть совесть,

В чужие сани не садись:

Ты Фаэтона вспомни повесть

И сесть в ухаб поберегись!

 

Иной по Липецкому тракту

Доехать к Талии хотел,

Но с первого он сбился акту,

В ухаб попался и - засел.

 

1818

 

Федору Ивановичу Тютчеву

 

Ты светлая звезда таинственного мира,

Куда я возношусь из тесноты земной,

Где ждет меня тобой настроенная лира,

Где ждут меня мечты, согретые тобой.

 

Ты облако мое, которым день мой мрачен,

Когда задумчиво я мыслю о тебе,

Иль измеряю путь, который нам назначен,

И где судьба моя чужда твоей судьбе.

 

Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет,

Когда на западе заботливого дня

Мой отдыхает ум и сердце вечереет,

И тени смертные снисходят на меня.

 

1864

 

Ферней

 

Гляжу на картины живой панорамы.

И чудный рисунок и чудные рамы!

Не знаешь - что горы, не знаешь - что тучи;

Но те и другие красою могучей

Вдали громоздятся по скатам небес.

 

Великий художник и зодчий великой

Дал жизнь сей природе, красивой и дикой,

Вот радуга пышно сквозь тучи блеснула,

Широко полнеба она обогнула

И в горы краями дуги уперлась.

 

Любуюсь красою воздушной сей арки:

Как свежие краски прозрачны и ярки!

Как резко и нежно слились их оттенки!

А горы и тучи, как зданья простенки,

За аркой чернеют в глубокой дали.

 

На ум мне приходит владелец Фернея:

По праву победы он, веком владея,

Спасаясь под тенью спокойного крова,

Владычеством мысли, владычеством слова,

Царь, волхв и отшельник, господствовал здесь.

 

Но внешнего мира волненья и грозы,

Но суетной славы цветы и занозы,

Всю мелочь, всю горечь житейской тревоги,

Талантом богатый, покорством убогий,

С собой перенес он в свой тихий приют.

 

И, на горы глядя, спускался он ниже:

Он думал о свете, о шумном Париже;

Карая пороки, ласкал он соблазны;

Царь мысли, жрец мысли, свой скипетр алмазный,

Венец свой нечестьем позорил и он.

 

Паря и блуждая, уча и мороча,

То мудрым глаголом гремя иль пророча,

То злобной насмешкой вражды и коварства,

Он, падший изгнанник небесного царства,

В сосуд свой священный отраву вливал.

 

Страстей возжигатель, сам в рабстве у страсти,

Не мог покориться мирительной власти

Природы бесстрастной, разумно-спокойной,

С такою любовью и роскошью стройной

Пред ним расточавшей богатства свои.

 

Не слушал он гласа ее вдохновений:

И дня лучезарность, и сумрака тени,

Природы зерцала, природы престолы,

Озера и горы, дубравы и долы -

Всё мертвою буквой немело пред ним.

 

И, Ньютона хладным умом толкователь,

Всех таинств созданья надменный искатель,

С наставником мудрым душой умиленной

Не падал с любовью пред богом вселенной,

Творца он в творенье не мог возлюбить.

 

А был он сподвижник великого дела:

Божественной искрой в нем грудь пламенела;

Но дикие бури в груди бушевали,

Но гордость и страсти в пожар раздували

Ту искру, в которой таилась любовь.

 

Но бросить ли камень в твой пепел остылый,

Боец, в битвах века растративший силы?

О нет, не укором, а скорбью глубокой

О немощах наших и в доле высокой

Я, грешника славы, тебя помяну!

 

1859

 

Флоренция

 

Ты знаешь край! Там льется Арно,

Лобзая темные сады;

Там солнце вечно лучезарно

И рдеют золотом плоды.

Там лавр и мирт благоуханный

Лелеет вечная весна,

Там город Флоры соимянный

И баснословный, как она.

 

Край чудный! Он цветет и блещет

Красой природы и искусств,

Там мрамор мыслит и трепещет,

В картине дышит пламень чувств.

Там речь - поэзии напевы,

Я с упоеньем им внимал;

Но ничего там русской девы

Я упоительней не знал.

 

Она, и стройностью красивой,

И яркой белизной лица,

Была соперницей счастливой

Созданий хитрого резца.

Какова на свою Психею

При ней с досадой бы смотрел,

И мрамор девственный пред нею,

Стыдясь, завистливо тускнел.

 

На белом мраморе паросском

Ее чела, венцом из кос,

Переливалась черным лоском

Густая прядь густых волос.

И черным пламенем горела

Очей пылающая ночь;

И южным зноем пламенела

Младая северная дочь.

 

1834

 

Хавронья

 

Свинья в театр когда-то затесалась

И хрюкает себе - кому хвалу,

Кому хулу.

Не за свое взялась, хавронья; ты зазналась.

Театр не по тебе - ты знай свой задний двор,

Где, не жалея рыла,

Ты с наслажденьем перерыла

Навоз и сор.

Какой ты знаешь толк в искусстве, в песнопеньях?

Ушам твоим понять их не дано;

В твоих заметках и сужденьях

И брань и похвала - всё хрюканье одно.

В роскошный тот цветник, где в изобилье милом

По вкусам и глазам разбросаны цветы,

Незваная, с своим поганым рылом

Не суйся ты.

И в розе прелесть есть, и прелесть есть в лилее, -

Та яркостью берет, а эта чистотой.

Соперницы ль они? Одна ль другой милее?

Нет нужды! Радуйтесь и тою и другой.

Но мой совет цветам: гнать от себя хавронью

И хрюканьем ее себя не обольщать;

Она лишь может их обдать своею вонью

И грязною своей щетиной замарать.

 

Хандра

 

Сердца томная забота,

Безымянная печаль!

Я невольно жду чего-то,

Мне чего-то смутно жаль.

 

Не хочу и не умею

Я развлечь свою хандру:

Я хандру свою лелею,

Как любви своей сестру.

 

Ей предавшись с сладострастьем,

Благодарно помню я,

Что сироткой под ненастьем

Разрослась любовь моя;

 

Дочь туманного созвездья,

Красных дней и ей не знать,

Ни сочувствий, ни возмездья

Бесталанной не видать.

 

Дети тайны и смиренья,

Гости сердца моего

Остаются без призренья

И не просят ничего.

 

Жертвы милого недуга,

Им знакомого давно,

Берегут они друг друга

И горюют заодно.

 

Их никто не приголубит,

Их ничто не исцелит...

Поглядишь: хандра все любит,

А любовь всегда хандрит.

 

Характеристика

 

Недаром, мимо всех живых и мертвецов,

Он русским гением пожалован в Париже:

Отделкой языка, сказать и я готов,

Он к Сумарокову из всех новейших ближе,

А творчеством, огнем и полнотой стихов

Он разве малым чем Хераскова пожиже.

 

1826

 

Царскосельский сад зимою

 

1

 

С улыбкою оледенелой

Сошла небес суровых дочь,

И над землей сребристо-белой

Белеет северная ночь.

 

Давно ль здесь пестротою чудной

Сапфир, рубин и бирюза

Сливались с тенью изумрудной,

Чаруя жадные глаза?

 

Зимы покров однообразный

Везде сменил наряд цветной,

Окован сад броней алмазной

Рукой волшебницы седой.

 

В дому семьи осиротелой,

Куда внезапно смерть вошла,

Задернуты завесой белой

С златою рамой зеркала.

 

Так снежной скатертью печальной

Покрыты и объяты сном

И озеро с волной зерцальной,

И луг с цветным своим ковром.

 

Природа в узах власти гневной,

С смертельной белизной в лице,

Спит заколдованной царевной

В своем серебряном дворце.

 

2

 

Но и природы опочившей

Люблю я сон и тишину:

Есть прелесть в ней, и пережившей

Свою прекрасную весну.

 

Есть жизнь и в сей немой картине,

И живописен самый мрак:

Деревьям почерневшим иней

Дал чудный образ, чудный лак.

 

Обрызгал их холодным блеском

Своих граненых хрусталей,

Он вьется ярким арабеском

Вдоль обезлиственных ветвей.

 

Твой Бенвенуто, о Россия,

Наш доморощенный мороз

Вплетает звезды ледяные

В венки пушисто-снежных роз.

 

Кует он дивные изделья

Зиме, зазнобушке своей,

И наряжает в ожерелья

Он шею, мрамора белей.

 

3

 

Когда наступит вечер длинный,

Объятый таинством немым,

Иду один я в сад пустынный

Бродить с раздумием своим.

 

И много призрачных видений

И фантастических картин

Мелькают, вынырнув из тени

Иль соскочив с лесных вершин.

 

Они сшибаются друг с другом

И, налетев со всех сторон,

То нежат лаской, то испугом

Тревожат мыслей чуткий сон.

 

А между тем во тьме безбрежной

Оцепенело всё кругом,

В волшебном царстве ночи снежной,

В саду, обросшем серебром.

 

Но в этой тишине глубокой,

Питающей дремоту дум,

Местами слышен одинокой

Переливающийся шум.

 

Под хладной снежной пеленою

Тень жизни внутренней слышна,

И, с камней падая, с волною

Перекликается волна.

 

1861

 

Цветы

 

Спешите в мой прохладный сад,

Поклонники прелестной Флоры!

Здесь всюду манит ваши взоры

Ее блистающий наряд.

 

Спешите красною весной

Набрать цветов как можно боле:

Усей цветами жизни поле! -

Вот мудрости совет благой.

 

По вкусам, лицам и годам

Цветы в саду своем имею;

Невинности даю лилею,

Мак сонный - приторным мужьям,

 

Душистый ландыш полевой -

 

Друзьям смиренным Лизы бедной,

Нарцис несчастливый и бледный -

Красавцам, занятым собой.

 

В тени фиалка, притаясь,

Зовет к себе талант безвестный;

Любовник встретит мирт прелестный,

Спесь барскую надутый князь.

 

Дарю иную госпожу

Пучком увядших пустоцветов,

Дурманом многих из поэтов,

А божьим деревом ханжу.

 

К льстецам, прислужникам двора,

Несу подсолнечник с поклоном;

К временщику иду с пионом,

Который был в цвету вчера;

 

Злых вестовщиц и болтунов

Я колокольчиком встречаю;

В тени от взоров сокрываю

Для милой розу без шипов.

 

1817

 

Человек и мотылек

 

Над мотыльком смеялся человек.

«Гость утренний! по чести, ты мне жалок! -

Он говорит. - Мгновенье - вот твой век!

И мотыльку могила - куст фиалок».

За годом год торопится вослед,

И старику отсчитано сто лет.

Час смерти бьет! Старик на смертном ложе,

Вздохнув, сказал: «И век - мгновенье тоже!»

 

Черные очи

 

Твоя подстреленная птица

Так звучно–жалобно поет,

Нам так сочувственно певица

Свою тоску передает,

 

Что вчуже нас печаль волнует,

Что, песню скорби возлюбя,

В нас сердце, вторя ей, тоскует

И плачет, словно за себя.

 

Поэт, на язвы злополучья

Ты льешь свой внутренний елей.

И слезы перлами созвучья

Струятся из души твоей.

 

1828

 

Черта местности

 

Прочесть ли вам любовное посланье?

«Рад слушать вас!» - Прошу советов я!

_Дом, где сидит владычица моя_!

«Позвольте мне вам сделать замечанье:

Я б не сказал - сидит, да уж и дом,

Мне кажется, не ладит со стихом.

Не лучше ли: живет иль обитает

И дом сменить на храм или чертог?

Любовь во храм и хату претворяет,

К тому ж к стихам идет высокий слог!»

Так, спесь и мне наречья муз знакома;

Но здесь в стихе есть местная черта:

Несчастная младая красота

Сидит в стенах смирительного дома!

 

Что пользы, - говорит расчетливый Свиньин...

 

«Что пользы, - говорит расчетливый Свиньин, -

Нам кланяться развалинам бесплодным

Пальмиры древней иль Афин?

Нет, лучше в Грузино пойду путем доходным:

Там, кланяясь, могу я выкланяться в чин.

Оставим славы дым поэтам сумасбродным:

Я не поэт, я дворянин».

 

1818

 

Чтоб полный смысл разбить в творениях певца...

 

Чтоб полный смысл разбить в творениях певца,

Поодиначке в нем ты стих коварно удишь;

В бессмыслице ж своей тогда уверен будешь,

Когда прочтешь себя с начала до конца.

 

1819

 

Чуден блеск живой картины:...

 

Чуден блеск живой картины:

Ярко лоснятся вершины,

Словно злато на огне;

Снег на них под солнцем рдеет,

Тонкий пар, струясь, алеет

И дымится в вышине.

 

Окаймившись горной цепью,

Озеро стеклянной степью

Бездыханно разлилось,

И плитами светозарно,

То багряно, то янтарно,

Раскалилось и зажглось.

 

Кто бы в слово, в образ чистый

Смело мог сей блеск струистый,

Жизнь и свежесть зачерпнуть?

Разве кистью - Айвазовский,

Разве б мог один Жуковский

В свой прозрачный стих вдохнуть.

 

1855

 

Шутка

 

Графиня! То-то на просторе

Изъездили вы белый свет;

Знакомы суша вам и море,

Как бальный лаковый паркет.

Вы с вихрями вальсировали

По рытвинам валов морских,

Когда вам бури бал давали

Под вой оркестров громовых.

 

Вы были в мире иноземцев,

В столпосмешенье языков,

И в царстве белокурых немцев

С оттенкой рыжих париков.

Вы были там, где вечный кнастер

Коптит умы и небеса

И каждый собеседник мастер

Отмалчиваться три часа.

 

Теперь вы человек ученый

И многое могли узнать;

Позвольте ж по причине оной

Два-три вопроса вам задать:

Скажите, в цветниках природы,

Где ваша странствует звезда,

Скажите - вкусны ль бутерброды

И благовонна ль резеда?

 

В той стороне, где Вертер жаркой,

И не один, найдется вновь,

Где между пивом и сигаркой

И бродит и горит любовь,

Скажите - многих ли баронов,

Князей с землей и без земли,

Немецких фофонов и фонов

По-русски вы с ума свели?

 

Стыдясь и глядя исподлобья,

Скажите прямо, в простоте -

Нашли ли где хоть тень подобья

Вы вашей русской красоте?

Я из берлоги вон ни пяди,

Не то что вы! Я домосед;

Так просветите, бога ради,

И дайте весть про белый свет.

 

Эпизодический отрывок из путешествия в стихах первый отдых Вздыхалова

 

«Устал! Странноприимцы боги!

Я вам сейчас стишки скажу.

Едва мои виляют ноги,

Едва лорнетку я держу,

И, уши опустя, _Бижу_,

Товарищ мой в сиротской доле,

Как я, бежать не может боле,

И _отдых в пользу_ я читал,

Я три версты уж отпор хал;

Мне, право, отдохнуть не стыдно,

К тому ж и подлинник мой, видно,

Стерн точно так же отдыхал.

Так! Сесть мне можно без ошибки

Под ароматный зонтик липки,

Пленясь красой картинных мест».

Желудок между тем нескромный

Ему журчит укорой томной,

Что Йорик ел, а он не ест.

И, кое-как собравшись с силой,

Побрел он поступью унылой

К избушке, в нескольких шагах

Пред ним мелькающей в кустах;

И силится в уме усталом,

Свершая медленно свой путь,

Хотя экспромтом-мадригалом

Спросить поесть чего-нибудь,

Чтоб жизнь придать натуре тощей

Иль заморить, сказавши проще,

В пустом желудке червяка.

Он весь в экспромте был. Пока

К нему навстречу из лачужки

Выходит баба; ожил он!

На милый идеал пастушки

Лорнет наводит Селадон,

Платок свой алый расправляет,

Вздыхает раз, вздыхает два,

И к ней, кобенясь, обращает

Он следующие слова:

«Приветствую мольбой стократной

Гебею здешней стороны!

Твой обещает взор приятный

Гостеприимство старины.

В руке твоей, с нагорным снегом,

С лилеей равной белизны,

Я, утомленный дальним бегом,

Приемлю радостей залог;

Я истощился, изнемог.

Как, подходя к речному устью,

Томимый зноем пилигрим

Не верит и глазам своим,

Так я, и голодом и грустью

Томимый, подхожу к тебе.

Внемли страдальческой мольбе,

Как внемлешь ты сердечной клятве,

Когда твой юный друг на жатве

Любить тебя клянется вновь!

Клянусь: и я любить умею,

Но натощак что за любовь?

Май щедрый пестует лилею

И кормит бабочек семью,

Ты призри бабочку свою!

Молю Цереру-Киферею:

Моим будь щедрым Маем ты,

Не Декабрем скупым и льдистым!

И с сердцем и желудком чистым

Стою пред взором красоты.

Немного мне для пищи нужно:

Я из числа эфирных лиц.

Ты снисходительно и дружно

Изжарь мне пару голубиц,

Одних примет с тобой и масти,

Да канареечных яиц

Мне всмятку изготовь отчасти;

И каплей, в честь твоей красе,

Запью _чувствительного спирта_,

Настойки в утренней росе

Из _глаз анютиных_ и мирта».

Но между тем как стих к стиху

В жару голодного запала

Он подбирал, как шелуху,

Или у музы на духу

Грехи для нежного журнала,

Иль нашему герою в лад

Я подобрать в сравненье рад

Еще вернее рукоделье -

Как буску к буске в ожерелье,

Иль легкий пух на марабу,

Который ветерок целует,

Колыша на девичьем лбу, -

Он и не видит и не чует,

Что перед ним нет никого

И что Гебея тихомолком,

Не понимая речи толком,

В избу укрылась от него.

Он, с воркованьем и приветом,

Стучал напрасно в ворота:

Ему мяуканье ответом

В окно смотрящего кота.

Такой прием ему не новость:

У журналистов он не раз

Людей испытывал суровость,

Когда носил им напоказ

Экспромтов дюжинный запас.

И что ж? Читал себе и музе

На запертых дверях отказ!

С смиренной мудростью в союзе,

И бед и опытов сестрой,

Он и теперь прямой герой!

Судьбе властительной послушно

Он съел свой гриб великодушно

И молча на _Бижу_ взглянул.

То есть ведь речью фигуральной

Я здесь про гриб упомянул,

А то в судьбе своей печальной

И за единый гриб буквальный

Поэт бы с радости вспрыгнул.

И от избы бесчеловечной,

Где он Бавкиды не нашел,

С тоской и пустотой сердечной

Он прочь задумчиво побрел;

Шатался, медленно кружился

И наземь тихо повалился,

Как жидкая под ветром ель;

И тут, по воле и неволе,

Перебирая травку в поле,

С разглядкой стал щипать щавель.

 

1811

 

Эпитафия

 

Российский Диоген лежит под сею кочкой:

Тот в бочке прожил век, а наш свой прожил с бочкой.

 

Эпитафия себе заживо

 

Южные звезды! Черные очи!

Неба чужого огни!

Вас ли встречают взоры мои

На небе хладном бледной полночи?

 

Юга созвездье! Сердца зенит!

Сердце, любуяся вами,

Южною негой, южными снами

Бьется, томится, кипит.

 

Тайным восторгом сердце объято,

В вашем сгорая огне;

Звуков Петрарки, песней Торквато

Ищешь в немой глубине.

 

Тщетны порывы! Глухи напевы!

В сердце нет песней, увы!

Южные очи северной девы,

Нежных и страстных, как вы!

 

1871

 

Я пережил

 

Я пережил и многое, и многих,

И многому изведал цену я;

Теперь влачусь в одних пределах строгих

Известного размера бытия.

Мой горизонт и сумрачен, и близок,

И с каждым днем всё ближе и темней;

Усталых дум моих полет стал низок,

И мир души безлюдней и бедней.

Не заношусь вперед мечтою жадной,

Надежды глас замолк - и на пути,

Протоптанном действительностью хладной,

Уж новых мне следов не провести.

Как ни тяжел мне был мой век суровый,

Хоть житницы моей запас и мал,

Но ждать ли мне безумно жатвы новой,

Когда уж снег из зимних туч напал?

По бороздам серпом пожатой пашни

Найдешь еще, быть может, жизни след;

Во мне найдешь, быть может, след вчерашний,

Но ничего уж завтрашнего нет.

Жизнь разочлась со мной; она не в силах

Мне то отдать, что у меня взяла

И что земля в глухих своих могилах

Безжалостно навеки погребла.

 

1837

 

Я Петербурга не люблю,...

 

Я Петербурга не люблю,

Но вас с трудом я покидаю,

Друзья, с которыми гуляю

И, так сказать, немножко, пью.

 

Я Петербурга не люблю,

Но в вас не вижу Петербурга

И Шкурина, Невы Ликурга,

Я в вас следов не признаю.

 

Я Петербурга не люблю,

Здесь жизнь на вахтпарад похожа,

И жизнь натянута, как кожа

На барабане...

 

1828

 

Язык и зубы

 

Один султан пенял седому визирю,

Что твердой стойкости он не имел во нраве.

«За недостаток сей судьбу благодарю!

Им удержался я и в почести, и в славе, -

Сказал визирь ему, - и при дворе твоем

Средь частых перемен он был моим щитом.

Мне шестьдесят пять лет, - прибавил он

с улыбкой, -»

Из твердых тех зубов, которые имел,

Ты видишь - редкий уцелел;

Но все их пережил один язык мой гибкой».

 

Язык отцов - тот устарелый храм;...

 

Язык отцов - тот устарелый храм;

Карамзина сравним с отважным зодчим;

С семьей же сов, друзья, и с прочим, прочим,

Кого и что сравнить - оставлю вам.

 

1818