Николай Тихонов

Николай Тихонов

Все стихи Николая Тихонова

  • Базара пустынные камни...
  • Баллада о гвоздях
  • Баллада о синем пакете
  • Берлин 9 мая
  • В Ла-Манше
  • Великим океаном нашей жизни
  • Вокзалы, всё вокзалы — ожиданья
  • Вот птица – нет ее свежей
  • Гулливер играет в карты
  • Даль полевая, как при Калите
  • Дезертир
  • Длинный путь. Он много крови выпил
  • Дождь
  • Другу
  • Женщина в дверях стояла
  • За городом
  • Зеебрюгге
  • Земля
  • Земляки встречаются в Мадрасе
  • И встанет день, как дым, стеной
  • И мох и треск в гербах седых
  • И сказал женщине суд:
  • Инд
  • Искатели воды
  • Как след весла, от берега ушедший
  • Киров с нами
  • Когда людям советским в их мирном сне
  • Когда разводят мосты
  • Когда уйду – совсем согнется мать
  • Колымага
  • Котелок меня по боку хлопал
  • Красные на Араксе
  • Крутили мельниц диких жернова
  • Крутой тропою – не ленись
  • Ленинград
  • Листопад
  • Мне кажется, что я встречался с ним
  • Могила красноармейцев
  • Мой город так помолодел
  • Мы разучились нищим подавать
  • На могиле матери
  • Над зеленою гимнастеркой
  • Наш век пройдет. Откроются архивы
  • Не заглушить, не вытоптать года
  • Никаких не желаю иллюзий взамен
  • Ночной праздник в Алла-Верды
  • Ночь
  • Ночь президента
  • О России
  • Огонь, веревка, пуля и топор
  • Опять стою на мартовской поляне
  • Перекоп
  • Перекресток утопий
  • Переулок кота-рыболова
  • Песня об отпускном солдате
  • Повсюду раннее утро
  • Под сосен снежным серебром
  • Поиски героя
  • Полюбила меня не любовью
  • Посмотри на ненужные доски
  • Праздничный, веселый, бесноватый...
  • Прибой стиха идет волне вослед...
  • Привал инвалидов мировой войны
  • Пушка
  • Равновесие
  • Радуга в Сагурамо
  • Рубашка
  • Руки сборщицы чая
  • Сага о журналисте
  • Сами
  • Сентябрь
  • Советский флаг
  • Стих может заболеть
  • Сто лет назад еще встречались...
  • Стрельба за нами будто рубят...
  • Там генцианы синие в лугах
  • Ты не думай о том, как тоскую я в городе зимнем
  • У меня была шашка, красавица станом...
  • У моря
  • Финский праздник
  • Хоровод в Сульдуси
  • Хотел я ветер ранить колуном
  • Хочу, чтоб стих был тонок, словно шелк
  • Цинандали
  • Я люблю тебя той — без прически
  • Я – одержимый дикарь, я гол

Базара пустынные камни...

 

Базара пустынные камни,

Дома, где отчаянье спит,

На окнах дубовые ставни

Глядят в безысходность ракит.

Все вымерло в улицах малых,

Как будто их мрак откупил,

Как будто чума пировала

И пеплом засыпала пир.

Товарищ ругался беззлобно,

Свистал я, чтоб ночь превозмочь,

Но были мы вкованы оба

В совсем неподвижную ночь.

И вдруг эскадронов в разбеге

Донесся чеканеный гул,

И мертвый солдат на телеге

Тяжелой рукой шевельнул.

 

1930

 

Баллада о гвоздях

 

Спокойно трубку докурил до конца,

Спокойно улыбку стер с лица.

 

«Команда, во фронт! Офицеры, вперед!»

Сухими шагами командир идет.

 

И слова равняются в полный рост:

«С якоря в восемь. Курс – ост.

 

У кого жена, брат –

Пишите, мы не придем назад.

 

Зато будет знатный кегельбан».

И старший в ответ: «Есть, капитан!»

 

А самый дерзкий и молодой

Смотрел на солнце над водой.

 

«Не все ли равно, – сказал он, – где?

Еще спокойней лежать в воде».

 

Адмиральским ушам простукал рассвет:

«Приказ исполнен. Спасенных нет».

 

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей.

 

Между 1919 и 1922

 

 

Баллада о синем пакете

 

Локти резали ветер, за полем – лог,

Человек добежал, почернел, лег.

 

Лег у огня, прохрипел: «Коня!»

И стало холодно у огня.

 

А конь ударил, закусил мундштук,

Четыре копыта и пара рук.

 

Озеро – в озеро, в карьер луга.

Небо согнулось, как дуга.

 

Как телеграмма, летит земля,

Ровным звоном звенят поля,

 

Но не птица сердце коня – не весы,

Оно заводится на часы.

 

Два шага – прыжок, и шаг хромал,

Человек один пришел на вокзал,

 

Он дышал, как дырявый мешок.

Вокзал сказал ему: «Хорошо».

 

«Хорошо», – прошумел ему паровоз

И синий пакет на север повез.

 

Повез, раскачиваясь на весу,

Колесо к колесу – колесо к колесу,

 

Шестьдесят верст, семьдесят верст,

На семьдесят третьей – река и мост,

 

Динамит и бикфордов шнур – его брат,

И вагон за вагоном в ад летят.

 

Капуста, подсолнечник, шпалы, пост,

Комендант прост и пакет прост.

 

А летчик упрям и на четверть пьян,

И зеленою кровью пьян биплан.

 

Ударило в небо четыре крыла,

И мгла зашаталась, и мгла поплыла.

 

Ни прожектора, ни луны,

Ни шороха поля, ни шума волны.

 

От плеч уж отваливается голова,

Тула мелькнула – плывет Москва.

 

Но рули заснули на лету,

И руль высоты проспал высоту.

 

С размаху земля навстречу бьет,

Путая ноги, сбегался народ.

 

Сказал с землею набитым ртом:

«Сначала пакет – нога потом».

 

Улицы пусты – тиха Москва,

Город просыпается едва–едва.

 

И Кремль еще спит, как старший брат,

Но люди в Кремле никогда не спят.

 

Письмо в грязи и в крови запеклось,

И человек разорвал его вкось.

 

Прочел – о френч руки обтер,

Скомкал и бросил за ковер:

 

«Оно опоздало на полчаса,

Не нужно – я все уже знаю сам».

 

1922

 

Берлин 9 мая

 

Дома здесь двадцать лет назад

В огне и грохоте кипели,

И шли бойцы сквозь этот ад

Неотразимо — к высшей цели.

 

И вдруг над яростью атак,

Последним, исступленным бредом –

Не красный над рейхстагом флаг,

А солнце красное Победы!

 

Здесь был окончен долгий путь,

Сюда пришли мы за расплатой —

И Гитлер не посмел взглянуть

В лицо советскому солдату...

 

...И вновь покой на тихих лицах,

Берлин встречать весну готов,

Не пепел — теплый дождь струится

На цвет сияющих садов.

 

О мире люди говорят,

Горит воспоминаний пламя,

Пусть злобные глаза следят

Из ночи западной за нами.

 

И пусть в двадцатую весну

Народы слышат наше слово:

Здесь, где добили мы войну,

Мы не дадим родиться новой!

 

1945–1965

 


Поэтическая викторина

В Ла–Манше

 

Мы чинно ползем

По белесому скату,

Вот это Ла–Маншем

Зовут небогато.

 

Костистый чиновник —

Канадская ель —

Сосет безусловно

Не первый коктейль.

 

Сидит, проверяя

Потом паспорта,

Но вермута раем

Душа налита.

 

По службе ж до гроба

Ему не везет,

Сидит он сурово

И когти грызет.

 

Влюбленных наречье

На палубе рядом,

И чайки навстречу им

Диким парадом.

 

Влюбленные знают,

Терзаясь у борта,

Что ночь поджидает их

С кольтом потертым.

 

И в ярость одетый

Джентльмен круто

Швыряет газету,

Уходит в каюту.

 

Ложится, стеная,

Хрипит на полмира,

И жаба грудная

Здесь душит банкира.

 

Шпион одинокий

Жрет ростбиф горячий,

И с шулером в покер

Схватился приказчик.

 

Высоко над ними

Глаза капитана,

Что были стальными,

Туманятся странно.

 

Здесь место, что мучит

Не мелью худою,

Здесь сын его лучший

Лежит под водою.

 

Лежит на обломках

В подводных полянах,

Глядят, как в потемках,

Глаза капитана.

 

В день раза он по три

Идет здесь, тоскуя,

И смотрит и смотрит

В пучину морскую.

 

* * *

 

Великим океаном нашей жизни

Сейчас плывем к тем дальним берегам,

Что назовем землею коммунизма...

Наш долгий путь закончим только там.

 

На меньшее мы в мире не согласны,

И что бы нам ни встало на пути,

Что сами мы предотвратить не властны, –

Но мы дойдем — нам суждено дойти.

 

О, если б взрывы ядерные стихли,

Войны холодной вдаль ушел туман,

О, если бы могли назвать мы Тихим

Несущий нас Великий океан.

 

Мы помним, как увидели японцы

И как рыбак в смятенье закричал:

— На западе встает впервые солнце!—

Но то лишь взрыв, несущий смерть, вставал.

 

Что б ни было — за нас земные сроки,

И каждый день весь род людской следит,

Как солнце жизни всходит на востоке,

Пусть солнце смерти с запада грозит!

 

Мы доплывем — и берег счастья встанет,

И каждому тот берег будет дан,

И каждый даст ему свое названье,

Восславив жизни синий океан!

 

1963

 

* * *

 

Вокзалы, всё вокзалы — ожиданья,

Здесь паровозы, полные страданья,

Горят, изнемогая на глазах,

В дыму шагают, пятятся назад.

Возможно то: здесь с человека взыскан

С такой тоской весь старый долг судьбе.

О, пустяки, не обращай вниманья,

О, как давно мы получали письма,

О, как давно, о горесть, о тебе!

 

1937–1940

 

* * *

 

Вот птица – нет ее свежей –

Оттенков пепельного дыма, –

Породы башенных стрижей,

Чья быстрота неповторима.

 

Летит, нигде не отдохнув,

От тростников Египта пресных

До Гельголанда – ночь одну –

До стен, как мужество, отвесных.

 

Уж небо стало зеленей.

Она зарей уже умылась,

И, окантован, перед ней

Могучей пеной остров вырос.

 

Но там, где серого гнезда

Комок однажды прилепился,

Бьет время, волны разнуздав,

Осколки рухнувшего мыса.

 

И плачет птица, огорчив

Весельем залитые мели,

Как будто ночь еще кричит

В ее худом и темном теле.

 

Так, европеец, удалясь

От той земли, что звалась детством,

Ты вспомнишь вдруг былую связь

И чувств потерянных соседство.

 

Преодолев и ночь и дождь

Крылом свистящим, в летной славе,

Ты прилетишь – и ты найдешь

Совсем не то, что ты оставил.

 

1935

 

Гулливер играет в карты

 

В глазах Гулливера азарта нагар,

Коньяка и сигар лиловые путы, –

В ручонки зажав коллекции карт,

Сидят перед ним лилипуты.

 

Пока банкомет разевает зев,

Крапленой колодой сгибая тело,

Вершковые люди, манжеты надев,

Воруют из банка мелочь.

 

Зависть колет их поясницы,

Но счастьем Гулливер увенчан –

В кармане, прически помяв, толпится

Десяток выигранных женщин.

 

Что с ними делать, если у каждой

Тело – как пуха комок,

А в выигранном доме нет комнаты даже

Такой, чтобы вбросить сапог?

 

Тут счастье с колоды снимает кулак,

Оскал Гулливера, синея, худеет,

Лакеи в бокалы качают коньяк,

На лифтах лакеи вздымают индеек,

 

Досадой наполнив жилы круто,

Он – гордый – щелкает бранью гостей,

Но дом отбегает назад к лилипутам,

От женщин карман пустеет.

 

Тогда, осатанев от винного пыла,

Сдувая азарта лиловый нагар,

Встает, занося под небо затылок:

«Опять плутовать, мелюзга!»

 

И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся

Дрянной, мелконогой земли шулера,

Шагнув через город, уходит шататься,

Чтоб завтра вернуться и вновь проиграть.

 

1926

 

 

* * *

 

Даль полевая, как при Калите,

Унылая, осенняя, нагая,

Леса в зеленой хвойной темноте

Стоят, покой земли оберегая.

 

И облака проходят тяжело,

Отражены в озерной древней чаше,

И ворон тянет тихое крыло

В безмолвие безлюдной пашни.

 

И лишь над лесом, черные, маяча,

Бросая тень по просекам в траву,

Столбы высоковольтной передачи

Мне говорят, в какой я век живу!

 

1963

 

Дезертир

 

С. Колбасьеву

 

Часовой усталый уснул,

Проснулся, видит: в траве

В крови весь караул

Лежит голова к голове.

 

У каждого семья и дом,

Становись под пули, солдат,

А ветер зовет: уйдем,

А леса за рекой стоят.

 

И ушел солдат, но в полку

Тысяча ушей и глаз,

На бумаге печать в уголку,

Над печатью – штамп и приказ.

 

И сказал женщине суд:

«Твой муж – трус и беглец,

И твоих коров уведут,

И зарежут твоих овец».

 

А солдату снилась жена,

И солдат был сну не рад,

Но подумал: она одна,

И вспомнил, что он – солдат.

 

И пришел домой, как есть,

И сказал: «Отдайте коров

И овец иль овечью шерсть,

Я знаю всё и готов».

 

Хлеб, два куска

Сахарного леденца,

А вечером сверх пайка

Шесть золотников свинца.

 

6 ноября 1921

 

* * *

 

Длинный путь. Он много крови выпил.

О, как мы любили горячо —

В виселиц качающемся скрипе

И у стен с отбитым кирпичом.

 

Этого мы не расскажем детям,

Вырастут и сами все поймут,

Спросят нас, но губы не ответят

И глаза улыбки не найдут.

 

Показав им, как земля богата,

Кто–нибудь ответит им за нас:

«Дети мира, с вас не спросят платы,

Кровью все откуплено сполна».

 

1921

 

Дождь

 

Работал дождь. Он стены сек,

Как сосны с пылу дровосек,

Сквозь меховую тишину,

Сквозь простоту уснувших рек

На город гнал весну.

 

Свисал и падал он точней,

Чем шаг под барабан,

Ворча ночною воркотней,

Светясь на стеклах, в желобах,

Прохладных капель беготней.

 

Он вымыл крыши, как полы,

И в каждой свежесть занозил,

Тут огляделся — мир дремал,

Был город сделан мастерски:

Утесы впаяны в дома.

 

Пространства поворот

Блестел бескрайнею дугой.

Земля, как с Ноя, как сначала,

Лежала спящей мастерской,

Турбиной, вдвинутой в молчанье.

 

Другу

 

Ночь без луны кругом светила,

Пожаром в тишине грозя,

Ты помнишь все, что с нами было,

Чего забыть уже нельзя:

 

Наш тесный круг, наш смех открытый,

Немую сладость первых пуль,

И длинный, скучный мост Бабита,

И в душном августе Тируль.

 

Как шел ночами, колыхаясь,

Наш полк в лиловых светах сна,

И звонко стукались, встречаясь,

Со стременами стремена.

 

Одних в горящем поле спешил,

Другим замедлил клич: пора!

Но многие сердца утешил

Блеск боевого серебра.

 

Былое заключено в книги,

Где вечности багровый дым,

Быть может, мы у новой Риги

Опять оружье обнажим.

 

Еще насмешка не устала

Безумью времени служить,

Но умереть мне будет мало,

Как будет мало только жить.

 

1917

 

* * *

 

Женщина в дверях стояла,

В закате с головы до ног,

И пряжу черную мотала

На черный свой челнок.

 

Рука блеснет и снова ляжет,

Темнея у виска,

Мотала жизнь мою, как пряжу,

Горянки той рука.

 

И бык, с травой во рту шагая,

Шел снизу в этот дом,

Увидел красные рога я

Под черным челноком.

 

Заката уголь предпоследний,

Весь раскален, дрожал,

Между рогов аул соседний

Весь целиком лежал.

 

И сизый пар, всползая кручей,

Домов лизал бока,

И не было оправы лучше

Косых рогов быка.

 

Но дунет ветер, леденея,

И кончится челнок,

Мелькнет последний взмах, чернея,

Последний шерсти клок...

 

Вот торжество неодолимых

Простых высот.

А песни – что? Их тонким дымом

В ущелье унесет.

 

За городом

 

Как по уставу — штык не вправе

Заполнить ротный интервал,

Как по уставу — фронтом вправо,

Погруппно город отступал.

 

Дома исчезли. Царство луж

И пустыри с лицом несвежим,

Изображая в красках глушь,

Вошли в сырое побережье.

 

Дороги к берегам пусты,

Деревья перешли в кусты.

 

Дымились лачуги, с судьбой не споря,

По огородам чах репей,

И, отлученные от моря,

Тупели груды кораблей.

 

Без ропота, ржавые палубы сжав,

Ветвистые мачты,—

Они опустились, пошли в сторожа

К лачугам, лугам бродячим.

 

У всех навигаций единый закон:

Грузиться и плыть напролом,

Но если ты сдал и на слом обречен,

Ты будешь дружить с пустырем.

 

Над пароходною трухой

Костер мальчишки разжигали,

Но дым кривлялся, как глухой,

Но дым у ветра был в опале.

 

Голубоглазые сычи

Кричали ветру: «Прочь! Не тронь!»

Но этот ветер их учил,

Как нужно выпрямлять огонь.

 

Старуха собирала хворост,

Ее спина трещала,

Ее дыханье раскололось

На длинное и малое.

 

А дальше волны, разлетевшись,

Синели, синих трав наевшись.

 

Я кинул глаз по сторонам —

Синела нищая страна:

Лачуги, пароходный хлам.

 

И вдруг взглянули пустыри

Глазами, полными зари.

 

Из нищенских ножон

Сверкнуло мне лицо победы:

«Здесь будет город заложен

Назло надменному соседу»...

 

Пусть Петербург лежал грядой

Из каменных мощей,

Здесь будет вымысел другой

Переливаться в кровь вещей.

 

Ветхий край ключи утра

Положит сам в ладонь

Бот этим детям у костра,

Играющим в огонь.

 

Без крепостей, без крови водопадов,

Без крепостных — на свой покрой,

В мохнатые зыбей ограды

Они поставят город свой —

Приморский остов Ленинграда!

 

 

Зеебрюгге

 

Я вечером увидел Зеебрюгге,

В лиловой пене брандера плечо,

След батарей за дюнами на юге

Я, как легенду черную, прочел.

 

Пустыней мол и виадук сияли,

Дымилась моря старая доска,

И жирной нефти плавала в канале

Оранжево–зеленая тоска.

 

Простого дня тягучее качанье,

В нем чуть дрожал полузабытый миф,

Когда сюда ворвались англичане,

Ночную гавань боем ослепив.

 

Далекий бой — он ничего не весил

На горизонте нынешнего дня,

Как будто клочья дымовой завесы

На вечер весь окутали меня.

 

Я пил и ел, я думал, не проснется

Во мне война — сны день мой заглушат:

Мне снился блеск форштевня миноносца,

Которым крейсер к молу был прижат.

 

Мне снился брандер, тонущий кормою,

И на корме — тяжелый сверток тел,

И виадук воздушною тюрьмою,

Искрящейся решеткой просвистел.

 

Мне снился человек на парапете,

Над ним ракеты зыбились, пыля,

Он был одни в их погребальном свете,

За ним фор–марс горящий корабля.

 

Мне снилась та, с квадратными глазами,

Что сны мои пронзительно вела,

Отвага та, которой нет названья,

И не понять, зачем она была.

 

Проснулся я. Стояла ночь глухая,

На потолке, снимая ночи гарь,

Легко сверкнув и снова потухая,

Как гелиограф, шифровал фонарь.

 

Земля

 

Верть и круть, и кресты и гусли,

Колокольный и брашный край,

Буйность, жалость, бесстыдство, грусть ли,

Летом кречета через край.

 

Закрутиться, забыться, биться...

За селом взмывает село.

Эй, куда ты, не зверь, не птица?

Чьим огнем тебя, Русь, сожгло?

 

Закружило амвон кружалом,

Всем мужьям живая жена.

Жизни мало, и силы мало -

Все сначала, и все до дна!

 

1947

 

Земляки встречаются в Мадрасе

 

Далеко остались джунгли, пальмы, храмы,

Город–сад, зеленая река.

Вечером, примчав с Цейлона прямо,

Встретил я в Мадрасе земляка.

 

И земляк — натура боевая,

И беседа зыбилась легко —

Мне сказал:

— Поедем к нам в Бхилаи,—

Это ведь совсем недалеко.

 

Все равно лететь вам до Нагпура,

Ну, а там с прохладцей, поутру,

Поездом — по холмикам по бурым,

И машиной — там подъем не крут.

 

Жизнь у нас в Бхилаи неплохая...

Право же, поехали б со мной...

 

— Мне же нужно в Дели, не в Бхилаи,

Я простился с южной стороной.

 

Был закат тропически прекрасен,

Думал я: «Просторы полюбя,

Мы уже встречаемся в Мадрасе,

По делам, как дома у себя».

 

Золотой закат покрылся чернью,

Вдруг и я поймал себя на том,

Что зашел в «Амбассадор» вечерний,

Как в давно уже знакомый дом.

 

Сказок край по–бытовому ожил,

Вплоть до звезд, до трепета травы,

Путь к нему по воздуху уложен

В шесть часов от Дели до Москвы.

 

Но сердец еще короче трасса,

Как стихи, приносим мы с собой

В пряный дух весеннего Мадраса

Запах рощ, что над Москвой–рекой!

 

1958

 

* * *

 

И встанет день, как дым, стеной,

     Уеду я домой,

Застелет поезд ночь за мной

     Всю дымовой каймой.

 

Но если думаешь, что ты

     Исчезнешь в том дыму,

Что дым сотрет твои черты,

     Лишь дым я обниму...

 

В заката строгого резьбе,

     Одной тебе верны,

Твои мне скажут о тебе

     Норвежцы со стены.

 

Тебя в картине на стене

     Найду в домах у них,

И ты поднимешься ко мне

     Со дна стихов моих,

 

Ты будешь странствовать со мной,

     И я не отрекусь,

Какую б мне, как дым, волной

     Ни разводили грусть.

 

Если тебе не все равно,

     А путь ко мне не прост,—

Ты улыбнись мне хоть в окно

     За десять тысяч верст.

 

1937–1940

 

* * *

 

И мох и треск в гербах седых,

Но пышны первенцы слепые,

А ветер отпевает их

Зернохранилища пустые.

 

Еще в барьерах скакуны

И крейсера и танки в тучах

Верны им, и под вой зурны

Им пляшет негр и вою учит.

 

Но лжет жена, и стар лакей,

Но книги, погреба и латы,

И новый Цезарь налегке

Уже под выведенной датой.

 

Средь лома молний молньям всем

Они не верят и смеются,

Что чайки, рея в высоте,

Вдруг флотом смерти обернутся.

 

И сказал женщине суд:

 

И сказал женщине суд:

«Твой муж - трус и беглец,

И твоих коров уведут,

И зарежут твоих овец».

 

А солдату снилась жена,

И солдат был сну не рад,

Но подумал: она одна,

И вспомнил, что он - солдат.

 

И пришел домой, как есть,

И сказал: «Отдайте коров

И овец иль овечью шерсть,

Я знаю всё и готов».

 

Хлеб, два куска

Сахарного леденца,

А вечером сверх пайка

Шесть золотников свинца.

 

Инд

 

Я рад, что видел у Аттока

Могучий Инд в расцвете сил

И весь размах его потока,

Который землю веселил.

 

И я, смотря, как дышит долгий,

Пришедший с гор высокий вал,

От имени могучей Волги

Ему здоровья пожелал.

 

1951

 

 

Искатели воды

 

Кую–Уста зовут того, кто может

Своим чутьем найти воды исток.

Сочти морщины на верблюжьей коже,

Пересчитай по зернышку песок –

 

Тогда поймешь того туркмена дело,

Когда, от напряженья постарев,

Он говорит: «Колодец ройте смело,

Я сквозь песок узнал воды напев».

 

Но он кустарь, он только приключенец,

Он шифровальщик скромненьких депеш,

В нем плана нет, он – как волны свеченье,

И в нем дикарь еще отменно свеж.

 

Его вода равна четверостишью,

Пустыне ж нужны эпосы воды, –

Он, как бархан, он времени не слышит,

Он заметает времени следы.

 

Но есть вода Келифского Узбоя, –

Но чья вода? Победы иль Беды?

И там глядят в ее лицо рябое

Глаза иных искателей воды.

 

Они хотят вести ее далеко –

Через Мургаб, к Теджену, – оросить

Все те пески, похожие на локоть,

Который нужно все же укусить.

 

Они правы, они от злости пьяны,

Они упрямы: должно рисковать –

Невероятным водяным тараном

Пробить пески, пустыню расковать.

 

Им снятся сбросы, полчища рабочих

И хлопок – да, – десятки тысяч га;

Их в руку сон – земля победы хочет,

Она зовет на общего врага.

 

Кую–Уста глядит на инженера

С большой усмешкой, скрытой кое–как.

Тот говорит: «Ты думаешь, химера?

А это, брат, вполне возможный факт!

 

Твои колодцы что же, это крохи...

А мы Узбой наполним наконец...» –

Они стоят сейчас, как две эпохи,

Но победит великих вод ловец!

 

1930

 

* * *

 

Как след весла, от берега ушедший,

Как телеграфной рокоты струны,

Как птичий крик, гортанный, сумашедший,

Прощающийся с нами до весны,

 

Как радио, которых не услышат,

Как дальний путь почтовых голубей,

Как этот стих, что, задыхаясь, дышит,

Как я – в бессонных думах о тебе.

 

Но это все одной печали росчерк,

С которой я поистине дружу,

Попросишь ты: скажи еще попроще,

И я еще попроще расскажу.

 

Я говорю о мужестве разлуки,

Чтобы слезам свободы не давать,

Не будешь ты, заламывая руки,

Белее мела, падать на кровать.

 

Но ты, моя чудесная тревога,

Взглянув на небо, скажешь иногда:

Он видит ту же лунную дорогу

И те же звезды, словно изо льда.

 

1937–1940

 

Киров с нами

 

1

 

Домов затемненных громады

В зловещем подобии сна,

В железных ночах Ленинграда

Осадной поры тишина.

Но тишь разрывается воем –

Сирены зовут на посты,

И бомбы свистят над Невою,

Огнем обжигая мосты.

Под грохот полночных снарядов

В полночный воздушный налет,

В железных ночах Ленинграда

По городу Киров идет.

В шинели армейской походной,

Как будто полков впереди,

Идет он тем шагом свободным,

Каким он в сраженья ходил.

Звезда на фуражке алеет,

Горит его взор огневой,

Идет, ленинградцев жалея,

Гордясь их красой боевой.

 

          2

 

Стоит часовой над водою,

Моряк Ленинград сторожит,

И это лицо молодое

О многом ему говорит.

И он вспоминает матросов

Каспийских своих кораблей,

Что дрались на волжских откосах,

Среди астраханских полей.

И в этом юнце крепкожилом

Такая ж пригожая стать,

Такая ж геройская сила,

Такой же огонь неспроста.

Прожектор из сумрака вырыл

Его бескозырку в огне,

Названье победное: «Киров»

Грозой заблистало на ней...

 

          3

 

Разбиты дома и ограды,

Зияет разрушенный свод,

В железных ночах Ленинграда

По городу Киров идет.

Боец, справедливый и грозный,

По городу тихо идет.

Час поздний, глухой и морозный.

Суровый, как крепость, завод.

Здесь нет перерывов в работе,

Здесь отдых забыли и сон,

Здесь люди в великой заботе,

Лишь в капельках пота висок.

Пусть красное пламя снаряда

Не раз полыхало в цехах,

Работай на совесть, как надо,

Гони и усталость и страх.

Мгновенная оторопь свяжет

Людей, но выходит старик, –

Послушай, что дед этот скажет,

Его неподкупен язык:

«Пусть наши супы водяные,

Пусть хлеб на вес золота стал,

Мы будем стоять, как стальные,

Потом мы успеем устать.

Враг силой не мог нас осилить,

Нас голодом хочет он взять,

Отнять Ленинград у России,

В полон ленинградцев забрать.

Такого вовеки не будет

На невском святом берегу,

Рабочие русские люди

Умрут, не сдадутся врагу.

Мы выкуем фронту обновы,

Мы вражье кольцо разорвем,

Недаром завод наш суровый

Мы Кировским гордо зовем».

 

          4

 

В железных ночах Ленинграда

По городу Киров идет.

И сердце прегордое радо,

Что так непреклонен народ,

Что крепки советские люди

На страже родимой земли...

Все ближе удары орудий,

И рядом разрывы легли,

И бомбы ударили рядом,

Дом падает, дымом обвит,

И девушка вместе с отрядом

Бесстрашно на помощь спешит.

Пусть рушатся стены и балки,

Кирпич мимо уха свистит,

Ей собственной жизни не жалко,

Чтоб жизнь тех, зарытых, спасти.

Глаза ее грустны и строги,

Горит молодое лицо,

Ей гвозди впиваются в ноги,

И проволок вьется кольцо.

Но сердце ее непреклонно

И каменно сжаты уста, –

Из Кировского района

Прекрасная девушка та.

Вот юность – гроза и отрада,

Такую ничто не берет.

В железных ночах Ленинграда

По городу Киров идет...

 

          5

 

Глашатай советского века,

Трибуном он, воином был

На снежных предгорьях Казбека,

Во мраке подпольной борьбы.

Он помнит кровавые, злые,

В огне астраханские дни,

И ночи степные, кривые,

Как сабли сверкали они.

Так сердцем железным и нежным

Осилил он много дорог,

Сражений, просторов безбрежных,

Опасностей, горя, тревог.

Но всей большевистской душою

Любил он громаду громад

Любовью последней, большою –

Большой трудовой Ленинград.

...Но черные дни набежали,

Ударили свистом свинца,

Здесь люди его провожали,

Как друга, вождя и отца.

И Киров остался меж ними,

Сражаясь, в работе спеша,

Лишь вспомнят могучее имя –

И мужеством крепнет душа.

 

          6

 

На улицах рвы, баррикады,

Окопы у самых ворот.

В железных ночах Ленинграда

За город он тихо идет.

И видит: взлетают ракеты,

Пожаров ночная заря,

Там вражьи таятся пикеты,

Немецких зверей лагеря.

Там глухо стучат автоматы.

Там вспышки, как всплески ножа,

Там, тускло мерцая, как латы,

Подбитые танки лежат.

Враг к городу рвется со злобой,

Давай ему дом и уют,

Набей пирогами утробу,

Отдай ему дочку свою.

Оружьем обвешан и страшен,

В награбленных женских мехах,

Он рвется с затоптанных пашен

К огням на твоих очагах.

Но путь преградить супостату

Идет наш парод боевой.

Выходит, сжимая гранату,

Старик на сраженье с ордой.

И танки с оснеженной пашни

Уходят тяжелые в бой;

«За родину!» – надпись на башне,

И «Киров» – на башне другой.

 

          7

 

И в ярости злой канонады

Немецкую гробить орду

В железных ночах Ленинграда

На бой ленинградцы идут.

И красное знамя над ними,

Как знамя победы встает.

И Кирова грозное имя

Полки ленинградцев ведет!

 

Ноябрь 1941

 

* * *

 

Когда людям советским в их мирном сне

Все хорошее, доброе снится,

Я хочу говорить об одной тишине,

О глубокой, полночной, большой тишине,

Что стоит на советской границе.

 

Пусть граница песками, горами идет,

По лесам, по полям и по льдинам,—

Пограничник дозор неустанно ведет,

Милый край охраняя родимый.

 

В этой звонкой тиши тебе слышать дано,

Если ты остановишься с хода,

Как спокойно и радостно бьется оно —

Сердце родины, сердце народа.

 

Ты поставлен на строгий, священнейший пост –

Оглянись — и над леса резьбою

Ты увидишь сиянье струящихся звезд,—

То Кремлевские звезды с тобою.

 

А над рощей, где лунные льются лучи,

Тень легла на утес исполинский,

Будто в первой седой пограничной ночи

Проверяет заставы Дзержинский.

 

И, наследье чекистское свято храня,

Ты идешь в тишине необычной,

Чтоб ни лязгом винтовки, ни стуком коня

Не смутить тишины пограничной.

 

И, глядя в зарубежный, сгустившийся мрак,

Ты стоишь замирая, не дышишь,

Каждый вражеский шорох и вражеский шаг

Точным ухом ты сразу услышишь.

 

Точным выстрелом сразу сожжешь эту тьму,

Потому что в стрельбе ты отличник,

И спокойно, товарищ, мы спим потому,

Что границу хранит пограничник.

 

Я хочу говорить о большой тишине,

Полной громкой, торжественной славы,

Этой песней, подобной неслышной волне,

Верным стражам Советской Державы!

 

1933

 

Когда разводят мосты

 

Фонарь взошел над балок перестуком,

Он две стены с собою уволок,

И между них легко, как поплавок,

Упала пропасть, полная разлуки.

 

Прохожий встал на сонной высоте,

И, памятников позы отвергая,

По–своему он грелся и кряхтел,

Полет стены уныло озирая.

 

Конторщика глаза, черней

Ночных дежурств, метали в реку перья,

Чернильницы граненой холодней,

Стекло реки в уме текло с похмелья.

 

В очах извозчика овес

Шумел, произрастая,

Волна чесалася о мост,

Как лошадь перед сном простая.

 

Свисток милицейского помнил не мало:

Забор зубов и губ тепло.

Он сам служил ремесленным сигналом,

Разводка ж моста — тоже ремесло.

 

Он сторожил порядка хоровод,—

Желтела женщина лисицей,

Чтобы над пеной валких вод

Своею ценностью гордиться.

 

И беспризорный, закрывая ухо

Воротника подобьем, осязал,

Что не река, а хлебная краюха —

Засохшая — царапает глаза.

 

Тогда и я взглянул издалека

На неба дымную овчину —

Там разводили облака

Вторую ночи половину.

 

Роптали граждане — и в жар,

В живую роспись горизонта

Я записал их, как товар,—

Товар, к несчастью, полусонный.

 

* * *

 

Когда уйду – совсем согнется мать,

Но говорить и слушать так же будет,

Хотя и трудно старой понимать,

Что обо мне рассказывают люди.

 

Из рук уронит скользкую иглу,

И на щеках заволокнятся пятна, –

Ведь тот, что не придет уже обратно,

Играл у ног когда–то на полу.

 

Ноябрь 1921

 

Колымага

 

По простору, по рассейскому раззору,

Озорству -

Спотыкаясь через гору,

Клочья кожи взмыв в бору,

Перекатом по оврагу

Тащат клячи колымагу.

 

Византийская икона,

Позолочена попона,

Грыз огонь - не догрыз.

Бармы ли - лоскутья Мономаха,

Ката ли проклятая рубаха

Свисла вниз.

 

Развалюга-колымага по грязи

Хлюпает - эй, клячи, вывози!..

 

Стала!

Сдохла на пристяжке, не дошла,

У бесхлебного села,

У киргизского привала.

Хан ли темный, царский ли сарбаз

Ласкою ременной вдоль горба

Раз - не в раз

В лоб и в глаз,

В дохлый пар -

Тащи, две!

 

Над Яузою Никола слюдяной.

Не в Успенском ли посту

С недожеванной травой

В беззубом рту

Под боярскою стеной

Хлопнула вторая - головой

Лежи!

Мясо - татарве, а кожу - Бог

Не велел ли немцу на сапог.

 

Кляч ли не было на Руси -

Ты третья - хмара

Глаз - алтын распухший - не коси, -

Даром!

На оглоблях ситец да парча,

Кружевница!

Чорт с болотом крысу повенчал -

Нету пальцев на руке - чем молиться?

Не дотащишь.

 

Что торопишь ход?

В Смольный, под пулемет?

С моста через перила?

Сбили в сбитень силу,

С’ели византийскую парчу

С патокой мыши.

Черный приживала твой, бродяга -

Ворон душу заживо клюет -

Петропавловских ворот

Не увидишь, - слышишь, -

Дьявол-колымага!

 

1940

 

 

* * *

 

Котелок меня по боку хлопал,

Гул стрельбы однозвучнее стал,

И вдали он качался, как ропот,

А вблизи он висел по кустам.

 

В рыжих травах гадюки головка

Промелькнула, как быстрый укол,

Я рукой загорелой винтовку

На вечернее небо навел.

 

И толчок чуть заметной отдачи

Проводил мою пулю в полет.

Там метался в обстреле горячем

Окружаемый смертью пилот.

 

И, салютом тяжелым оплакан,

Серый «таубе»1 в гулком аду

Опрокинулся навзничь, как факел,

Зарываясь в огонь на ходу.

 

И мне кажется, в это мгновенье

Остановлен был бег бытия,

Только жили в глухих повтореньях

Гул и небо, болото и я.

 

1916 или 1917

 

Красные на Араксе

 

I.

 

Зажми слова и шпоры дай им,

Когда, перегибая нрав,

Ты их найдешь, упорств хозяин,

В чужом упорстве прочитав,

В несытой и коричневой

Лавине на горах,

В гремучем пограничнике,

Как молодой Аракс,

Где в звездном косоглазьи,

Давяся тишиной,

Предплечья старой Азии

Качались надо мной.

 

Но как мне в памяти сберечь

За речью двуязычной

Ночь, громадную как печь,

Зов и запах пограничный:

Он ноздри щекотал коням,

Дразнил разбегом и разбоем,

Грозой белесой оттеня

Степей стодолье голубое.

 

II.

 

Дороги тут и водятся,

Насмешливей ресниц,

У тех дорог не сходятся ль

Хранители границ?

 

Они ступают бережно,

Чтобы сберечь подошвы

Легко идя по бережку,

Как шорох самый дошлый.

 

Где пахнет гостем крепким

Иль контрабандным шагом,

Идут по следу цепью,

Скалой и камышами.

 

Ночь зыбится и стелется,

Для всех живых одна -

О шашку храбрость греется,

Как о волну - волна.

 

Такою ночью сердце вплавь,-

Но с юга - нам закрытого -

Идут,- и против всех застав

Храбрятся вдруг копыта.

 

Но лишь подымет берег вой,-

Сквозь сломанный ардуч

Махает барс, как шелковый,

Лосняся на ходу.

 

И вслед его, как серый ком

Под ветровой удар,

Несется круглым кубарем

Пройдоха - джанавар.

 

Попробуй тропы узкие

Законом завязать -

Далеко видят курдские

Точеные глаза.

 

И что им часовые?

Как смена чувяков,-

Но красные значки их

Одни страшат кочевников;

 

Значки стоят то хмуро

То пьяно, то нарядно -

На вышках Зангезура,

На стенах Ордубада.

 

И отступив, номады,

Скача в жару и впроголодь,

Гадают в водопадах,-

На мясе и на золоте.

 

Но в пене, в жилах скрученных

И в золоченом поясе -

Блеск красный, как ни мучайся,

Он всюду,- как ни ройся!

 

III.

 

Как вымысел ущельем рта

Восходит в песен пламя,

Так Арарата высота

Всходила запросто над нами;

 

Равняясь честно на восход,

С ума свергавшей головой,

Сиял как колокол и лед -

Земли бессменный часовой.

 

Прости, старик,- мы пили чай,

Костром утра согревши плечи,

Садов зеленая свеча.

Лукавый тополь, нас уча,

Шумел на смешанном наречьи.

 

Ступали буйволы,- с запинкой

Кувшин наполнился рекой,

Страна камней, как семьянинка,

Оделась в утренний покой.

 

Кусты здоровались обычно -

Меж них гуляет пограничник.

 

IV.

 

Стан распоясан, ворот расстегнут,-

Синий глаз отточен,-

Где же ты, Азия? Азия согнута,

Азия загнана в бочку.

 

Твои ль глаза узорные

Стоптали кайму свою,

Здесь красные встали дозорными

Народов на краю.

 

Обгрызли мыши Тегеран,

А где ж была ты, старая?

Моссул ободран, как джайран,

Ступай - ты нам не пара.

 

За что ходили ноги,

Свистело в головах,

За что патрон в берлогах

До барса доставал?

 

Багдад - питомец праздный,

Багдад не любит жара

Аракского костра,-

 

Пляши же, тари старая,

Так смейся, тари красная,

Узун-дара! Узун-дара!

 

Нежней луча ходящего

По заячьим ушам,

Тундырь6 печет прозрачные

Листовки лаваша.

 

Дыня жирная садам

О желтизне кричит сама,

Ты - Азия - дышала нам,

Как сладкая дутма.

 

Перебирая сквозь очки

Качанье четок и цепей,

Ты клюнешь песен - выпечки

Московских тундырей.

 

Аракс не верит никому,-

Постой, смиришь обычай,

Так лайся же по-своему,

Пока ты пограничен!

 

V.

 

Уже звезда, не прогадав,

Вошла в вечернее похмелье,

Работам, пляскам и стадам

Отныне шествовать к постели.

 

Тропинка неба с красной кожей

Уже краснеет уже,

Деревья тянутся похожие

На черный горб верблюжий.

 

Одно - двугорбое, во тьму

Входило стройно, без обиды,

Если бы руку пожать ему,

Расцеловать, завидуя,-

Простую тутовую душу,

Рабочих плеч его чертеж -

Сказать: барев, енгер,- послушай,

Ты понимаешь, ты не пропадешь!

 

VI.

 

Поставь напрямик глаза,

Заострись, как у рыси мех,

Под чалмою шипит гюрза,

Под чадрою - измены смех.

 

Легкий клинка визг,

Крашеный звон купцов,

Крылатая мышь задела карниз,-

Так Азия дышит в лицо.

 

Неслышно, как в ночь игла,-

Для иных - чернее чумы,

Для иных - светлее стекла,-

Так в Азию входим мы.

 

Меняя, как тень, наряды,

Шатая племен кольцо -

Так дышит сном Шахразады

Советская ночь в лицо.

 

Курдский прицел отличен -

Стоит слова литого,

Падает пограничник,-

Выстрел родит другого!

 

Что в этом толку, курд?

Слышишь, в Багдаде золото

Так же поет, как тут,-

Только на ваши головы.

 

Что же, стреляй! Но дашь

Промах, иль вновь не зря,-

Будешь ты есть лаваш

Нашего тундыря!

 

1924, Армения.

 

* * *

 

Крутили мельниц диких жернова,

Мостили гать, гоняли гурт овечий,

Кусала ноги ржавая трава,

Ломала вьюга мертвой хваткой плечи.

 

Мы кольца растеряли, не даря,

И песни раскидали по безлюдью,

Над молодостью — медная заря,

Над старостью... Но старости не будет.

 

1920

 

* * *

 

Крутой тропою – не ленись –

К лесам Таврарским подымись,

Взгляни в открывшуюся высь, –

И ты увидишь наяву

Не снившуюся синеву.

 

Не позабыть, пока живу,

Долин Сванетских синеву.

 

Перед такою синевой

Я был когда–то сам не свой.

Перед такою синевой

Встань с непокрытой головой...

 

1938–1940

 

Ленинград

 

Петровой волей сотворен

И светом ленинским означен –

В труды по горло погружен,

Он жил – и жить не мог иначе.

 

Он сердцем помнил: береги

Вот эти мирные границы, –

Не раз, как волны, шли враги,

Чтоб о гранит его разбиться.

 

Исчезнуть пенным вихрем брызг,

Бесследно кануть в бездне черной

А он стоял, большой, как жизнь,

Ни с кем не схожий, неповторный!

 

И под фашистских пушек вой

Таким, каким его мы знаем,

Он принял бой, как часовой,

Чей пост вовеки несменяем!

 

1941–1943

 

Листопад

 

Нечаянный вечер забыт — пропал,

Когда в листопад наилучший

Однажды плясала деревьев толпа,

Хорошие были там сучья.

 

С такою корой, с таким завитком,

Что им позавидует мистик,

А рядом плясали, за комом ком,

Оттенков неведомых листья.

 

Так разнобумажно среди дач

Кружились между акаций,

Как будто бы в долг без отдачи

Швырял банкир ассигнации.

 

Был спор за ветер и за луну

У них — и все вертелось,

Но я завоевывал лишь одну —

Мне тоже плясать хотелось.

 

Времена ушли. Среди леса тишь,

Ветер иной — не звончатый,

Но ты со мной — ты сидишь,

И наши споры не кончены.

 

То весела, то печальна ты,

Я переменчив вечно,

Мы жизнь покупаем не на фунты

И не в пилюлях аптечных.

 

Кто, не борясь и не состязаясь,

Одну лишь робость усвоил,

Тот не игрок, а досадный заяц —

Загнать его — дело пустое.

 

Когда же за нами в лесу густом

Пускают собак в погоню,

Мы тоже кусаться умеем — притом

Кусаться с оттенком иронии.

 

Так пусть непогодами был омыт —

Сердца поставим отвесней.

А если деревья не пляшут — мы

Сегодня им спляшем песней.

 

* * *

 

Мне кажется, что я встречался с ним

Уже не раз: на Рионгэсе или

В тквибульских шахтах, с крепким, молодым,

Которого все знали и любили.

 

Или его я видел стороной

В полях колхозных юга Алазани,

Иль он промчался нынче предо мной

Средь комсомольцев в конских состязаньях.

 

Или в горах сванетских привелось

Однажды нам палатки ставить рядом,

Или на Красной площади, как гость,

Он любовался юности парадом.

 

А может быть, мелькнуло мне в пургу

Его лицо под белым капюшоном

В окопах где–то или на снегу,

Пороховой пыльцой запорошенном.

 

Не помню я,— но этот взгляд прямой,

Но легкий шаг, развернутые плечи

Встречаю я, когда иду домой,

На улицах тбилисских каждый вечер.

 

Но но было всего, что написал,—

Его не встретить никакой порою:

Он крепко врос в высокий пьедестал

В большом саду над старою Курою.

 

Борис Дзнеладзе... он из первых тех,

Из комсомольцев Грузии Советской,

Он вышел в битву рано, раньше всех,

Со львиной страстью и душою детской.

 

И смотрит он на город с высоты

Тех ранних лет, чей подвиг тяжкий поднял.

Не потому ль ловлю его черты

Я в комсомольском племени сегодня?

 

1948

 

 

Могила красноармейцев

 

Им, помнившим Днепр и Ингулец,

Так странно – как будто все снится –

Лежать между радостных улиц

В земле придунайской столицы.

 

Смешались в их памяти даты

С делами, навек золотыми;

Не в форме советской солдаты,

Как братья, стояли над ними.

 

И женщины в черном поспешно

Цветами гробы их обвили,

И плакали так безутешно,

Как будто сынов хоронили.

 

И юные вдовы Белграда

Над ними, рыдая, стояли,

Как будто бы сердца отраду –

Погибших мужей провожали.

 

Страна приходила склоняться

Над их всенародной могилой,

И – спящим – им стало казаться,

Что сон их на родине милой,

 

Что снова в десантном отряде,

Проснутся и в бой окунутся,

Что снится им сон о Белграде,

И трудно из сна им вернуться.

 

1947

 

* * *

 

Мой город так помолодел –

   Не заскучать,

И чайки плещутся в воде,

   Устав кричать.

 

И чаек крылья так легки,

   Так полны сил,

Как будто душу у реки

   Кто подменил.

 

И самолетов в вышине

   Горят круги,

Я слышу в синей тишине

   Твои шаги.

 

Как будто слух мой стал таков,

   Что слышит сон,

Как будто стук твоих шагов

   Заворожен.

 

Как будто губ твоих тепло,

   Прохладу плеч

На крыльях чаек принесло

   Сюда — беречь.

 

Иль ты одна из этих птиц

   Сама,

И мне по ней в огне зарниц

   Сходить с ума!

 

1937

 

* * *

 

Мы разучились нищим подавать,

Дышать над морем высотой соленой,

Встречать зарю и в лавках покупать

За медный мусор – золото лимонов.

 

Случайно к нам заходят корабли,

И рельсы груз проносят по привычке;

Пересчитай людей моей земли –

И сколько мертвых встанет в перекличке.

 

Но всем торжественно пренебрежем.

Нож сломанный в работе не годится,

Но этим черным, сломанным ножом

Разрезаны бессмертные страницы.

 

Ноябрь 1921

 

На могиле матери

 

Сквозь гул Москвы, кипенье городское

К тебе, чей век нуждой был так тяжел,

Я в заповедник вечного покоя –

На Пятницкое кладбище пришел.

 

Глядит неброско надписи короткость.

Как бы в твоем характере простом

Взяла могила эту скромность, кротость,

Задумавшись, притихнув под крестом.

 

Кладу я розы пышного наряда.

И словно слышу, мама, голос твой:

– Ну что так тратишься, сынок? Я рада

Была бы и ромашке полевой.

 

Но я молчу. Когда бы мог, родная,

И сердце положил бы сверху роз.

Твоих забот все слезы вспоминая,

Сам удержаться не могу от слез.

 

Гнетет и горе, и недоуменье

Гвоздем засело в существо мое:

Стою, твое живое продолженье,

Начало потерявшее свое.

 

1955

 

* * *

 

Над зеленою гимнастеркой

Черных пуговиц литые львы;

Трубка, выжженная махоркой,

И глаза стальной синевы.

 

Он расскажет своей невесте

О забавной, живой игре,

Как громил он дома предместий

С бронепоездных батарей.

 

Как пленительные полячки

Присылали письма ему,

Как вагоны и водокачки

Умирали в красном дыму.

 

Как прожектор играл штыками,

На разбитых рельсах звеня,

Как бежал он три дня полями

И лесами — четыре дня.

 

Лишь глазами девушка скажет,

Кто ей ближе, чем друг и брат,

Даже радость и гордость даже

Нынче громко не говорят.

 

* * *

 

Наш век пройдет. Откроются архивы,

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

 

Богов иных тогда померкнут лики,

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим,

Останется великим навсегда.

 

1967–1969

 

* * *

 

Не заглушить, не вытоптать года, –

Стучал топор над необъятным срубом,

И вечностью каленная вода

Вдруг обожгла запекшиеся губы.

 

Владеть крылами ветер научил,

Пожар шумел и делал кровь янтарной

И брагой темной путников в ночи

Земля поила благодарно.

 

И вот под небом, дрогнувшим тогда,

Открылось в диком и простом убранстве,

Что в каждом взоре пенится звезда

И с каждым шагом ширится пространство.

 

1922

 

 

* * *

 

Никаких не желаю иллюзий взамен,

Будто ночь и полуночный час,

И один прохожу я по улице Ренн

На пустынный бульвар Монпарнас.

 

Под ногами кирпичный и каменный лом,

Спотыкаясь, блуждаю я здесь,

И на небе, что залито чёрным стеклом,

Ничего не могу я прочесть.

 

«То ошибка! – я ночи кричу. Ведь она

Не в Помпее жила, это ложь,

Так зачем этот мрак, не имеющий дна,

Этот каменный, пепельный дождь.

 

О, не дай же ей, ночь, погибать ни за что,

Разомкнись и её пожалей,

Беспощадной, светящейся лавы поток

С пикардийских вулканных полей».

 

Ночной праздник в Алла–Верды

 

За Гомборами скитаясь,

          миновал Телав вечерний,

Аллавердской ночью синей

          схвачен праздника кольцом.

Чихиртмой, очажным дымом

          пахли жаркие харчевни,

Над стенаньями баранов с перепуганным лицом.

 

Люди чавкали и пели с кахетинскою истомой

И шумели по–хевсурски под навесами в кустах.

Мчались всадники с шестами, и горящая солома

Освещала все сучки нам на танцующих шестах.

 

И, скользя в крови бараньей,

          шел, на шкуры наступал я,

И волненье очень смутно

                стало шириться во мне,

Было поднято гуденьем и в гуденье уплывало

Мое тело, словно рыба, оглушенная во сне.

 

Больше не было покоя

          в дымах, пахнувших металлом,

Ни в навесах сумасшедших,

           ни в ударах черных ног, –

Это старый бурый бубен

          бесновался, клокотал он,

Бормотал, гудел, он

          бурю бурным волоком волок.

 

И упал я в этот бубен, что, владычествуя,

                                     выплыл,

Я забыл другие ночи, мысли дымные клубя,

И руками рвал я мясо, пил из рога,

                         пел я хрипло,

Сел я рядом с тамадою, непохожий на себя.

 

     Словно горец в шапке черной,

     И в горах остался дом,

     Но в такой трущобе горной,

     Что найдешь его с трудом.

 

     Проходил я через клочья

     Пен речных, леса и лед,

     Бурый бубен этой ночи

     Мне всю память отобьет.

 

     Чтоб забыл я все потоки,

     Все пути в ночи и днем,

     Чтоб смотрел я лишь на щеки,

     Окрыленные огнем;

 

     Чтоб свои свихнул я плечи

     Среди каменных могил,

     Чтобы, ночь очеловечив,

     С ней, как с другом, говорил, –

 

     В этой роще поредевшей,

     Этот праздник не виня, –

     О не пившей и не евшей,

     Не смотревшей на меня.

 

Вдруг людей в одеждах серых

               породила темнота,

Скромность их почти пугала

               среди праздничной орды,

Даже голос был особый, даже поступь их не та,

Будто вышли рыболовы

              в край, где не было воды.

 

То слепые музыканты разом подняли смычки,

Заиграли и запели, разевая узко рот,

Точно вдруг из трав зеленых

               встали жесткие сверчки, –

Я читал на лицах знаки непонятных нам забот.

 

Тут слепые музыканты затянули тонкий стих,

Ночь стояла в этих людях, как высокая вода,

Но прошел, как зрячий, бубен

               сквозь мелодию слепых,

И увидел я: на шлеме след оставила звезда,

 

На линялом, нищем шлеме у слепого одного,

Что сидел совсем поодаль, пояс тихо теребя.

И на шлем я загляделся непонятно отчего,

Встал я рядом с тамадою, непохожий на себя.

 

     Словно был я партизаном

     В алазанской стороне

     И теперь увидел заново

     Этот край, знакомый мне.

 

     Как, ломая хрупкий иней

     И над пропастью скользя,

     К аллавердской ночи синей

     С гор спускаются друзья.

 

     За хевсурскими быками

     Кони пшавов на гребне,

     С Алазани рыбаками

     Гор охотники в родне.

 

     Словно шел я убедиться,

     Что измятый, старый шлем

     Был воинственною птицей,

     Приносившей счастье всем.

 

     Что, храня теперь слепого

     В алазанской стороне,

     Он, как дружеское слово,

     Сквозь года кивает мне.

 

Подходил рассвет, и роща отгремела и погасла,

Мир вставал седым и хмурым,

              бубен умер на заре,

Запах пота и полыни, в угли пролитого масла,

Птицы крик – и в роще сизый

              след поводьев на коре.

 

Обнажились вмиг вершины,

              словно их несли на блюде

И закрыли облаками от объевшихся гостей,

А под бурками вповалку

              непробудно спали люди,

Как орехи, волей вихря послетавшие с ветвей.

 

Ниже, в сторону Телава, спали лошади, упавши,

Спали угли, в синь свернувшись,

                        спали арбы и шатры,

Спали буйволы, как будто

              были сделаны из замши,

Немудреные игрушки кахетинской детворы.

 

За Гомборами скитаясь,

              миновав Телав вечерний,

Я ночные Алла–Верды

            видел в пышности во всей,

Дождь накрапывал холодный,

              серебром и старой чернью

Отчеканенные, спали лица добрые друзей.

 

Я наткнулся на барана с посиневшими щеками,

Весь в репейнике предсмертном,

              грязным боком терся он

О забытую попону, о кусты, о ржавый камень,

И зари клинок тончайший

              был над шеей занесен.

 

1935

 

Ночь

 

Спит городок

Спокойно, как сурок.

И дождь сейчас уснет,

На крышах бронзовея;

Спит лодок белый флот

И мертвый лев Тезея,

Спит глобус–великан,

Услада ротозея,

Спят мыши в глобусе,

Почтовый синий ящик,

Места в автобусе

И старых лип образчик, –

Все спит в оцепенении одном,

И даже вы – меняя сон за сном.

А я зато в каком–то чудном гуле

У темных снов стою на карауле

И слушаю: какая в мире тишь.

...Вторую ночь уже горит Париж!

 

1940

 

Ночь президента

 

Не грогом горячим, но жиденьким пивом,

Луны подкисающей пеной

Обрызгана Ревель, покоит обрывы

Баронских домов неизменных.

 

Спят воры и вороны - стражники тут же

Замки проверяют во мраке,

И в теплой постели, как в бархатной луже

Спит цезарь Эстонии - Аккель.

 

Не звезды, а доллары льют небеса,

Картофеля преют громады на складе,

Покорней турнепса - эстонцы, он сам

Богатые лысины ласково гладит.

 

Как тихи семейные ночи Эстонии,

Проснулся, и в спальне - покой огорода,

Но гулко у дома растут спросонья

Шаги неизвестной породы.

 

И к дому спешит небывалый народ,

Одетый не для парада

И громко поет дверной переплет

Под теплыми лбами прикладов.

 

Не все ли равно в сияньи ль, во мраке ль

Приветствовать край родной?

Так выйди же к этой Эстонии, Аккель,

Раскланяйся с ней заодно.

 

На бочку - цилиндр - но Аккель, икая,

Дверями расхлопался выше и выше,

И двери двоятся, и туфли спадают,

Как скаты старинной крыши.

 

В нетопленых стенах декабрьский режим

Не хуже республики колет, -

Но Аккель вбегает в чердачный зажим,

Как римлянин в Капитолий.

 

Другая Эстония в утреннем мраке

Пришла - шершавая - та,

Та самая, что загнала тебя, Аккель,

Под крышу, на старый верстак.

 

Пусть Ревель стучит в глухом промежутке

Сухою стрельбой одиночек.

Недаром гранаты, как черные утки,

Ныряют и рвутся на клочья.

 

Слабеет иль крепнет борьбы чехарда, -

Но Цезарь дрожит откровенно,

Порой ему кажется мирный чердак

Утесом святой Елены.

 

Но вот тишина точно жидкое пиво

Шипит, пригорев на огне.

И Аккель - подмерзшая, синяя слива,

Маячит в чердачном окне

 

И видит: опять у камней на ладони,

Сжимая тюремный кулак,

Проходит, как лаком облитый, Лайдонер

Со сворой вспотевших собак.

 

И свора играет, и Аккель, рыдая,

Зовет ее стуком руки

И доги, маститые морды вздымая,

Слюняво трясут языки.

 

1940

 

О России

 

Не плачьте о мертвой России

Живая Россия встает, –

Ее не увидят слепые,

И жалкий ее не поймет.

 

О ней горевали иначе,

Была ли та горесть чиста?

Она возродится не в плаче,

Не в сладостной ласке кнута.

 

Не к морю пойдет за варягом,

Не к княжей броне припадет, –

По нивам, лесам и оврагам

Весенняя сила пройдет.

 

Не будет пропита в кружале,

Как прежде, святая душа

Под песни, что цепи слагали

На белых камнях Иртыша.

 

От Каспия к Мурману строго

Поднимется вешний народ,

Не скованный именем бога,

Не схваченный ложью тенет.

 

Умрет горевая Россия

Под камнем, седым горюном,

Где каркали вороны злые

О хищников пире ночном.

 

Мы радости снова добудем,

Как пчелы – меды по весне,

Поверим и солнцу, и людям,

И песням, рожденным в огне.

 

1918

 

* * *

 

Огонь, веревка, пуля и топор

Как слуги кланялись и шли за нами,

И в каждой капле спал потоп,

Сквозь малый камень прорастали горы,

И в прутике, раздавленном ногою,

Шумели чернорукие леса.

Неправда с нами ела и пила,

Колокола гудели по привычке,

Монеты вес утратили и звон,

И дети не пугались мертвецов...

Тогда впервые выучились мы

Словам прекрасным, горьким и жестоким.

 

1921

 

* * *

 

Опять стою на мартовской поляне,

Опять весна – уж им потерян счет,

И в памяти, в лесу воспоминаний,

Снег оседает, тает старый лед.

 

И рушатся, как ледяные горы,

Громады лет, вдруг превращаясь в сны,

Но прошлого весенние просторы

Необозримо мне возвращены.

 

Вновь не могу я вдоволь насмотреться

На чудеса воскресших красок дня,

Вернувшись из немыслимого детства,

Бессмертный грач приветствует меня!

 

Мы с ним идем по солнечному склону,

На край полей, где, как судьба, пряма,

Как будто по чужому небосклону,

Прошла заката рдяная кайма.

 

1967–1969

 

 

Перекоп

 

Катятся звезды, к алмазу алмаз,

В кипарисовых рощах ветер затих,

Винтовка, подсумок, противогаз

И хлеба – фунт на троих.

 

Тонким кружевом голубым

Туман обвил виноградный сад.

Четвертый год мы ночей не спим,

Нас голод глодал, и огонь, и дым,

Но приказу верен солдат.

 

«Красным полкам –

За капканом капкан...»

...Захлебнулся штык, приклад пополам,

На шее свищет аркан.

 

За море, за горы, за звезды спор,

Каждый шаг – наш и не наш,

Волкодавы крылатые бросились с гор,

Живыми мостами мостят Сиваш!

 

Но мертвые, прежде чем упасть,

Делают шаг вперед –

Не гранате, не пуле сегодня власть,

И не нам отступать черед.

 

За нами ведь дети без глаз, без ног,

Дети большой беды;

За нами – города на обломках дорог,

Где ни хлеба, ни огня, ни воды.

 

За горами же солнце, и отдых, и рай,

Пусть это мираж – все равно!

Когда тысячи крикнули слово: «Отдай!» –

Урагана сильней оно.

 

И когда луна за облака

Покатилась, как рыбий глаз,

По сломанным рыжим от крови штыкам

Солнце сошло на нас.

 

Дельфины играли вдали,

Чаек качал простор,

И длинные серые корабли

Поворачивали на Босфор.

 

Мы легли под деревья, под камни, в траву,

Мы ждали, что сон придет,

Первый раз не в крови и не наяву,

Первый раз на четвертый год...

 

Нам снилось, если сто лет прожить –

Того но увидят глаза,

Но об этом нельзя ни песен сложить,

Ни просто так рассказать!

 

1922

 

Перекресток утопий

 

Мир строится по новому масштабу.

В крови, в пыли, под пушки и набат

Возводим мы, отталкивая слабых,

Утопий град – заветных мыслей град.

 

Мы не должны, не можем и не смеем

Оставить труд, заплакать и устать:

Мы призваны великим чародеем

Печальный век грядущим обновлять.

 

Забыли петь, плясать и веселиться, –

О нас потом и спляшут и споют,

О нас потом научатся молиться,

Благословят в крови начатый труд.

 

Забыть нельзя – враги стеною сжали,

Ты, пахарь, встань с оружием к полям,

Рабочий, встань сильнее всякой стали,

Все, кто за нас, – к зовущим знаменам.

 

И впереди мы видим град утопий,

Позор и смерть мы видим позади,

В изверившейся, немощной Европе

Мы – первые строители–вожди.

 

Мы – первые апостолы дерзанья,

И с нами все: начало и конец.

Не бросим недостроенного зданья

И не дадим сгореть ему в огне.

 

Здесь перекресток – веруйте, поймите,

Решенье нам одним принадлежит,

И гений бурь начертит на граните –

Свобода или рабство победит.

 

Утопия – светило мирозданья,

Поэт–мудрец, безумствуй и пророчь, –

Иль новый день в невиданном сиянье,

Иль новая, невиданная ночь!

 

20 ноября 1918

 

Переулок кота–рыболова

 

Там подошла, к стене почти, стена,

И нет у них ни двери, ни окна.

 

И между них, такой, что видно дно,

Бежит ручей – название одно.

 

Когда–то был он полон водных дел,

И умный кот на том ручье сидел.

 

И в поисках хозяину харчей

Кот лапу запускал свою в ручей,

 

Рассматривал, каков его улов,

На серый коготь рыбу наколов,

 

И если рыба шла как будто в брак,

То снова в воду лазал кот–батрак.

 

И говорили люди тех дворов:

«Вот это кот, прозваньем – рыболов».

 

И переулок отдали коту,

Как мастеру ловить начистоту.

 

Уединясь от громких злоб и зал,

Париж мне эту повесть рассказал.

 

Сейчас ручей такой, что видно дно,

Над ним дома – название одно.

 

И нет сентиментальности во мне,

Ни жалости к ручью или к стене.

 

Но так служивший человеку кот

Пускай героем в песню перейдет.

 

Из переулка, узкого, как дверь,

В страну родную я смотрю теперь.

 

Вам всем, собаки – сторожа границ,

Вам, лошади, что быстролетней птиц,

 

Олени тундр, глотатели снегов,

Верблюды закаспийских берегов –

 

Я не смеюсь и говорю не зря,

Спасибо вам от сердца говоря,

 

За дней труды, за скромность, простоту,

Уменье делать все начистоту.

 

Хочу, чтоб вас, зверей моей земли,

За вашу помощь люди берегли

 

И чтили б так за лучшие дела,

К которым ваша доблесть привела,

 

Вот так, как этот город мировой

Чтит батрака с кошачьей головой!

 

Песня об отпускном солдате

 

Батальонный встал и сухой рукой

Согнул пополам камыш.

«Так отпустить проститься с женой,

Она умирает, говоришь?

 

Без тебя винтовкой меньше одной, –

Не могу отпустить. Погоди:

Сегодня ночью последний бой.

Налево кругом – иди!»

 

...Пулемет задыхался, хрипел, бил,

И с флангов летел трезвон,

Одиннадцать раз в атаку ходил

Отчаянный батальон.

 

Под ногами утренних лип

Уложили сто двадцать в ряд.

И табак от крови прилип

К рукам усталых солдат.

 

У батальонного по лицу

Красные пятна горят,

Но каждому мертвецу

Сказал он: «Спасибо, брат!»

 

Рукою, острее ножа,

Видели все егеря,

Он каждому руку пожал,

За службу благодаря.

 

Пускай гремел их ушам

На другом языке отбой,

Но мертвых руки по швам

Равнялись сами собой.

 

«Слушай, Денисов Иван!

Хоть ты уж не егерь мой,

Но приказ по роте дан,

Можешь идти домой».

 

Умолкли все – под горой

Ветер, как пес, дрожал.

Сто девятнадцать держали строй,

А сто двадцатый встал.

 

Ворон сорвался, царапая лоб,

Крича, как человек.

И дымно смотрели глаза в сугроб

Из–под опущенных век.

 

И лошади стали трястись и ржать,

Как будто их гнали с гор,

И глаз ни один не смел поднять,

Чтобы взглянуть в упор.

 

Уже тот далёко ушел на восток,

Не оставив на льду следа, –

Сказал батальонный, коснувшись щек:

«Я, кажется, ранен. Да».

 

1922

 

Повсюду раннее утро

 

Свет льется, плавится задаром

Повсюду, и, в себя придя,

Он мирным падает пожаром

На сеть косящую дождя.

 

Прохожий, как спокойный чан,

Что налакался пива вволю,

Плывет по улице, урча,

Инстинкта вверенный контролю.

 

Мечты рассол в кастрюлях сна!

Скользит с глубоким постоянством

Такого ж утра крутизна

Над всей землей доокеанской.

 

Но дождь немирный моросит,

Пока богатый тонко спит.

 

Но цепенеет серый двор.

Лоскутья лиц. Трубач играет.

Постыло лязгает затвор

И пулю в череп забивает.

 

Он может спать, богач, еще,

Смерть валит сыновей трущоб.

Еще толпится казни дым

От Рущука до Трафальгара,

И роет истина ходы

В слоях огня и перегара,—

 

Но льется утро просто так,

Покой идет из всех отдушин,

Пусть я мечтатель, я простак,

Но к битвам я неравнодушен.

 

* * *

 

Под сосен снежным серебром,

Под пальмой юга золотого,

Из края в край, из дома в дом

Проходит ленинское слово.

 

Уже на дальних берегах,

Уже не в первом поколенье,

Уже на всех материках

И чтут и любят имя: Ленин!

 

В сердцах народных утвержден,

Во всех краях он стал любимым,

Но есть страна одна, где он

Свой начал путь неповторимый,

 

Где были ярость, ночь, тоска,

И грохот бурь в дороге длинной,

Где он родного языка

Любил могучие глубины,

 

И необъятный небосклон,

И всё растущий вольный ветер...

Любить Россию так, как он, –

Что может быть святей на свете!

 

1960

 

Поиски героя

 

Прекрасный город - хлипкие каналы,

Искусственные рощи,

В нем топчется сырых людей не мало -

И разных сказок тощих.

 

Здесь выловить героя

Хочу - хоть не глубокого,

Хотя бы непонятного покроя,

Хотя б героя сбоку.

 

Но старая шпора лежит на столе,

Моя отзвеневшая шпора,

Сверкая в бумажном моем барахле,

Она подымается спорить.

 

- Какого чорта итти искать?

Вспомни живых и мертвых,

Кого унесла боевая тоска,

С кем ночи и дни провел ты -

 

Выбери лучших и приукрась,

А если о людях тревоги

Не хочешь писать - пропала страсть -

Пиши о четвероногих,

 

Что в кровяной окрошке

Спасали тебя, как братья -

О легкой кобыле Крошке,

О жеребце Мюрате.

 

Для освеженья словаря

Они пригодятся ловко. -

- Ты вздор говоришь - ты лукавишь зря,

Моя стальная плутовка!

 

То прошлого звоны - а нужен мне

Герой неподдельно новый -

Лежи, дорогая, в коробке на дне,

Поверь мне на честное слово.

 

...В город иду, где весенний вкус,

Бодрятся люди и кони,

Людей пропускал я как горсти песку

И встряхивал на ладонях.

 

Толпа безгеройна. Умелый глаз

Едва подхватить сможет

Что неслучайно - что напоказ -

Уже далеко прохожие.

 

В гостях угощают суетясь,

Вещей такое засилье,

Что спичке испорченной негде упасть,

Словесного мусора мили.

 

- Ну, что ж, говорю я - садись, пей

Вина Армении, Русскую

Горькую - здесь тебе

Героя нет на закуску.

 

...Снова уводят шаги меня,

Шаги тяжелее верблюда,

Тащу сквозь биенье весеннего дня

Журналов российскую груду.

 

Скамейка садовая - зеленый сон,

Отдых, понятный сразу

Пешеходам усталым всех племен

Всех времен и окрасок.

 

Деревья шумели наперебой,

Тасуя страницы; мешая

Деревьям шуметь, я спорил с собой -

Журналов листва шуршала.

 

Узнал я, когда уже день поник,

Стал тучами вечер обложен,

На свете есть много любых чернил,

Без счета цветных обложек.

 

Росли бумажные люди горой,

Ломились в меня как в двери,

Каждый из них вопил: я герой,

Как я им мог поверить.

 

Солнце закатывалось, свисая

Багряной, далекой грушей -

Туча под ним, как труша кривая

Чернела хребтом потухшим.

 

Ее свалив, ее прободав -

Как вихрь, забор опрокинув -

Ворвалась другая, летя впопыхах. -

Похожа лицом на лавину.

 

Светились плечи ее, голова,

Все прибавлялось в весе,

Как будто молотобоец вставал,

Грозя кулаком поднебесью.

 

Героя была у него рука,

Когда у небес у опушки,

Когда он свинцовую, как быка

Тучу разбил, как пушку.

 

Руку о фартук вытер свою -

Скрываясь как берег в море -

Здесь много геройства в воздушном бою,-

Но больше еще аллегории.

 

Я ухожу, я кочую, как жук,

Севший на лист подорожника,

Но по дороге я захожу -

Я захожу к сапожнику.

 

Там, где по кожам летает нож,

Дратва скрипит слегка,

Сердце мое говорит: потревожь

Этого чудака!

 

Пока он ворочает мой каблук -

Вопросов ловушку строю -

Сапожник смеется: товарищ-друг,

Сам я ходил в героях.

Только глаза, как шило сберег,

Весь, как ни есть в заплатах,

Сколько дорог - не вспомнишь дорог,

Прошитых ногами, что дратвой.

Я, брат, геройством по горло богат,-

Он встал - живое сказанье,

Он встал - перемазанный ваксой Марат,

И гордо рубцы показал мне!

 

1947

 

 

* * *

 

Полюбила меня не любовью,

Как березу огонь – горячо,

Веселее зари над становьем

Молодое блестело плечо.

 

Но не песней, не бранью, не ладом

Не ужились мы долго вдвоем,

Убежала с угрюмым номадом,

Остробоким свистя каиком.

 

Ночью в юрте, за ужином грубым

Мне якут за охотничий нож

Рассказал, как ты пьешь с медногубым

И какие подарки берешь.

 

«Что же, видно, мои были хуже?»

«Видно, хуже», – ответил якут,

И рукою, лиловой от стужи,

Протянул мне кусок табаку.

 

Я ударил винтовкою оземь,

Взял табак и сказал: «Не виню.

Видно, брат, и сожженной березе

Надо быть благодарной огню».

 

1920

 

* * *

 

Посмотри на ненужные доски –

Это кони разбили станки.

Слышишь свист, удаленный и плоский?

Это в море ушли миноноски

Из заваленной льдами реки.

 

Что же, я не моряк и не конник,

Спать без просыпа? Книгу читать?

Сыпать зерна на подоконник?

А! я вовсе не птичий поклонник,

Да и книга нужна мне не та...

 

Жизнь учила веслом и винтовкой,

Крепким ветром, по плечам моим

Узловатой хлестала веревкой,

Чтобы стал я спокойным и ловким,

Как железные гвозди, простым.

 

Вот и верю я палубе шаткой,

И гусарским, упругим коням,

И случайной походной палатке,

И любви расточительно–краткой,

Той, которую выдумал сам.

 

Между 1917 и 1920

 

Праздничный, веселый, бесноватый...

 

Праздничный, веселый, бесноватый,

С марсианской жаждою творить,

Вижу я, что небо небогато,

Но про землю стоит говорить.

 

Даже породниться с нею стоит,

Снова глину замешать огнем,

Каждое желание простое

Освятить неповторимым днем.

 

Так живу, а если жить устану,

И запросится душа в траву,

И глаза, не видя, в небо взглянут,-

Адвокатов рыжих позову.

 

Пусть найдут в законах трибуналов

Те параграфы и те года,

Что в земной дороге растоптала

Дней моих разгульная орда.

 

1920

 

Прибой стиха идет волне вослед...

 

Прибой стиха идет волне вослед,

Один и тот же берег перед ними,

Волна горит, распавшись в пенном дыме,

Но стих живет - ему распада нет.

Но стих, родившись из глубин бездонных,

Идет волной и облаком летит,

Кочует птицей по лесам зеленым,

Листвой над самым сердцем шелестит,

Лежит зерном в глухое время года,

Вновь говорит,встав от молчанья сна,

Он входит в жизнь, в круговорот природы,

Он - чувства все, все года времена.

 

1930

 

Привал инвалидов мировой войны

 

Просто ли ветер или крик,

Просто захлопнутый дверью,

Обрубок улицы — тупик

Обрубки человечьи мерит.

 

Стакан доступен всем живым

В спокойном плеске кабака,

Но где ваши руки и ноги, вы,

К черту плывущие окорока?

 

Не с дерева летит кора,

И крупно падает на мох —

Но отвечает ветеран:

«То был большой переполох,

Была нечистая игра!

 

Долой купцов и канцлеров

И горлодеров меченых,

Что взвешивают панцири

И трупы искалеченных.

 

Посеяв руки круто

В железе нестерпимом,

Мы ноги перепутали

С землей и ржавым дымом,

Как полагается в бою,

 

Чтоб стать собраньем тупиков,

Ползучей мебелью.

А мир, как алчный дровосек,

Стал больно лаком до калек,

Как ставнем, бьет поверх голов —

 

Склони–ка ухо у дверей,

Шум катит подновленным:

То шарканье танков подковы серей,

То лязг воздушный и водный,

То хриплый дребезг батарей,

Летящих по бетону...

 

И с ними вровень мчится спрос

На всех, кто слеп, и глух, и прост.

 

С улыбками и трубками

Опять войдут за братом брат

В ночное шулерство гранат,

Чтоб здесь воссесть обрубками,

Захлопнутыми, бледными —

Как мы у пьяного ведра,

Плюя в твой череп медный,

Нечистая игра!»

 

Пушка

 

Арнольду Пек

 

Как мокрые раздавленные сливы

У лошадей раскосые глаза,

Лоскутья умирающей крапивы

На колесе, сползающем назад.

 

Трясется холм от ужаса, как карлик,

Услышавший циклопью болтовню,

И скоро облачной не хватит марли

На перевязки раненому дню.

 

Циклопом правит мальчик с канарейку,

Он веселей горящего куста,

Ударную за хвост он ловит змейку, –

Поймает, и циклоп загрохотал.

 

И оба так дружны и так согласны,

Что, кончив быть горластым палачом,

Когда его циклопий глаз погаснет –

Он мальчика сажает на плечо.

 

И лошади их тащат по откосу –

Бездельников – двумя рядами пар,

И мальчик свертывает папиросу

Кривую, как бегущая тропа.

 

Равновесие

 

Воскресных прогулок цветная плотва

Исполнена лучшей отваги.

Как птицы, проходят, плывут острова

Крестовский, Петровский, Елагин.

 

Когда отмелькают кульки и платки,

Останется тоненький парус,

Ныряющий в горле высокой реки,

Да небо: за ярусом ярус.

 

Залив обрастает кипучей травой,

У паруса — парусный нрав,

Он ветреной хочет своей головой

Рискнуть, мелководье прорвав.

 

Но там, где граниту велели упасть,—

У ржавой воды и травы,—

От скуки оскалив беззубую пасть,

Сидят каменистые львы.

 

Они рассуждают, глаза опустив,

На слове слепом гарцуя,

О том, что пора бы почистить залив,

Что белая ночь не к лицу им.

 

Но там, где ворох акаций пахучих,

В кумирне — от моста направо,

Сам Будда сидит позолоченной тучей

И нюхает жженые травы.

 

Пустынной Монголии желтый студент,

Покинув углы общежитья,

Идет через ночи белесый брезент

В покатое Будды жилище.

 

Он входит и смотрит на жирный живот,

На плеч колокольных уклоны,

И львом каменистым в нем сердце встает

Как парус на травах зеленых.

 

Будда грозится всевластьем своим...

Сюда, в этот северо–западный сон,

Сквозь жгучие жатвы, по льдинам седым,

Каким колдовством занесен?

 

С крылатой улыбкой на тихом лице

Идет монгол от дверей:

«Неплохо работает гамбургский цех

Литейщиков — слесарей».

 

 

Радуга в Сагурамо

 

Она стояла в двух шагах,

Та радуга двойная,

Как мост на сказочных быках,

Друзей соединяя.

 

И золотистый дождь кипел

Среди листвы багряной,

И каждый лист дрожал и пел,

От слез веселых пьяный.

 

В избытке счастья облака

К горам прижались грудью,

Арагвы светлая рука

Тянулась жадно к людям.

 

А гром за Гори уходил,

Там небо лиловело,

Всей пестротой фазаньих крыл

Земли светилось тело.

 

И этот свет все рос и рос,

Был радугой украшен,

От сердца к сердцу строя мост

Великой дружбы нашей.

 

1948

 

Рубашка

 

Сияли нам веселые подарки –

     Платки и голубки,

По залу шел над зыбью флагов ярких

     Свет голубой реки.

 

И день и ночь струился этот зыбкий

     И теплый свет,

И в этом зале не было б ошибкой

     Сказать, что ночи нет.

 

Встал человек, – ну, как сказать короче:

     Пред нами встал таким,

Как будто он пришел из бездны ночи

     И ночь вошла за ним.

 

«Мой друг – сторонник мира в Парагвае,

     Его со мною нет;

Он шел сюда, дорогу пробивая...

     Его убили! Вот его привет!»

 

И в зале все, кто как ни называйся,

     Увидели, вскочив,

Кровавую рубашку парагвайца,

     Висевшую, как в голубой ночи.

 

А друг держал кровавые лохмотья;

     Стояли мы в молчании глухой

И видели, как обрастает плотью

     Что на словах борьбою мы зовем!

 

1951

 

Руки сборщицы чая

 

Я видел их не на полях сражений,—

То был труда обычного пример,—

В колхозе, что не знает поражений,

Который все зовут «миллионер».

 

Как будто бы играли руки эти

С зелеными листочками, скользя

По веточкам нежней всего на свете.

Лишь смуглоту я этих рук приметил,

Но быстроту их описать нельзя.

 

Быть может, так вот пальцы пианистки,

По клавишам летая наизусть,

Как ласточки, срезают низко–низко

Мелодии заученную грусть.

 

И падают и падают в корзину

Дождем зеленым все на тот же круг

Листочки с легких жилок паутиной,

Как ста ножами срезанные вдруг.

 

Как ласточки, над темным чайным морем

Летают руки в этой жаркой мгле

Кустов зеленых, спящих на просторе,

На раскаленной добела земле.

 

И руки те — в Москве ли величавой

Или в ферганской дальней чайхане,—

Я вижу их под солнцем нашей славы,

Их закалившим в трудовом огне.

 

1948

 

Сага о журналисте

 

Событья зовут его голосом властным:

Трудись на всеобщее благо!

И вот человек переполнен огнем,

Блокноты, что латы, трепещут на нем —

И здесь начинается сага.

 

Темнокостюмен, как редут,

Сосредоточен, как скелет,

Идет: ему коня ведут,

Но он берет мотоциклет —

И здесь начинается сага.

 

Газеты, как сына, его берегут,

Семья его — все города,

В родне глазомер и отвага,

Он входит на праздник и в стены труда

И здесь начинается сага.

 

Он — искра, и ветер, и рыцарь машин,

Столетья кочующий друг,

Свободы охотничья фляга.

Он падает где–нибудь в черной глуши,

Сыпняк или пуля, он падает вдруг —

И здесь начинается сага.

 

Сами

 

Мариэтте Шагинян

 

            1

 

Хороший Сагиб у Сами и умный,

Только больно дерется стеком.

Хороший Сагиб у Сами и умный,

Только Сами не считает человеком.

Смотрит он на него одним глазом,

Никогда не скажет: спасибо.

Сами греет для бритья ему тазик

И седлает пони для Сагиба.

На пылинку ошибется Сами —

Сагиб всеведущ, как Вишну,

Бьет по пяткам тогда тростниками

Очень больно и очень слышно.

Но отец у Сами недаром

В Беджануре был скороходом —

Ноги мальчика бегут по базарам

Все уверенней год от году.

 

            2

 

Этот год был очень недобрым:

Круглоухого мышастого пони

Укусила черная кобра,

И злой дух кричал в телефоне.

Раз проснулся Сагиб с рассветом,

Захотел он читать газету —

Гонг надменно сказал об этом.

Только Сами с газетою нету.

И пришлось для бритья ему тазик

Поручить разогреть другому,

И — чего не случалось ни разу —

Мул не кормлен вышел из дому.

 

            3

 

Через семь дней вернулся Сами,

Как отбитый от стада козленок,

С исцарапанными ногами,

Весь в лохмотьях, от голода тонок.

Синяка круглолобая глыба

Сияла, как на золоте проба.

Один глаз он видел Сагиба,

А теперь он увидел оба.

«Где ты был, павиан бесхвостый?» —

Сагиб раскачался в качалке.

Отвечал ему Сами просто:

«Я боялся зубов твоей палки

И хотел уйти к властелину,

Что браминов и раджей выше,—

Без дорог заблудился в долинах,

Как котенок слепой на крыше».—

«Ты рожден, чтобы быть послушным:

Греть мне воду, вставая рано,

Бегать с почтой, следить за конюшней,

Я властитель твой, обезьяна!»

 

            4

 

«Тот, далекий, живет за снегами,

Что к небу ведут, как ступени,

В городе с большими домами,

И зовут его люди — ЛенниЛенни — Так индусы произносят имя «Ленин». (Примеч. Тихонова.).

Он дает голодным корочку хлеба,

Даже волка может сделать человеком,

Он большой Сагиб перед небом

И совсем не дерется стеком.

Сами — из магратского рода,

Но свой род для него уронит:

Для бритья будет греть ему воду,

Бегать с почтой, чистить ему пони.

И за службу даст ему Ленни

Столько мудрых советов и рупий,

Как никто не давал во Вселенной,—

Сами всех сагибов погубит!»

 

            5

 

«Где слыхал ты все это, несчастный?»

Усмехнулся Сами лукаво:

«Там, где белым бывать опасно,

В глубине амритсарских лавок.

У купцов весь мир на ладони:

Они знают все мысли судра,

И почем в Рохилькэнде кони,

И какой этот Ленни мудрый».—

«Уходи»,— сказал англичанин.

И Сами ушел с победой,

А Сагиб заперся в своей спальне

И не вышел даже к обеду.

 

            6

 

А Сами стоял на коленях,

Маленький, тихий и строгий,

И молился далекому Ленни,

Непонятному, как йоги,

Чтоб услышал его малые просьбы

В своем городе, до которого птице

Долететь не всегда удалось бы,

Даже птице быстрей зарницы.

И она б от дождей размокла,

Слон бежал бы и сдох от бега,

И разбилась бы в бурях, как стекла,

Огненная сагибов телега.

 

            7

 

Так далеки был этот Ленин,

А услышал тотчас же Сами.

И мальчик стоял на коленях

С мокрыми большими глазами,

А вскочил легко и проворно,

Точно маслом намазали бедра.

Вечер пролил на стан его черный

Благовоний полные ведра,

Будто снова он родился в Амритсаре

И на этот раз человеком,—

Никогда его больше не ударит

Злой Сагиб своим жестким стеком!

 

1920

 

Сентябрь

 

Едва плеснет в реке плотва,

Листва прошелестит едва,

Как будто дальний голос твой

Заговорил с листвой.

 

И тоньше листья, чем вчера,

И суше трав пучок,

И стали смуглы вечера,

Твоих смуглее щек.

 

И мрак вошел в ночей кольцо

Неотвратимо прост,

Как будто мне закрыл лицо

Весь мрак твоих волос.

 

1937–1940

 

Советский флаг

 

Флаг, переполненный огнем,

Цветущий, как заря.

И тонким золотом на нем

Три доблести горят:

То молот вольного труда,

Серпа изгиб литой,

Пятиконечная звезда

С каймою золотой.

 

Был побежден народный враг

Народною рукой,

И сто народов этот флаг

Взвивают над собой,—

На самой высшей высоте,

На самой дальней широте,

Среди полей и городов,

Меж волн бесчисленных рядов.

 

В нем — человечеству привет,—

И проще в мире флага нет;

В нем — нашей славы жаркий цвет,—

И жарче в мире флага нет;

В нем — нашей силы грозный свет,—

Силънее в мире флага нет;

В нем — правда наших красных лет,—

Правдивей флага нет!

 

1937

 

 

* * *

 

Стих может заболеть

И ржавчиной покрыться,

Иль потемнеть, как медь

Времен Аустерлица,

 

Иль съежиться, как мох,

Чтоб Севера сиянье —

Цветной переполох —

Светил ему в тумане.

 

И жаждой он томим,

Зарос ли повиликой,

Но он неизгоним

Из наших дней великих.

 

Он может нищим жить,

Как в струпьях, в строчках рваных,

Но нет ни капли лжи

В его глубоких ранах.

 

Ты можешь положить

На эти раны руку —

И на вопрос: «Скажи!» —

Ответит он, как другу:

 

«Я верен, как тебе,

Мое любившей слово,

Безжалостной судьбе

Столетья золотого!»

 

1937–1940

 

Сто лет назад еще встречались...

 

Сто лет назад еще встречались

В твоих раздольях старики

Что в океанах наскитались,

Хлебнув и штормов, и тоски,

На гулких парусах летели

В края тропической земли,

Свою Америку имели

И русской гордо нарекли.

 

Но край сибирский - дом родимый -

И на Аляске в сердце жил.

Тоской по родине гонимый,

Из странствий путник приходил

 

 

И видеть, сколько надо силы

Здесь приложить, чтобы Сибирь

Все тайны недр своих открыла,

Позолотив хлебами ширь...

 

1947

 

Стрельба за нами будто рубят...

 

Стрельба за нами будто рубят

Лес в красных шарфах мужики,

Уйдем, уйдем иль нас погубят

Трясины, насыпи, пески.

 

И солнце в бегстве, точно пики

Лучи ломаются о лес,

И отступленья шум великий

Восходит прямо до небес.

 

И в алом вставшем выше леса

Обмане тучи заревой

Лиловый всадник встал и свесил

Копье с трофейной головой.

 

Он дразнит этим сном зеленым,

Он черным усом мне грозит,

И жмется лошадь по уклону,

И настороженно храпит.

 

И все мне кажется, что сплю я

Мне снится битвы темный зов,

Как вечер пышного июля

Томит волной предгрозовой.

 

1945

 

* * *

 

Там генцианы синие в лугах,

Поток румяный в снежных берегах.

Там в неповторной прелести долин

Встал ледяной иль черный исполин.

 

Там есть поляна легкая одна,

Где утром рано вся страна видна.

Родник там бьет; кто пил из родника,

Тот вновь придет под эти облака

В лесов раскат, в скалистые края,

В твой синий сад, Сванетия моя.

 

Не о тебе я нынче говорю —

Я милую встречаю, как зарю.

В глазах ее — спокойные огни,

Синее синих генциан они.

Я пью озноб горящий родника,

И светится во тьме ее рука.

 

Какой страной ее я назову,

Такой родной во сне и наяву;

Сквозь ночи шелк, сквозь грозных будней гладь

Куда б ни шел, я к ней иду опять.

Там генцианы синие в лугах,

 

1937–1940

 

* * *

 

Ты не думай о том, как тоскую я в городе зимнем,

И высокие брови не хмурь на чернеющий снег.

Ты со мною всегда: и в снегах, и под пламенным ливнем.

Улыбнись, моя гордость, ты поедешь навстречу весне.

Ты увидишь ручьи как впервые, мальчишески рыжие рощи,

И взъерошенных птиц, и травы полусонный узор,

Все, что снится тебе, будет сниться теплее и проще.

Ты любимое платье наденешь для синих озер,

Ты пойдешь вдоль канала, где барки над тихой водою,

Отдохнешь среди улиц, где тихо каштаны цветут,

Ты очнешься одна — в тишине, далеко, чуть усталой,

простой,

      молодою,

Удивленно впивая такой тишины чистоту.

 

1938

 

У меня была шашка, красавица станом...

 

У меня была шашка, красавица станом,

В за-латышской земле крещена,

Где гремели костры над балтийским бурьяном, -

Я забыл, как звалась она.

 

Наговорное слово, быль - небылицы

Из кряжистого высек куска,

Как почтовую легкую птицу

Я пустил его по рукам.

 

Дом бросил для мги бездорожной

Осталась дома сестра,

Вернулся совою острожной,

Попросил воды из ведра.

 

Хрипел от злобы и крови,

В волосах замотался репей,

По согнутым пальцам, по дрогнувшей брови

Узнала, сказала: пей.

 

А дом дышал, как пес на чужого,

Я жил - не хранил, как живут пустыри,

Я шашку сломал - наговорное слово

Чужим и ненужным рукам раздарил.

 

Но понял: уйду ли влево или прямо

Искать худого добра,

Но дом не согнется, не рухнет в яму,

Пока у огня сестра!

 

1951

 

У моря

 

(Остенде)

 

Ненастный день. Как лезвия

Небезопасных бритв,

Срезает отмели, звеня,

Разгневанный прилив.

 

Сырые серые пески

Морщинами косят,—

Багровой тушей толстяки

Над морем в ряд висят.

 

И каждый крутит колесо,

И на стальных цепях

Корзина черная, как сом,

Ползет к воде, скрипя.

 

И неумелою рукой

В волну погружена,

Под свист колес, наверх с тоской

Является она.

 

И в ней мелькают два угря...

В их жалком серебре

Весь день, прожитый снова зря,

Блеснул и отгорел.

 

И завтра снова, как сейчас,

Придут толпой висеть,

Владыки, мне не жалко вас,

Мне жалко вашу сеть.

 

И я, печальный, как прибой,

Вхожу на праздник ваш,

И море путаю с судьбой,

И слышу черный марш.

 

Пусть то играют в казино,

Пусть то набобы в ряд,

В шелка, в душистое сукно

Одетые, скользят.

 

Пусть то играют на молу,

Пусть то набобы в ряд

Рабынь на водяном балу

Твоих боготворят.

 

Шершавый душит смех меня,

На узкой полосе,

У волн холодного огня

Вы здесь столпились все.

 

Чтоб праздник свой изображать...

 

Но дальше некуда бежать...

За вами — материк,

Где страшной глубине рожать

Последней боли крик.

 

Владыкам некуда бежать,

И силы двух глубин

Их каждый миг готовы сжать

И кончить в миг один.

 

 

Финский праздник

 

Медной рябиной осыпан гравий,

Праздничный люд шуршит, разодет.

Солнце – вверху, внизу – Хэпо–Ярви,

Может быть Хэпо, а может и нет.

 

Пепельный финн в потертой кепке,

Древнебородый, и тот посвежел,

Место расчищено – ноги крепки,

Все приготовлены рты уже.

 

Медленной песни заныла нота,

Странствуя гнется, странно темна,

Гнется и тянется без поворота...

 

Из неподвижных рядов – короткой

Походкой выходят он и она.

 

Желтее желтка ее платок,

Синьки синее его жилет,

Четыре каблука черных сапог

Тупо стучат: туле–н! туле–т!

 

Он пояс цветной рукой обводит,

Угрюмо и молча, шагом одним

Обходят площадку, вновь обходят

И снова в обход идут они.

 

Стучат без улыбки на месте потом,

Странствует песня, гнетет и гнетет –

И дымнобородый с пепельным ртом

Сквозь желтые зубы нить ведет.

 

Упрямо и медленно ноги идут,

А звук на губах все один, один –

Как будто полки пауков прядут

Струну ледянее льдин...

 

Но вертятся вдруг каблуки. Жесток

Их стук тупой: туле–н! туле–т!

И желтой пеной горит платок,

И синим огнем пылит жилет.

 

Рябины ветви, как рога

Летят на них – и сразу

В глазах косых – Алтай, снега,

Змеиные искры Азии.

 

Рябины красные рога

Их тусклый танец сторожит –

Желтым огнем полыхает тайга,

Синей пылью пылят ножи.

 

Проходит тысяча темных лет,

И медленно снова: туле–н! туле–т!

Обходят опять неизменно и кротко,

Обходят площадку... Черной чечеткой

Оборвана песни нить...

Танцоры буксуют. Походкой короткой

Идут под рябину они.

 

С достоинством он на скамейку садится,

С цветного пояса руку берет,

Угрюмо и жестко целует девицу...

И праздник над ними шуршит и толпится,

А пепельный финн вытирает пот.

 

Хоровод в Сульдуси

 

Хлынул дождь, когда девушки, встав в хоровод,

В старом Сульдуси, в Сульдуси пели,

И казалось, что дождь все их ленты зальет,

Пояса из цветной канители.

 

     Пели девушки те на вечерней заре,

     Под грозой, хоровод не сужая,

     Но мне слышалось в том дождевом серебре

     Твое имя — не песня чужая.

 

Пели девушки, ленты качая свои,

Дождь ходил полосами косыми,

Мне ж звучало над песней неслышное им

Твое имя — далекое имя.

 

     Люди слушали — песни струилось зерно,

     Я стоял между ними, чужими,—

     И над песней, как радуга, жило оно —

     Твое имя, веселое имя.

 

1937–1940

 

* * *

 

Хотел я ветер ранить колуном,

Но промахнулся и разбил полено,

Оно лежало, теплое, у ног,

Как спящий, наигравшийся ребенок.

Молчали стены, трубы не дымили,

У ног лежало дерево и стыло.

 

И я увидел, как оно росло,

Зеленое, кудрявое, что мальчик,

И слаще молока дожди поили

Его бесчисленные губы. Пальцы

Играли с ветром, с птицами. Земля

Пушистее ковра под ним лежала.

 

Не я его убил, не я пришел

Над ним ругаться, ослепить и бросить

Кусками белыми в холодный ящик.

Сегодня я огнем его омою,

Чтоб руки греть над трупом и смеяться

С высокой  девушкой, что — больно думать —

Зеленой тоже свежестью полна.

 

* * *

 

Хочу, чтоб стих был тонок, словно шелк,

Не для того, чтоб в шепот перешел.

 

Но я сейчас сжимаю стих в комок

Не для того, чтоб он дышать не мог,—

 

А чтобы счастья полная строка

Теплела где–то жилкой у виска,

 

А чтобы стих, как свернутый клинок,

Блистая, развернулся бы у ног.

 

Ты грустно скажешь: не люблю клинков.

И без стиха есть жилки у висков.

 

Постылый блеск о стены разобью,

Я строки дам клевать хоть воробью.

 

Я их заставлю будничными быть,

Как та тоска, которой не избыть,

 

Та, чей озноб легко на горло лег,

Чтоб уж не стих, а я дышать но мог!

 

1937

 

Цинандали

 

Я прошел над Алазанью,

Над причудливой водой,

Над седою, как сказанье,

И, как песня, молодой.

 

Уж совхозом Цинандали

Шла осенняя пора,

Надо мною пролетали

Птицы темного пера.

 

Предо мною, у пучины

Виноградарственных рек,

Мастера людей учили,

Чтоб был весел человек.

 

И струился ток задорный,

Все печали погребал:

Красный, синий, желтый, черный, –

По знакомым погребам.

 

Но сквозь буйные дороги,

Сквозь ночную тишину

Я на дне стаканов многих

Видел женщину одну.

 

Я входил в лесов раздолье

И в красоты нежных скал,

Но раздумья крупной солью

Я веселье посыпал,

 

Потому что веселиться

Мог и сорванный листок,

Потому что поселиться

В этом крае я не мог,

 

Потому что я, прохожий,

Легкой тени полоса,

Шел, на скалы непохожий,

Непохожий на леса.

 

Я прошел над Алазанью,

Над волшебною водой,

Поседелый, как сказанье,

И, как песня, молодой.

 

1935

 

* * *

 

Я люблю тебя той — без прически,

Без румян — перед ночи концом,

В черном блеске волос твоих жестких,

С побледневшим и строгим лицом.

 

Но, отняв свои руки и губы,

Ты уходишь, ты вечно в пути,

А ведь сердце не может на убыль,

Как полночная встреча, идти.

 

Словно сон, что случайно вспугнули,

Ты уходишь, как сон,— в глубину

Чужедальних мелькающих улиц,

За страною меняешь страну.

 

Я дышал тобой в сумраке рыжем,

Что мучений любых горячей,

В раскаленных бульварах Парижа,

В синеве ленинградских ночей.

 

В крутизне закавказских нагорий,

В равнодушье московской зимы

Я дышал этой сладостью горя,

До которого дожили мы.

 

Где ж еще я тебя повстречаю,

Вновь увижу, как ты хороша?

Из какого ты мрака, отчаясь,

Улыбнешься, почти не дыша?

 

В суету и суровость дневную,

Посреди роковых новостей,

Я не сетую, я не ревную,—

Ты — мой хлеб в этот голод страстей.

 

1937–1940

 

* * *

 

Я – одержимый дикарь, я гол.

Скалой меловой блестит балкон.

К Тучкову мосту шхуну привел

Седой чудак Стивенсон.

 

И лет ему нынче двадцать пять,

Он новый придумал рассказ –

Ночь отменена, и Земля опять

Ясна, как морской приказ.

 

Пуля дум–дум, стрела, динамит

Ловили душу мою в боях, –

И смеялась она, а сегодня дрожит

Болью о кораблях.

 

Но я такой, не молод, не сед –

И шхуне, что в душу вросла,

Я не могу прочертить ответ

Соленым концом весла.

 

Пусть уходит в моря, в золото, в лак

Вонзать в китов острогу,

Я сердце свое, как боксер – кулак,

Для боя в степях берегу.