Николай Некрасов

Николай Некрасов

Все стихи Николая Некрасова

* * *

 

.......одинокий, потерянный,

   Я как в пустыне стою,

Гордо не кличет мой голос уверенный

   Душу родную мою.

 

Нет ее в мире. Те дни миновалися,

   Как на призывы мои

Чуткие сердцем друзья отзывалися,

   Слышалось слово любви.

 

Кто виноват — у судьбы не доспросишься,

   Да и не все ли равно?

У моря бродишь: «Не верю, не бросишься!—

   Вкрадчиво шепчет оно.—

 

Где тебе? Дружбы, любви и участия

   Ты еще жаждешь и ждешь.

Где тебе, где тебе!— ты не без счастия,

   Ты не без ласки живешь...

 

Видишь, рассеялась туча туманная,

   Звездочки вышли, горят?

Все на тебя, голова бесталанная,

   Ласковым взором глядят».

 

1861

 

14 июня 1854 года

 

Великих зрелищ, мировых судеб

Поставлены мы зрителями ныне:

Исконные, кровавые враги,

Соединясь, идут против России:

Пожар войны полмира обхватил,

И заревом зловещим осветились

Деяния держав миролюбивых...

 

Обращены в позорище вражды

Моря и суша... медленно и глухо

К нам двинулись громады кораблей,

Хвастливо предрекая нашу гибель,

И наконец приблизились – стоят

Пред укрепленной русскою твердыней...

И ныне в урне роковой лежат

Два жребия... и наступает время,

Когда Решитель мира и войны

Исторгнет их всесильною рукой

И свету потрясенному покажет.

 

14 июня 1854

 

20 ноября 1861

 

Я покинул кладбище унылое,

Но я мысль мою там позабыл,—

Под землею в гробу приютилася

И глядит на тебя, мертвый друг!

 

Ты схоронен в морозы трескучие,

Жадный червь не коснулся тебя,

На лицо через щели гробовые

Проступить не успела вода;

Ты лежишь, как сейчас похороненный,

Только словно длинней и белей

Пальцы рук, на груди твоей сложенных,

Да сквозь землю проникнувшим инеем

Убелил твои кудри мороз,

Да следы наложили чуть видные

Поцелуи суровой зимы

На уста твои плотно сомкнутые

И на впалые очи твои...

 

20 ноября 1861

 

А здоровье? Уж не наше ль...

 

А здоровье? Уж не наше ль

Славно крепостью стальной?

Но скорее немца кашель

Схватишь, друг любезный мой.

Здесь и русская натура

Не защита, трынь-трава!

Уж у нас архитектура

Летних зданий такова!

Словно доски из постели,

Наши стены толщиной,

И в стенах такие щели,

Что пролезешь с головой.

Дует в спину, дует в плечи,

Хоть закутавшись сиди,-

Беспощадно гаснут свечи

И последний жар в груди.

А когда на долы свыше

Благодатный дождик льет,

Не укроешься под крышей -

Он и там тебя найдет.

На дорожках грязь и слякоть,

И, скучая день и ночь,

Ты готов со злости плакать -

Но слезами не помочь!

 

Но бывают дни в неделе,

Солнце ярко так горит

И приветно во все щели

И в окошко к нам глядит,

И бежишь тут из лачужки

По лесной дороге вдаль,

Чтоб кукуканьем кукушки

Разогнать свою печаль,

Чтоб пред солнечным закатом

На лужайке полежать

И еловым ароматом

Для здоровья подышать,

Чтоб могла тебе природа

Все открыть свои плоды,

Чтоб скорей тебя в урода

Превратили комары...

Отвратительное племя!

Жгут, тиранят и язвят...

И хорошее-то время

Превращают в сущий ад.

В лето крови благородной

Выпьют, верно, самовар.

Ведь комар, мой друг, - природный,

Не булгаринский комар...

 

1844

 

А тройка всё летит стрелой...

 

А тройка всё летит стрелой.

Завидев мост полуживой,

Ямщик бывалый, парень русский,

В овраг спускает лошадей

И едет по тропинке узкой

Под самый мост... оно верней!

Лошадки рады: как в подполье,

Прохладно там... Ямщик свистит

И выезжает на приволье

Лугов... родной, любимый вид!

Там зелень ярче изумруда,

Нежнее шелковых ковров,

И, как серебряные блюда,

На ровной скатерти лугов

Стоят озера... Ночью темной

Мы миновали луг поемный,

И вот уж едем целый день

Между зелеными стенами

Густых берез. Люблю их тень

И путь, усыпанный листами!

Здесь бег коня неслышно-тих,

Легко в их сырости приятной,

И веет на душу от них

Какой-то глушью благодатной.

Скорей туда - в родную глушь!

Там можно жить, не обижая

Ни божьих, ни ревижских душ

И труд любимый довершая.

Там стыдно будет унывать

И предаваться грусти праздной,

Где пахарь любит сокращать

Напевом труд однообразный.

Его ли горе не скребет? -

Он бодр, он за сохой шагает.

Без наслажденья он живет,

Без сожаленья умирает.

Его примером укрепись,

Сломившийся под игом горя!

За личным счастьем не гонись

И богу уступай - не споря...

 

1857

 

Актриса

 

На сцене я для всех загадка:

Иначе действую, хожу,

Смотрю так весело, так сладко,

Что хоть кого обворожу.

Но посмотрите за кулисы,

Там изменяюсь я тотчас -

Театр, актеры и актрисы

Не то на деле, что для глаз!

 

Что вас в театре занимает,

Что вас из кресел и из лож

Так веселит, так поражает -

Всё подражание, всё ложь!

У нас поддельные картины,

Умны мы - от чужих речей,

Природа наша  - из холстины,

А солнце наше - из свечей.

 

Рассчитаны движенья наши.

Суфлер  - вот наше волшебство,

И сами мы, кумиры ваши,-

Актеры, больше ничего!

За нами можно волочиться

В честь нашей славе и красе,

Мы даже любим тем гордиться -

Мы те же женщины, как все.

Поклонников у каждой вволю,

На сцену явится едва!

И на мою, признаться, долю

Их также есть десятка два!

 

Они болтливы все, любезны,

И даже остры на полдня,

Притом они мне и полезны:

Они так хвалят все меня!

В честь мне дрожат в театре стены

От их здоровых, крепких рук,

А я за то порой со сцены

Им глазки делаю - всем вдруг!

 

1841

 

Ангел смерти

 

Придет пора преображенья,

Конец житейского пути,

Предсмертной муки приближенье

Заслышу в ноющей груди,

И снидет ангел к изголовью,

Крестом трикраты осеня,

С неизъяснимою любовью

И грустью взглянет на меня;

Опустит очи и чуть внятно,

Тоскливо скажет: «Решено!

Под солнцем жизнь не беззакатна,

Чрез час ты  - мира не звено.

Молись!» - и буду я молиться,

И горько плакать буду я,

И сам со мною прослезится

Он, состраданья не тая.

Меня учить он будет звукам

Доступных господу молитв,

И сердце, преданное мукам,

В груди их глухо повторит.

Назначит смертную минуту

Он, грустно голову склоня,

И робко спрашивать я буду:

Господь простит ли там меня?

Вдруг хлад по жилам заструится,

Он скажет шепотом: «Сейчас!»

Святое таинство свершится,

Воскликнут ближние: «Угас!»

Вдруг... он с мольбой закроет очи,

Слезой зажжет пустую грудь

И в вечный свет иль к вечной ночи

Душе укажет тайный путь...

 

1839

 

* * *

 

Ах! что изгнанье, заточенье!

Захочет – выручит судьба!

Что враг!– возможно примиренье,

Возможна равная борьба;

 

Как гнев его ни беспределен,

Он промахнется в добрый час...

Но той руки удар смертелен,

Которая ласкала нас!..

 

Один, один!.. А ту, кем полны

Мои ревнивые мечты,

Умчали роковые волны

Пустой и милой суеты.

 

В ней сердце жаждет жизни новой,

Не сносит горестей оно

И доли трудной и суровой

Со мной не делит уж давно...

 

И тайна всё: печаль и муку

Она сокрыла глубоко?

Или решилась на разлуку

Благоразумно и легко?

 

Кто скажет мне?.. Молчу, скрываю

Мою ревнивую печаль,

И столько счастья ей желаю,

Чтоб было прошлого не жаль!

 

Что ж, если сбудется желанье?..

О, нет! живет в душе моей

Неотразимое сознанье,

Что без меня нет счастья ей!

 

Всё, чем мы в жизни дорожили,

Что было лучшего у нас, –

Мы на один алтарь сложили –

И этот пламень не угас!

 

У берегов чужого моря,

Вблизи, вдали он ей блеснет

В минуту сиротства и горя,

И – верю я – она придет!

 

Придет... и как всегда, стыдлива,

Нетерпелива и горда,

Потупит очи молчаливо.

Тогда... Что я скажу тогда?..

 

Безумец! для чего тревожишь

Ты сердце бедное свое?

Простить не можешь ты ее –

И не любить ее не можешь!..

 

1874

 

* * *

 

(Из Гейне)

 

Ах, были счастливые годы!

Жил шумно и весело я,

Имел я большие доходы,

Со мной пировали друзья;

 

Я с ними последним делился,

И не было дружбы нежней,

Но мой кошелек истощился –

И нет моих милых друзей!

 

Теперь у постели больного –

Как зимняя вьюга шумит –

В ночной своей кофте, сурово

Старуха Забота сидит.

 

Скрипя, раздирает мне ухо

Ее табакерка порой.

Как страшно кивает старуха

Седою своей головой!

 

Случается, снова мне снится

То полное счастья житье,

И станет отраднее биться

Изнывшее сердце мое...

 

Вдруг скрип, раздирающий ухо, –

И мигом исчезла мечта!

Сморкается громко старуха,

Зевает и крестит уста.

 

1851 или 1852

 

Ах, как мило! ах, как чудно...

 

Ах, как мило! ах, как чудно -

Быть актрисой, всех пленять,

Над толпою многолюдной

Каждый день торжествовать!..

Чуть на сцену  - все лорнеты

На тебя устремлены,

Генералы и корнеты -

Все тобой поражены!

Тот стишки тебе скропает,

Тот срисует твой портрет,

Тот с любовью предлагает

На придачу фунт конфет.

Не играешь  - балагуришь,

Будь дурна хоть выше мер...

Глазки сделаешь, прищуришь,

И захлопает партер!

 

1841

 

Балет

 

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья,

Но, каюсь, ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня;

Она, пророчествуя взгляду

Неоцененную награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой...

               Пушкин

 

Свирепеет мороз ненавистный.

Нет, на улице трудно дышать.

Муза! нынче спектакль бенефисный,

Нам в театре пора побывать.

 

Мы вошли среди криков и плеска.

Сядем здесь. Я боюсь первых мест,

Что за радость ослепнуть от блеска

Генеральских, сенаторских звезд.

Лучезарней румяного Феба

Эти звезды: заметно тотчас,

Что они не нахватаны с неба -

Звезды неба не ярки у нас.

 

Если б смелым, бестрепетным взглядом

Мы решились окинуть тот ряд,

Что зовут «бриллиантовым рядом»,

Может быть, изощренный наш взгляд

И открыл бы предмет для сатиры

(В самом солнце есть пятнышки). Но -

Немы струны карающей лиры,

Вихорь жизни порвал их давно!

 

Знайте, люди хорошего тона,

Что я сам обожаю балет.

«Пораженным стрелой Купидона»

Не насмешка - сердечный привет!

Понапрасну не бейте тревогу!

Не коснусь ни военных чинов,

Ни на службе крылатому богу

Севших на ноги статских тузов.

Накрахмаленный денди и щеголь

(То есть купчик - кутила и мот)

И мышиный жеребчик (так Гоголь

Молодящихся старцев зовет),

Записной поставщик фельетонов,

Офицеры гвардейских полков

И безличная сволочь салонов -

Всех молчаньем прейти я готов!

До балета особенно страстны

Армянин, персиянин и грек,

Посмотрите, как лица их красны

(Не в балете ли весь человек?).

Но и их я оставлю в покое,

Никого не желая сердить.

Замышляю я нечто другое -

Я загадку хочу предложить.

 

В маскарадной и в оперной зале,

За игрой у зеленых столов,

В клубе, в думе, в манеже, на бале,

Словом: в обществе всяких родов,

В наслажденьи, в труде и в покое,

В блудном сыне, в почтенном отце,-

Есть одно - угадайте, какое? -

Выраженье на русском лице?..

Впрочем, может быть, вам недосужно.

Муза! дай - если можешь - ответ!

Спору нет: мы различны наружно,

Тот чиновник, а этот корнет,

Тот помешан на тонком приличьи,

Тот играет, тот любит поесть,

Но вглядись: при наружном различьи

В нас единство глубокое есть:

Нас безденежье всех уравняло -

И великих и малых людей -

И на каждом челе начертало

Надпись: «Где бы занять поскорей?»

Что, не так ли?..

                История та же,

Та же дума на каждом лице,

Я на днях прочитал ее даже

На почтенном одном мертвеце.

Если старец игрив чрезвычайно,

Если юноша вешает нос -

Оба, верьте мне, думают тайно:

Где бы денег занять? вот вопрос!

 

Вот вопрос! Напряженно, тревожно

Каждый жаждет его разрешить,

Но занять, говорят, невозможно,

Невозможнее долг получить.

Говорят, никаких договоров

Должники исполнять не хотят;

Генерал-губернатор Суворов

Держит сторону их, говорят...

Осуждают юристы героя,

Но ты прав, охранитель покоя

И порядка столицы родной!

Может быть, в долговом отделенье

Насиделось бы всё населенье,

Если б был губернатор другой!

 

Разорило чиновников чванство,

Прожилась за границею знать;

Отчего оголело дворянство,

Неприятно и речь затевать!

На цветы, на подарки актрисам,

Правда, деньги еще достаем,

Но зато пред иным бенефисом

Рубль на рубль за неделю даем.

Как же быть? Не дешевая школа

Поощрение граций и муз...

Вянет юность обоего пола,

Терпит даже семейный союз:

Тщетно юноши рыщут по балам,

Тщетно барышни рядятся в пух -

Вовсе нет стариков с капиталом,

Вовсе нет с капиталом старух!

Сокрушаются Никольс и Плинке,

Без почину товар их лежит,

Сбыта нет самой модной новинке

(Догадайтесь - откройте кредит!),

Не развозят картонок нарядных

Изомбар, Андрие и Мошра,

А звонят у подъездов парадных

С неоплаченным счетом с утра.

Что модистки! Злосчастные прачки

Ходят месяц за каждым рублем!

Опустели рысистые скачки,

Жизни нет за зеленым столом.

Кто, бывало, дурея с азарту,

Кряду игрывал по сту ночей,

Пообедав, поставит на карту

Злополучных пятнадцать рублей

И уходит походкой печальной

В думу, в земство и даже в семью

Отводить болтовней либеральной

Удрученную душу свою.

С богом, друг мой! В любом комитете

Побеседовать можешь теперь

О кредите, о звонкой монете,

Об «итогах» дворянских потерь,

И о «брате» в нагольном тулупе,

И о том, за какие грехи

Нас журналы ругают и в клубе

Не дают нам стерляжьей ухи!

Там докажут тебе очевидно,

Что карьера твоя решена!

 

Да! трудненько и даже обидно

Жить,- такие пришли времена!

Купишь что-нибудь - дерзкий приказчик

Ассигнацию щупать начнет

И потом, опустив ее в ящик,

Долгим взором тебя обведет,-

Так и треснул бы!..

 

                 Впрочем, довольно!

Продолжать бы, конечно, я мог,

Факты есть, но касаться их больно!

И притом, сохрани меня бог,

Чтоб я стих мой подделкою серий

И кредитных бумаг замарал,-

«Будто нет благородней материй?» -

Мне отечески «некто» сказал.

С этим мненьем вполне я согласен,

Мир идей и сюжетов велик:

Например, как волшебно прекрасен

Бельэтаж - настоящий цветник!

Есть в России еще миллионы,

Стоит только на ложи взглянуть,

Где уселись банкирские жены,-

Сотня тысяч рублей, что ни грудь!

В жемчуге лебединые шеи,

Бриллиант по ореху в ушах!

В этих ложах - мужчины евреи,

Или греки, да немцы в крестах.

Нет купечества русского (стужа

Напугала их, что ли?). Одна

Откупщица, втянувшая мужа

В модный свет, в бельэтаже видна.

Весела ты, но в этом веселье

Можно тот же вопрос прочитать.

И на шее твоей ожерелье -

Погодила б ты им щеголять!

Пусть оно красоты идеальной,

Пусть ты в нем восхитительна, но -

Не затих еще шепот скандальный,

Будто было в закладе оно:

Говорят, чтобы в нем показаться

На каком-то парадном балу,

Перед гнусным менялой валяться

Ты решилась на грязном полу,

И когда возвращалась ты с бала,

Ростовщик тебя встретил - и снял

Эти перлы... Не так ли достала

Ты опять их?.. Кредит твой упал,

С горя запил супруг сокрушенный,

Бог бы с ним! Расставаться тошней

С этой чопорной жизнью салонной

И с разгулом интимных ночей;

С этим золотом, бархатом, шелком,

С этим счастьем послов принимать.

Ты готова бы с бешеным волком

Покумиться, чтоб снова блистать,

Но свершились пути провиденья,

Всё погибло - и деньги, и честь!

Нисходи же ты в область забвенья

И супругу дай дух перевесть!

Слаще пить ему водку с дворецким,

«Не белы-то снеги» распевать,

Чем возиться с посольством турецким

И в ответ ему  глупо мычать...

 

Тешить жен - богачам не забота,

Им простительна всякая блажь.

Но прискорбно душе патриота,

Что чиновницы рвутся туда ж.

Марья Савишна! вы бы надели

Платье проще!- Ведь как ни рядись,

Не оденетесь лучше камелий

И богаче французских актрис!

Рассчитайтесь, сударыня, с прачкой

Да в хозяйство прикиньте хоть грош,

А то с дочерью, с мужем, с собачкой

За полтину обед не хорош!

 

Марья Савишна глаз не спускала

Между тем с старика со звездой.

Вообще в бельэтаже сияло

Много дам и девиц красотой.

Очи чудные так и сверкали,

Но кому же сверкали они?

Доблесть, молодость, сила - пленяли

Сердце женское в древние дни.

Наши девы практичней, умнее,

Идеал их - телец золотой,

Воплощенный в седом иудее,

Потрясающем грязной рукой

Груды золота...

 

                 Время антракта

Наконец-то прошло как-нибудь.

(Мы зевали два первые акта,

Как бы в третьем совсем не заснуть.)

Все бинокли приходят в движенье -

Появляется кордебалет.

Здесь позволю себе отступленье:

Соответственной живости нет

В том размере, которым пишу я,

Чтобы прелесть балета воспеть.

Вот куплеты: попробуй, танцуя,

Театрал, их под музыку петь!

 

Я был престранных правил,

Поругивал балет.

Но раз бинокль подставил

Мне генерал-сосед.

 

Я взял его с поклоном

И с час не возвращал,

«Однако, вы - астроном!» -

Сказал мне генерал.

 

Признаться, я немножко

Смутился (о профан!):

«Нет... я... но эта ножка...

Но эти плечи... стан...» -

 

Шептал я генералу,

А он, смеясь, в ответ:

«В стремленьи к идеалу

Дурного, впрочем, нет.

 

Не всё ж читать вам Бокля!

Не стоит этот Бокль

Хорошего бинокля...

Купите-ка  бинокль!..»

 

Купил!- и пред балетом

Я преклонился ниц.

Готов я быть поэтом

Прелестных танцовщиц!

 

Как не любить балета?

Здесь мирный гражданин

Позабывает лета,

Позабывает чин,

 

И только ловят взоры

В услужливый лорнет,

Что «ножкой Терпсихоры»

Именовал поэт.

 

Не так следит астроном

За новою звездой,

Как мы... но для чего нам

Смеяться над собой?

 

В балете мы наивны,

Мы глупы в этот час:

Почти что конвульсивны

Движения у нас:

 

Вот выпорхнула дева,

Бинокли поднялись;

Взвилася ножка влево -

Мы влево подались;

 

Взвилася ножка вправо -

Мы вправо... «Берегись!

Не вывихни сустава,

Приятель!» - «Фора! bis!»

 

Bis!.. Но девы, подобные ветру,

Улетели гирляндой цветной!

(Возвращаемся к прежнему метру!)

Пантомимною сценой большой

Утомились мы, вальс африканский

Тоже вышел топорен и вял,

Но явилась в рубахе крестьянской

Петипа - и театр застонал!

Вообще мы наклонны к искусству,

Мы его поощряем, но там,

Где есть пища народному чувству,

Торжество настоящее нам;

Неужели молчать славянину,

Неужели жалеть кулака,

Как Бернарди затянет «Лучину»,

Как пойдет Петипа трепака?..

Нет! где дело идет о народе,

Там я первый увлечься готов.

Жаль одно: в нашей скудной природе

На венки не хватает цветов!

 

Всё - до ластовиц белых в рубахе -

Было верно: на шляпе цветы,

Удаль русская в каждом размахе...

Не артистка - волшебница ты!

Ничего не видали вовеки

Мы сходней: настоящий мужик!

Даже немцы, евреи и греки,

Русофильствуя, подняли крик.

Всё слилось в оглушительном «браво»,

Дань народному чувству платя.

Только ты, моя Муза! лукаво

Улыбаешься... Полно, дитя!

Неуместна здесь строгая дума,

Неприлична гримаса твоя...

Но молчишь ты, скучна и угрюма...

Что ж ты думаешь, Муза моя?..

 

на конек ты попала обычный -

На уме у тебя мужики,

За которых на сцене столичной

Петипа пожинает венки,

И ты думаешь: «Гурия рая!

Ты мила, ты воздушно легка,

Так танцуй же ты «Деву Дуная»,

Но в покое оставь мужика!

В мерзлых лапотках, в шубе нагольной,

Весь заиндевев, сам за себя

В эту пору он пляшет довольно,

Зиму дома сидеть не любя.

Подстрекаемый лютым морозом,

Совершая дневной переход,

Пляшет он за скрипучим обозом,

Пляшет он - даже песни поет!..»

 

А то есть и такие обозы

(Вот бы Роллер нам их  показал!)-

В январе, когда крепки морозы

И народ уже рекрутов сдал,

На Руси, на проселках пустынных

Много тянется поездов длинных...

 

Прямиком через реки, поля

Едут путники узкой тропою:

В белом саване смерти земля,

Небо хмурое, полное мглою.

От утра до вечерней поры

Всё одни пред глазами картины.

Видишь, как, обнажая бугры,

Ветер снегом заносит лощины;

Видишь, как эта снежная пыль,

Непрерывной волной набегая,

Под собой погребает ковыль,

Всегубящей зиме помогая;

Видишь, как под кустом иногда

Припорхнет эта малая пташка,

Что от нас не летит никуда -

Любит скудный наш север, бедняжка!

Или, щелкая, стая дроздов

Пролетит и посядет на ели;

Слышишь дикие стоны волков

И визгливое пенье метели...

Снежно - холодно - мгла и туман...

И по этой унылой равнине

Шаг за шагом идет караван

С седоками в промерзлой овчине.

 

Как немые, молчат мужики,

Даже песня никем не поется,

Бабы спрятали лица в платки,

Только вздох иногда пронесется

Или крик: «Ну! Чего отстаешь?-

Седоком одним меньше везешь!..»

 

Но напрасно мужик огрызается.

Кляча еле идет - упирается;

Скрипом, визгом окрестность полна.

Словно до сердца поезд печальный

Через белый покров погребальный

Режет землю - и стонет она,

Стонет белое снежное море...

Тяжело ты - крестьянское горе!

 

Ой ты кладь, незаметная кладь!

Где придется тебя выгружать?..

 

Как от выстрела дым расползается

На заре по росистым травам,

Это горе идет - подвигается

К тихим селам, к глухим деревням.

Вон - направо - избенки унылые,

Отделилась подвода одна,

Кто-то молвил: «Господь с вами, милые!» -

И пропала в сугробах она...

 

Чу! клячонку хлестнул старичина...

Эх! чего ты торопишь ее!

Как-то ты, воротившись без сына,

Постучишься в окошко свое?..

 

В сердце самого русского края

Доставляется кладь роковая!

 

Где до солнца идет за порог

С топором на работе кручина,

Где на белую скатерть дорог

Поздним вечером светит лучина,

Там найдется кому эту кладь

По суровым сердцам разобрать,

Там она приютится, попрячется -

До другого набора проплачется!

 

1865

 

Барин! не выпить ли нам понемногу?...

 

«Барин! не выпить ли нам понемногу?

Больно уж ты присмирел».

-"Пел бы я песню про эту дорогу,

Пел бы да ревма-ревел,

 

Песней над песнями стала бы эта

Песня... да петь не рука».

-"Песня про эту дорогу уж спета,

Да что в ней проку?.. Тоска!»

 

«Знаю, народ проторенной цепями

Эту дорогу зовет».

-"Верно! увидишь своими глазами,

Русская песня не врет!»

 

1862

 

Баюшки–баю

 

Непобедимое страданье,

Неутолимая тоска...

Влечет, как жертву на закланье,

Недуга черная рука.

Где ты, о муза! Пой, как прежде!

«Нет больше песен, мрак в очах;

Сказать: умрем! конец надежде!–

Я прибрела на костылях!»

 

Костыль ли, заступ ли могильный

Стучит... смолкает... и затих...

И нет ее, моей всесильной,

И изменил поэту стих.

Но перед ночью непробудной

Я не один... Чу! голос чудный!

То голос матери родной:

«Пора с полуденного зноя!

Пора, пора под сень покоя;

Усни, усни, касатик мой!

Прими трудов венец желанный,

Уж ты не раб – ты царь венчанный;

Ничто не властно над тобой!

 

Не страшен гроб, я с ним знакома;

Не бойся молнии и грома,

Не бойся цепи и бича,

Не бойся яда и меча,

Ни беззаконья, ни закона,

Ни урагана, ни грозы,

Ни человеческого стона,

Ни человеческой слезы!

 

Усни, страдалец терпеливый!

Свободной, гордой и счастливой

Увидишь родину свою,

Баю–баю–баю–баю!

 

Еще вчера людская злоба

Тебе обиду нанесла;

Всему конец, не бойся гроба!

Не будешь знать ты больше зла!

 

Не бойся клеветы, родимый,

Ты заплатил ей дань живой,

Не бойся стужи нестерпимой:

Я схороню тебя весной.

 

Не бойся горького забвенья:

Уж я держу в руке моей

Венец любви, венец прощенья,

Дар кроткой родины твоей...

Уступит свету мрак упрямый,

Услышишь песенку свою

Над Волгой, над Окой, над Камой,

Баю–баю–баю–баю!..»

 

1877

 

* * *

 

Безвестен я. Я вами не стяжал

Ни почестей, ни денег, ни похвал,

Стихи мои – плод жизни несчастливой,

У отдыха похищенных часов,

Сокрытых слез и думы боязливой;

Но вами я не восхвалял глупцов,

Но с подлостью не заключал союза, –

Нет! свой венец терновый приняла

Не дрогнув обесславленная Муза

И под кнутом без звука умерла.

 

1855

 

Безнадежность

 

Жизнь без надежд - тропа без цели,

Страсть без огня, без искр кремень,

Пир буйный Вакха без веселий,

Без слез тоска, без света день.

 

Жизнь без надежд - без силы воля,

Без пробужденья тяжкий сон;

О, как того ужасна доля,

Кто этой жизни обречен!

 

Он не живет; он без сознанья

Влачит томительные дни,

И цепью горького страданья

Влекутся медленно они.

 

Как отчужденный, с мрачной думой,

С немой печалью на челе,

Всегда унылый и угрюмый,

Он будто лишний на земле.

 

И в целом мире нет предмета,

Его способного пленить

И вновь отступника от света

К нему в объятья заключить.

 

Глубоко в сердце уязвленный,

На всё он холодно глядит,

И уж ничто во всей вселенной

Его очей не веселит.

 

Всему он чужд - и нет тяжеле

Его догробного креста,

И носит он на грешном теле

Печать поборника Христа...

 

1838

 

Белый день был недолог...

 

Белый день был недолог,

Вечера длинней.

Крики перепелок

Реже и грустней.

Осень невидимкой

На землю сошла,

Сизо-серой дымкой

Небо облекла.

Солнце с утра канет

В тучи, как в нору.

Если и проглянет,

Смотришь: не к добру!

Словно как стыдливым

Золотым лучом

Пробежит по нивам,

Глядь: перед дождем!

Побежал проворно

Оживленный ключ

И ворчит задорно:

«Как-де я могуч!»

Весь день ветер дует,

По ночам дожди;

Пес работу чует:

Дупельшнепов жди.

 

1866

 

Благодарение господу богу...

 

«Благодарение господу богу,

Кончен проселок!.. Не спишь?»

-"Думаю, братец, про эту дорогу».

-"То-то давненько молчишь.

 

Что же ты думаешь?» -"Долго рассказывать.,

Только тронулись по ней,

Стала мне эта дорога показывать

Тени погибших людей,

 

Бледные тени! ужасные тени!

Злоба, безумье, любовь...

Едем мы, братец, в крови по колени!»

-"Полно - тут пыль, а не кровь...»

 

1862

 

* * *

 

Блажен незлобливый поэт,

В ком мало желчи, много чувства:

Ему так искренен привет

Друзей спокойного искусства;

 

Ему сочувствие в толпе,

Как ропот волн, ласкает ухо;

Он чужд сомнения в себе –

Сей пытки творческого духа;

 

Любя беспечность и покой,

Гнушаясь дерзкою сатирой,

Он прочно властвует толпой

С своей миролюбивой лирой.

 

Дивясь великому уму,

Его не гонят, не злословят,

И современники ему

При жизни памятник готовят...

 

Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы2,

Ее страстей и заблуждений.

 

Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,

Проходит он тернистый путь

С своей карающею лирой.

 

Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья.

 

И веря и не веря вновь

Мечте высокого призванья,

Он проповедует любовь

Враждебным словом отрицанья, –

 

И каждый звук его речей

Плодит ему врагов суровых,

И умных и пустых людей,

Равно клеймить его готовых.

 

Со всех сторон его клянут

И, только труп его увидя,

Как много сделал он, поймут,

И как любил он – ненавидя!

 

21 февраля 1852, в день смерти Гоголя

 

Букинист и библиограф

 

Букинист

 

А вот еще изданье. Страсть

Как грязно! Впрочем, ваша власть -

Взять иль не взять. Мне всё равно,

Найти купца немудрено.

Одно заметил я давно,

Что, как зазубрина на плуге,

На книге каждое пятно -

Немой свидетель о заслуге.

 

   Библиограф

 

Ай, Гумбольдт! сказано умно.

 

   Букинист

 

А публика небось не ценит!

Она тогда свой суд изменит,

Когда поймет, что из огня

Попало ей через меня

Две-три хороших книги в руки!

 

   Библиограф

 

Цена?..

............................

 

Конец декабря 1877

 

Бунт

 

...Скачу, как вихорь, из Рязани,

Являюсь: бунт во всей красе,

Не пожалел я крупной брани -

И пали на колени все!

 

Задавши страху дерзновенным,

Пошел я храбро по рядам

И в кровь коленопреклоненным

Коленом тыкал по зубам...

 

1857

 

Буря

 

Долго не сдавалась Любушка–соседка,

Наконец шепнула: «Есть в саду беседка,

 

Как темнее станет – понимаешь ты? ..»

Ждал я, исстрадался, ночки–темноты!

 

Кровь–то молодая: закипит – не шутка!

Да взглянул на небо – и поверить жутко!

 

Небо обложилось тучами кругом...

Полил дождь ручьями – прокатился гром!

 

Брови я нахмурил и пошел угрюмый –

«Свидеться сегодня лучше и не думай!

 

Люба белоручка, Любушка пуглива,

В бурю за ворота выбежать ей в диво;

 

Правда, не была бы буря ей страшна,

Если б... да настолько любит ли она?..»

 

Без надежды, скучен прихожу в беседку,

Прихожу и вижу – Любушку–соседку!

 

Промочила ножки и хоть выжми шубку...

Было мне заботы обсушить голубку!

 

Да зато с той ночи я бровей не хмурю

Только усмехаюсь, как заслышу бурю...

 

1850, 1853

 

В больнице

 

Вот и больница. Светя, показал

   В угол нам сонный смотритель.

Трудно и медленно там угасал

   Честный бедняк сочинитель.

Мы попрекнули невольно его,

   Что, заблуждавшись в столице,

Не известил он друзей никого,

   А приютился в больнице...

 

«Что за беда, – он шутя отвечал:–

   Мне и в больнице покойно.

Я всё соседей моих наблюдал:

   Многое, право, достойно

Гоголя кисти. Вот этот субъект,

   Что меж кроватями бродит –

Есть у него превосходный проект,

   Только – беда! не находит

Денег... а то бы давно превращал

   Он в бриллианты крапиву.

Он покровительство мне обещал

   И миллион на разживу!

 

Вот старикашка–актер: на людей

   И на судьбу негодует;

Перевирая, из старых ролей

   Всюду двустишия сует;

Он добродушен, задорен и мил

   Жалко  – уснул (или умер?) –

А то бы верно он вас посмешил...

   Смолк и семнадцатый нумер!

А как он бредил деревней своей,

   Как, о семействе тоскуя,

Ласки последней просил у детей,

   А у жены поцелуя!

 

Не просыпайся же, бедный больной!

   Так в забытьи и умри ты...

Очи твои не любимой рукой –

   Сторожем будут закрыты!

Завтра дежурные нас обойдут,

   Саваном мертвых накроют,

Счетом в мертвецкий покой отнесут,

   Счетом в могилу зароют.

И уж тогда не являйся жена,

   Чуткая сердцем, в больницу –

Бедного мужа не сыщет она,

   Хоть раскопай всю столицу!

 

Случай недавно ужасный тут был:

   Пастор какой–то немецкий

К сыну приехал – и долго ходил...

   «Вы поищите в мертвецкой», –

Сторож ему равнодушно сказал;

   Бедный старик пошатнулся,

В страшном испуге туда побежал,

   Да, говорят, и рехнулся!

Слезы ручьями текут по лицу,

   Он между трупами бродит:

Молча заглянет в лицо мертвецу,

   Молча к другому подходит...

 

Впрочем, не вечно чужою рукой

   Здесь закрываются очи.

Помню: с прошибленной в кровь головой

   К нам привели среди ночи

Старого вора  – в остроге его

   Буйный товарищ изранил.

Он не хотел исполнять ничего,

   Только грозил и буянил.

Наша сиделка к нему подошла,

   Вздрогнула вдруг – и ни слова...

В странном молчаньи минута прошла:

   Смотрят один на другова!

 

Кончилось тем, что угрюмый злодей,

   Пьяный, обрызганный кровью,

Вдруг зарыдал – перед первой своей

   Светлой и честной любовью.

(Смолоду знали друг друга они...)

   Круто старик изменился:

Плачет да молится целые дни,

   Перед врачами смирился.

Не было средства, однако, помочь...

   Час его смерти был странен

(Помню я эту печальную ночь):

   Он уже был бездыханен,

А всепрощающий голос любви,

   Полный мольбы бесконечной,

Тихо над ним раздавался: «Живи,

   Милый, желанный, сердечный!»

Всё, что имела она, продала –

   С честью его схоронила.

Бедная! как она мало жила!

   Как она много любила!

А что любовь ей дала, кроме бед,

   Кроме печали и муки?

Смолоду – стыд, а на старости лет –

   Ужас последней разлуки!..

 

Есть и писатели здесь, господа.

   Вот, посмотрите: украдкой,

Бледен и робок, подходит сюда

   Юноша с толстой тетрадкой.

С юга пешком привела его страсть

   В дальнюю нашу столицу –

Думал бедняга в храм славы попасть –

   Рад, что попал и в больницу!

Всем он читал свой ребяческий бред –

   Было тут смеху и шуму!

Я лишь один не смеялся... о, нет!

   Думал я горькую думу.

Братья–писатели! в нашей судьбе

   Что–то лежит роковое:

Если бы все мы, не веря себе,

   Выбрали дело другое –

Не было б, точно, согласен и я,

   Жалких писак и педантов –

Только бы не было также, друзья,

   Скоттов, Шекспиров и Дантов!

Чтоб одного возвеличить, борьба

   Тысячи слабых уносит –

Даром ничто не дается: судьба

   Жертв искупительных просит».

 

Тут наш приятель глубоко вздохнул,

   Начал метаться тревожно;

Мы посидели, пока он уснул –

   И разошлись осторожно...

 

Первая половина 1855

 

В деревне

 

1

 

Право, не клуб ли вороньего рода

Около нашего нынче прихода?

Вот и сегодня... ну просто беда!

Глупое карканье, дикие стоны...

Кажется, с целого света вороны

По вечерам прилетают сюда.

Вот и еще, и еще эскадроны...

Рядышком сели на купол, на крест,

На колокольне, на ближней избушке, –

Вон у плетня покачнувшийся шест:

Две уместились на самой верхушке,

Крыльями машут... Все то же опять,

Что и вчера... посидят, и в дорогу!

Полно лениться! ворон наблюдать!

Черные тучи ушли, слава богу,

Ветер смирился: пройдусь до полей.

С самого утра унылый, дождливый,

Выдался нынче денек несчастливый:

Даром в болоте промок до костей,

Вздумал работать, да труд не дается,

Глядь, уж и вечер – вороны летят...

Две старушонки сошлись у колодца,

Дай–ка послушаю, что говорят...

 

             2

 

– Здравствуй, родная.– «Как можется, кумушка?

   Всё еще плачешь никак?

Ходит, знать, по сердцу горькая думушка,

   Словно хозяин–большак?»

– Как же не плакать? Пропала я, грешная!

   Душенька ноет, болит...

Умер, Касьяновна, умер, сердешная,

   Умер и в землю зарыт!

 

Ведь наскочил же на экую гадину!

   Сын ли мой не был удал?

Сорок медведей поддел на рогатину –

   На сорок первом сплошал!

Росту большого, рука что железная,

   Плечи  – косая сажень;

Умер, Касьяновна, умер, болезная, –

   Вот уж тринадцатый день!

 

Шкуру с медведя–то содрали, продали;

   Деньги – семнадцать рублей –

За душу бедного Савушки подали,

   Царство небесное ей!

Добрая барыня Марья Романовна

   На панихиду дала...

Умер, голубушка, умер, Касьяновна, –

   Чуть я домой добрела.

 

Ветер шатает избенку убогую,

   Весь развалился овин...

Словно шальная, пошла я дорогою:

   Не попадется ли сын?

Взял бы топорик – беда поправимая, –

   Мать бы утешил свою...

Умер, Касьяновна, умер, родимая, –

   Надо ль? топор продаю.

 

Кто приголубит старуху безродную?

   Вся обнищала вконец!

В осень ненастную, в зиму холодную

   Кто запасет мне дровец?

Кто, как доносится теплая шубушка,

   Зайчиков новых набьет?

Умер, Касьяновна, умер, голубушка, –

   Даром ружье пропадет!

 

Веришь, родная: с тоской да с заботами

   Так опостылел мне свет!

Лягу в каморку, покроюсь тенетами,

   Словно как саваном... Нет!

Смерть не приходит... Брожу нелюдимая,

   Попусту жалоблю всех...

Умер, Касьяновна, умер, родимая, –

   Эх! кабы только не грех...

 

Ну, да и так... дай бог зиму промаяться,

   Свежей травы мне не мять!

Скоро избенка совсем расшатается,

   Некому поле вспахать.

В город сбирается Марья Романовна,

   По миру сил нет ходить...

Умер, голубушка, умер, Касьяновна,

   И не велел долго жить!

 

             3

 

Плачет старуха. А мне что за дело?

Что и жалеть, коли нечем помочь?..

Слабо мое изнуренное тело,

Время ко сну. Недолга моя ночь:

Завтра раненько пойду на охоту,

До свету надо крепче уснуть...

Вот и вороны готовы к отлету,

Кончился раут... Ну, трогайся в путь!

Вот поднялись и закаркали разом.

– Слушай, равняйся!– Вся стая летит:

Кажется будто меж небом и глазом

      Черная сетка висит.

 

Весна 1853

 

В дороге

 

– Скучно? скучно!.. Ямщик удалой,

Разгони чем–нибудь мою скуку!

Песню, что ли, приятель, запой

Про рекрутский набор и разлуку;

Небылицей какой посмеши

Или, что ты видал, расскажи, –

Буду, братец, за все благодарен.

 

«Самому мне невесело, барин:

Сокрушила злодейка жена!..

Слышь ты, смолоду, сударь, она

В барском доме была учена

Вместе с барышней разным наукам,

Понимаешь–ста, шить и вязать,

На варгане играть1 и читать –

Всем дворянским манерам и штукам.

Одевалась не то, что у нас

На селе сарафанницы наши,

А, примерно представить, в атлас;

Ела вдоволь и меду и каши.

Вид вальяжный2 имела такой,

Хоть бы барыне, слышь ты, природной,

И не то что наш брат крепостной,

Тоись, сватался к ней благородный

(Слышь, учитель–ста врезамшись был,

Баит кучер, Иваныч Торопка), –

Да, знать, счастья ей бог не судил:

Не нужна–ста в дворянстве холопка!

Вышла замуж господская дочь,

Да и в Питер... А справивши свадьбу,

Сам–ат, слышь ты, вернулся в усадьбу,

Захворал и на Троицу в ночь

Отдал богу господскую душу,

Сиротинкой оставивши Грушу...

Через месяц приехал зятек –

Перебрал по ревизии души3

И с запашки ссадил на оброк,

А потом добрался и до Груши.

Знать, она согрубила ему

В чем–нибудь али напросто тесно

Вместе жить показалось в дому,

Понимаешь–ста, нам неизвестно, –

Воротил он ее на село –

Знай–де место свое ты, мужичка!

Взвыла девка – крутенько пришло:

Белоручка, вишь ты, белоличка!

 

Как на грех, девятнадцатый год

Мне в ту пору случись... посадили

На тягло4 – да на ней и женили...

Тоись, сколько я нажил хлопот!

Вид такой, понимаешь, суровый...

Ни косить, ни ходить за коровой!..

Грех сказать, чтоб ленива была,

Да, вишь, дело в руках не спорилось!

Как дрова или воду несла,

Как на барщину шла – становилось

Инда5 жалко подчас... да куды!–

Не утешишь ее и обновкой:

То натерли ей ногу коты6,

То, слышь, ей в сарафане неловко.

При чужих и туда и сюда,

А украдкой ревет, как шальная...

Погубили ее господа,

А была бы бабенка лихая!

 

На какой–то патрет все глядит

Да читает какую–то книжку...

Инда страх меня, слышь ты, щемит,

Что погубит она и сынишку:

Учит грамоте, моет, стрижет,

Словно барченка, каждый день чешет,

Бить не бьет – бить и мне не дает...

Да недолго пострела потешит!

Слышь, как щепка худа и бледна,

Ходит, тоись, совсем через силу,

В день двух ложек не съест толокна –

Чай, свалим через месяц в могилу...

А с чего?.. Видит бог, не томил

Я ее безустанной работой...

Одевал и кормил, без пути не бранил,

Уважал, тоись, вот как, с охотой...

А, слышь, бить – так почти не бивал,

Разве только под пьяную руку...»

 

– Ну, довольно, ямщик! Разогнал

Ты мою неотвязную скуку!..

 

1845

 

* * *

 

(Подражание Лермонтову)

 

В неведомой глуши, в деревне полудикой

   Я рос средь буйных дикарей,

И мне дала судьба, по милости великой,

   В руководители псарей.

Вокруг меня кипел разврат волною грязной,

   Боролись страсти нищеты,

И на душу мою той жизни безобразной

   Ложились грубые черты.

И прежде чем понять рассудком неразвитым,

   Ребенок, мог я что–нибудь,

Проник уже порок дыханьем ядовитым

   В мою младенческую грудь.

Застигнутый врасплох, стремительно и шумно

   Я в мутный ринулся поток

И молодость мою постыдно и безумно

   В разврате безобразном сжег...

Шли годы. Оторвав привычные объятья

   От негодующих друзей,

Напрасно посылал я поздние проклятья

   Безумству юности моей.

Не вспыхнули в груди растраченные силы –

   Мой ропот их не пробудил;

Пустынной тишиной и холодом могилы

   Сменился юношеский пыл,

И в новый путь, с хандрой, болезненно развитой,

   Пошел без цели я тогда

И думал, что душе, довременно убитой,

   Уж не воскреснуть никогда.

Но я тебя узнал... Для жизни и волнений

   В груди проснулось сердце вновь:

Влиянье ранних бурь и мрачных впечатлений

   С души изгладила любовь...

Во мне опять мечты, надежды и желанья...

   И пусть меня не любишь ты,

Но мне избыток слез и жгучего страданья

   Отрадней мертвой пустоты...

 

1846

 

В один трактир они оба ходили прилежно...

 

В один трактир они оба ходили прилежно

И пили с отвагой и страстью безумно мятежной,

Враждебно кончалися их биллиардные встречи,

И были дики и буйны их пьяные речи.

Сражались они меж собой, как враги и злодеи,

И даже во сне всё друг с другом играли.

И вдруг подралися... Хозяин прогнал их в три шеи,

Но в новом трактире друг друга они не узнали...

 

1847

 

* * *

 

В полном разгаре страда деревенская...

Доля ты!– русская долюшка женская!

   Вряд ли труднее сыскать.

 

Не мудрено, что ты вянешь до времени,

Всевыносящего русского племени

   Многострадальная мать!

 

Зной нестерпимый: равнина безлесная,

Нивы, покосы да ширь поднебесная –

   Солнце нещадно палит.

 

Бедная баба из сил выбивается,

Столб насекомых над ней колыхается,

   Жалит, щекочет, жужжит!

 

Приподнимая косулю тяжелую,

Баба порезала ноженьку голую –

   Некогда кровь унимать!

 

Слышится крик у соседней полосыньки,

Баба туда – растрепалися косыньки, –

   Надо ребенка качать!

 

Что же ты стала над ним в отупении?

Пой ему песню о вечном терпении,

   Пой, терпеливая мать!..

 

Слезы ли, пот ли у ней над ресницею,

   Право, сказать мудрено.

В жбан этот, заткнутый грязной тряпицею,

   Канут они – всё равно!

 

Вот она губы свои опаленные

   Жадно подносит к краям...

Вкусны ли, милая, слезы соленые

   С кислым кваском пополам?..

 

1862–1863

 

В понедельник...

 

В понедельник

Савка мельник,

А во вторник

Савка шорник,

С середы до четверга

Савка в комнате слуга,

Савка в тот же четверток

Дровосек и хлебопек,

Чешет в пятницу собак,

Свищет с голоду в кулак,

В день субботний всё скребет

И под розгами ревет,

В воскресенье Савка пан -

Целый день как стелька пьян.

 

1843

 

* * *

 

В столицах шум, гремят витии,

Кипит словесная война,

А там, во глубине России, –

Там вековая тишина.

Лишь ветер не дает покою

Вершинам придорожных ив,

И выгибаются дугою,

Целуясь с матерью землею,

Колосья бесконечных нив...

 

1857

 

В стране, где нет ни злата, ни сребра...

 

В стране, где нет ни злата, ни сребра,

Речь об изъятии бумажек

Не может принести добра,

Но... жребий слушателей тяжек.

 

5 января 1875

 

В твоем сердце, в минуты свободные...

 

В твоем сердце, в минуты свободные,

Что в нем скрыто, хотел я прочесть.

Несомненно черты благородные

Русских женщин в душе твоей есть.

 

Юной прелестью ты так богата,

Чувства долга так много в тебе,

Что спокойно любимого брата

Я его представляю судьбе.

 

Сентябрь 1872

 

В. Г. Белинский

 

В одном из переулков дальных

Среди друзей своих печальных

Поэт в подвале умирал

И перед смертью им сказал:

 

   «Как я, назад тому семь лет

Другой бедняк покинул свет,

Таким же сокрушен недугом.

Я был его ближайшим другом

И братом по судьбе. Мы шли

Одной тернистою дорогой

И пересилить не могли

Судьбы,— равно к обоим строгой.

Он честно истине служил,

Он духом был смелей и чище,

Зато и раньше проложил

Себе дорогу на кладбище...

А ныне очередь моя...

Его я пережил не много;

Я сделал мало, волей бога

Погибла даром жизнь моя,

Мои страданья были люты,

Но многих был я сам виной;

Теперь, в последние минуты,

Хочу я долг исполнить мой,

Хочу сказать о бедном друге

Все, что я видел, что я знал,

И что в мучительном недуге

Он честным людям завещал...

 

   Родился он почти плебеем

(Что мы бесславьем разумеем,

Что он иначе понимал).

Его отец был лекарь жалкий,

Он только пить любил, да палкой

К ученью сына поощрял.

Процесс развития — в России

Не чуждый многим — проходя,

Книжонки дельные, пустые

Читало с жадностью дитя,

Притом, как водится, украдкой...

Тоска мечтательности сладкой

Им овладела с малых лет...

Какой прозаик иль поэт

Помог душе его развиться,

К добру и славе прилепиться —

Не знаю я. Но в нем кипел

Родник богатых сил природных —

Источник мыслей благородных

И честных, бескорыстных дел!..

 

   С кончиной лекаря, на свете

Остался он убог и мал;

Попал в Москву, учиться стал

В Московском университете;

Но выгнан был, не доказав

Каких–то о рожденье прав,

Не удостоенный патентом,—

И оставался целый век

Недоучившимся студентом.

(Один ученый человек

Колол его неоднократно

Таким прозванием печатно,

Но, впрочем, Бог ему судья!..)

Бедняк, терпя нужду и горе,

В подвале жил — и начал вскоре

Писать в журналах. Помню я:

Писал он много... Мыслью новой,

Стремленьем к истине суровой

Горячий труд его дышал,—

Его заметили... В ту пору

Пришла охота прожектеру,

Который барышей желал,

Обширный основать журнал...

Вникая в дело неглубоко,

Искал он одного, чтоб тот,

Кто место главное займет,

Писал разборчиво — и срока

В доставке своего труда

Не нарушал бы никогда.

Белинский как–то с ним списался

И жить на Север перебрался...

 

   Тогда все глухо и мертво

В литературе нашей было:

Скончался Пушкин1; без него

Любовь к ней в публике остыла...

В боренье пошлых мелочей

Она, погрязнув, поглупела...

До общества, до жизни ей

Как будто не было и дела.

В то время как в родном краю

Открыто зло торжествовало,

Ему лишь «баюшки–баю»

Литература распевала.

Ничья могучая рука

Ее не направляла к цели;

Лишь два задорных поляка

На первом плане в ней шумели.

Уж новый гений подымал

Тогда главу свою меж нами,

Но он один изнемогал,

Тесним бесстыдными врагами;

К нему под знамя приносил

Запас идей, надежд и сил

Кружок еще несмелый, тесный...

Потребность сильная была

В могучем слове правды честной,

В открытом обличенье зла...

 

   И он пришел, плебей безвестный!..

Не пощадил он ни льстецов,

Ни подлецов, ни идиотов,

Ни в маске жарких патриотов

Благонамеренных воров!

Он все предания проверил,

Без ложного стыда измерил

Всю бездну дикости и зла,

Куда, заснув под говор лести,

В забвенье истины и чести,

Отчизна бедная зашла!

Он расточал ей укоризны

За рабство — вековой недуг,—

И прокричал врагом отчизны

Его — отчизны ложный друг.

Над ним уж тучи собирались,

Враги шумели, ополчались.

Но дикий вопль клеветника

Не помешал ему пока...

В нем силы пуще разгорались,

И между тем как перед ним

Его соратники редели,

Смирялись, пятились, немели,

Он шел один неколебим!..

 

   О! сколько есть душой свободных

Сынов у родины моей,

Великодушных, благородных

И неподкупно верных ей,

Кто в человеке брата видит,

Кто зло клеймит и ненавидит,

Чей светел ум и ясен взгляд,

Кому рассудок не теснят

Преданья ржавые оковы,—

Не все ль они признать готовы

Его учителем своим?..

 

   Судьбой и случаем храним,

Трудился долго он — и много

(Конечно, не без воли Бога)

Сказать полезного успел

И может быть бы уцелел...

Но поднялась тогда тревога

В Париже буйном — и у нас

По–своему отозвалась...

Скрутили бедную цензуру —

Послушав, наконец, клевет,

И разбирать литературу

Созвали целый комитет.

По счастью, в нем сидели люди

Честней, чем был из них один,

Палач науки Бутурлин.

Который, не жалея груди,

Беснуясь, повторял одно:

«Закройте университеты,

И будет зло пресечено!..»

(О муж бессмертный! не воспеты

Еще никем твои слова,

Но твердо помнит их молва!

Пусть червь тебя могильный гложет,

Но сей совет тебе поможет

В потомство перейти верней,

Чем том истории твоей...)

 

   Почти полгода нас судили,

Читали, справки наводили —

И не остался прав никто...

Как быть! спасибо и за то,

Что не был суд бесчеловечен...

Настала грустная пора,

И честный сеятель добра

Как враг отчизны был отмечен;

За ним следили, и тюрьму

Враги пророчили ему...

Но тут услужливо могила

Ему объятья растворила:

Замучен жизнью трудовой

И постоянной нищетой,

Он умер... Помянуть печатно

Его не смели... Так о нем

Слабеет память с каждым днем

И скоро сгибнет невозвратно!..»

 

   Поэт умолк. А через день

Скончался он. Друзья сложились

И над усопшим согласились

Поставить памятник, но лень

Исполнить помешала вскоре

Благое дело, а потом

Могила заросла кругом:

Не сыщешь... Не велико горе!

Живой печется о живом,

А мертвый спи глубоким сном...

 

Первая половина 1855

 

Великое чувство! У каждых дверей...

 

Великое чувство! У каждых дверей,

В какой стороне ни заедем,

Мы слышим, как дети зовут матерей,

Далеких, но рвущихся к детям.

Великое чувство! Его до конца

Мы живо в душе сохраняем,-

Мы любим сестру, и жену, и отца,

Но в муках мы мать вспоминаем!

 

конец 1877

 

Величие души и ничтожность тела

 

Сколь вечна в нас душа, столь бренно наше тело.

Судьбы решили так: чтоб плоть в трудах потела,

А дух дерзал в Парнас, минуты не теряв,

Подобно как летал во время оно голубь.

Всему есть свой закон: зимой лишь рубят пролубь

И летом лишь пасут на поле тучных крав!..

У вечности нельзя отжилить мига жизни,

Хоть быстро прокричи, хотя протяжно свистни,

Ее не испугать: придут, придут часы,

Прервутся жизни сей обманчивые верви,

Сияя проблеснет вдруг лезвие косы,

И, смертный! зри: тобой  - уж завтракают черви!

Невольно изречешь: «O tempora, o mores!»,

Когда поразглядишь, какая в жизни горесть.

До смертных сих времен от деда Авраама

Людей я наблюдал и семо, и овамо,

Дикующих племен я нравы созерцал,

И что ж? едину лишь в них суетность встречал!

Нещадно все они фальшивят и дикуют

И божьего раба, того гляди, надуют.

То всё бы ничего: но ежели их души

Вдруг горесть обует, средь моря и средь суши,

Забудут, что они есть прах, средь жизни чар

Постигнет их твоя судьба, о Валтасар!

 

1840

 

Весна

 

Волна катится за волною

В неизмеримый океан...

Зима сменилася весною,

И реже воет ураган;

Не ждет безжалостное время,

Оно торопится на срок;

Полей и нив богатых бремя,

Исчез белеющий снежок,

Цветет веселая природа,

Зазеленел дремучий бор,

Встречает шумно утро года

Пернатых птиц громовый хор;

Они поют ей гимн приветный

Во славу бога и отца

И нежат песнею заветной

Печаль унылого певца.

Прекрасно небо голубое,

Везде прохлада и покой,

И щедро солнце золотое

Питает землю теплотой

Необходимой, благодатной;

От неприступной вышины

Струится воздух ароматный

На царство света и весны.

Широко, с гордостью кичливой,

Покинув прежние брега,

Через засеянные нивы

Течет прозрачная река,

И всё цветет, и всё прекрасно!

Но где ж зима, где след зимы,

Где вой метелицы ненастной,

Где грустный мрак могильной тьмы?

 

Зима прошла. Пройдет весна,

Настанет лето золотое,

Природа, радости полна,

Вздохнет отраднее в покое.

Но ненадолго; нет, опять,

Рассвирепелые, по воле

Мятежно ветры засвистят,

И закружится вихорь в поле.

И зашумит дремучий бор,

Завоет он, как волк голодный,

И с высоты пустынных гор

Повеет осенью холодной;

И снова сумрачная тьма

Раскинет свой покров печальный

И всемогущая зима

Оденет в саван погребальный -

Цветущий луг, зеленый бор

И всю поблекшую природу,

И убелит вершины гор,

И закует морозом воду;

И после дивной красоты

Природа будет вновь уныла;

Так жизнь: иль майские цветы,

Или заглохшая могила...

 

1839

 

Весь пыткой нравственной измятый...

 

Весь пыткой нравственной измятый,

Уже опять с своим пером,

Как землекоп с своей лопатой

Перед мучительным трудом,-

Он снова Музу призывает.

 

1866

 

Взглянув чрез много, много лет...

 

Взглянув чрез много, много лет

На неудачный сей портрет,

Скажи: изрядный был поэт,

Не хуже Фета и Щербины,

И вспомни времена «Складчины».

 

18 марта 1874

 

Взирает он на жизнь сурово, строго...

 

Взирает он на жизнь сурово, строго,

И, глядя на него, подумать можно:

(У! у него здесь)(надо указать на лоб)

(много! много!)

Солидный вид и страшный мрак во взоре,

И на челе какой-то думы след,

Отрывистость и сухость в разговоре...

Да! Мудрецом его признает свет!

Такая внешность - мудрости залогом,

Без всякого сомненья, быть должна...

Она ему способствует во многом,

И уважение внушает всем она!..

 

1854

 

Вино

 

1

 

   Не водись–ка на свете вина,

   Тошен был бы мне свет.

   И пожалуй – силен сатана!–

   Натворил бы я бед.

 

Без вины меня барин посек,

Сам не знаю, что сталось со мной?

Я не то, чтоб большой человек,

Да, вишь, дело–то было впервой.

Как подумаю, весь задрожу,

На душе все черней да черней.

Как теперь на людей погляжу?

Как приду к ненаглядной моей?

И я долго лежал на печи,

Все молчал, не отведывал щей;

Нашептал мне нечистый в ночи

Неразумных и буйных речей,

И наутро я сумрачен встал;

Помолиться хотел, да не мог,

Ни словечка ни с кем не сказал

И пошел, не крестясь, за порог.

Вдруг: «Не хочешь ли, братик, вина?»

Мне вослед закричала сестра.

Целый штоф осушил я до дна

И в тот день не ходил со двора.

 

           2

 

   Не водись–ка на свете вина,

   Тошен был бы мне свет.

   И пожалуй – силен сатана!–

   Натворил бы я бед.

 

Зазнобила меня, молодца,

Степанида, соседская дочь,

Я посватал ее у отца –

И старик, да и девка не прочь.

Да, знать, старосте вплоть до земли

Поклонился другой молодец,

И с немилым ее повели

Мимо окон моих под венец.

Не из камня душа! Невтерпеж!

Расходилась, что буря, она,

Наточил я на старосту нож

И для смелости выпил вина.

Да попался Петруха, свой брат,

В кабаке: назвался угостить;

Даровому ленивый не рад –

Я остался полштофа распить.

А за первым – другой; в кураже

От души невзначай отлегло,

Позабыл я в тот день об ноже,

А наутро раздумье пришло...

 

           3

 

   Не водись–ка на свете вина,

   Тошен был бы мне свет.

   И пожалуй – силен сатана!–

   Натворил бы я бед.

 

Я с артелью взялся у купца

Переделать все печи в дому,

В месяц дело довел до конца

И пришел за расчетом к нему.

Обсчитал, воровская душа!

Я корить, я судом угрожать:

«Так не будет тебе ни гроша!» –

И велел меня в шею прогнать.

Я ходил к нему восемь недель,

Да застать его дома не мог;

Рассчитать было нечем артель,

И меня, слышь, потянут в острог...

Наточивши широкий топор,

«Пропадай!» – сам себе я сказал;

Побежал, притаился, как вор,

У знакомого дома – и ждал.

Да прозяб, а напротив кабак,

Рассудил: отчего не зайти?

На последний хватил четвертак,

Подрался – и проснулся в части...

 

1848

 

Влас

 

В армяке с открытым воротом,

С обнаженной головой,

Медленно проходит городом

Дядя Влас – старик седой.

 

На груди икона медная:

Просит он на божий храм, –

Весь в веригах, обувь бедная,

На щеке глубокий шрам;

 

Да с железным наконешником

Палка длинная в руке...

Говорят, великим грешником

Был он прежде. В мужике

 

Бога не было; побоями

В гроб жену свою вогнал;

Промышляющих разбоями,

Конокрадов укрывал;

 

У всего соседства бедного

Скупит хлеб, а в черный год

Не поверит гроша медного,

Втрое с нищего сдерет!

 

Брал с родного, брал с убогого,

Слыл кащеем–мужиком;

Нрава был крутого, строгого...

Наконец и грянул гром!

 

Власу худо; кличет знахаря –

Да поможешь ли тому,

Кто снимал рубашку с пахаря,

Крал у нищего суму?

 

Только пуще всё неможется.

Год прошел – а Влас лежит,

И построить церковь божится,

Если смерти избежит.

 

Говорят, ему видение

Всё мерещилось в бреду:

Видел света преставление,

Видел грешников в аду;

 

Мучат бесы их проворные,

Жалит ведьма–егоза.

Ефиопы – видом черные

И как углие глаза,

 

Крокодилы, змии, скорпии

Припекают, режут, жгут...

Воют грешники в прискорбии,

Цепи ржавые грызут.

 

Гром глушит их вечным грохотом,

Удушает лютый смрад,

И кружит над ними с хохотом

Черный тигр–шестокрылат.

 

Те на длинный шест нанизаны,

Те горячий лижут пол...

Там, на хартиях написаны,

Влас грехи свои прочел...

 

Влас увидел тьму кромешную

И последний дал обет...

Внял господь – и душу грешную

Воротил на вольный свет.

 

Роздал Влас свое имение,

Сам остался бос и гол

И сбирать на построение

Храма божьего пошел.

 

С той поры мужик скитается

Вот уж скоро тридцать лет,

Подаянием питается –

Строго держит свой обет.

 

Сила вся души великая

В дело божие ушла,

Словно сроду жадность дикая

Непричастна ей была...

 

Полон скорбью неутешною,

Смуглолиц, высок и прям,

Ходит он стопой неспешною

По селеньям, городам.

 

Нет ему пути далекого:

Был у матушки Москвы,

И у Каспия широкого,

И у царственной Невы.

 

Ходит с образом и с книгою,

Сам с собой всё говорит

И железною веригою

Тихо на ходу звенит.

 

Ходит в зимушку студеную,

Ходит в летние жары,

Вызывая Русь крещеную

На посильные дары, –

 

И дают, дают прохожие...

Так из лепты трудовой

Вырастают храмы божии

По лицу земли родной...

 

1855

 

Влюбленному

 

Как вести о дороге трудной,

Когда–то пройденной самим,

Внимаю речи безрассудной,

Надеждам розовым твоим.

Любви безумными мечтами

И я по–твоему кипел,

Но я делить их не хотел

С моими праздными друзьями.

За счастье сердца моего

Томим боязнию ревнивой,

Не допускал я никого

В тайник души моей стыдливой.

Зато теперь, когда угас

В груди тот пламень благодатный,

О прошлом счастии рассказ

Твержу с отрадой непонятной.

Так проникаем мы легко

И в недоступное жилище,

Когда хозяин далеко

Или почиет на кладбище.

 

16 марта 1856

 

Внизу серебряник Чекалин...

 

Внизу серебряник Чекалин

Свои изделья продает,

А наверху Земфира Пален,

Как милый розанчик, цветет.

 

Апрель 1872

 

* * *

 

Внимая ужасам войны,

При каждой новой жертве боя

Мне жаль не друга, не жены,

Мне жаль не самого героя...

Увы! утешится жена,

И друга лучший друг забудет;

Но где–то есть душа одна –

Она до гроба помнить будет!

Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы

Одни я в мир подсмотрел

Святые, искренние слезы –

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей...

 

1855 или 1856

 

Водяной

 

(Баллада)

 

«Меня из-под солнца сманил Водяной

В подводные царства Дуная,

Оковано сердце броней ледяной,

И стала совсем я иная:

Ни черные очи огнем не горят,

Ни щеки румянцем не рдеют,

Ни бури желаний души не томят,

Ни страсти земные не греют;

И вся, как Дуная седого волна,

Теперь я бесстрастна, мертва, холодна.

 

Что мне, что могу я там вольною быть,

Сквозь волны смотреть на природу

Иль, ставши волной, прихотливо браздить

Крылом задремавшую воду;

Что отдал мне мой непостижный супруг

Во власть всё подводное царство -

Земное к земному влечет юный дух;

Но тщетно, кляня за коварство,

Прошусь я домой  - он к родной стороне

Дорогу забыть приказал давно мне...»

 

-"О где твоя родина, дева, открой!» -

Сидящей на бреге девице

Сказал юный ратник, бесстрашный герой.

Блистала слеза на реснице;

Участия полный, он деву спасти

Клялся и мечом и свободой.

«Беги, витязь юный, скорее! прости,

Иль сгибнешь, постигнут невзгодой!

Меня стережет мой супруг Водяной,

Найдет он везде, мы пропали с тобой!»

 

Но он не внимает. «О радость души!

В награду любви моей страстной

Спасителем быть мне твоим прикажи!

Твое опасенье напрасно.

Куда пролегает таинственный путь,

Скажи мне!» - так он умоляет.

Вдруг дева упала к счастливцу на грудь

И юношу страстно лобзает:

Земная природа проснулася в ней,

На волю из груди бьет пламя страстей.

 

В восторге души, он недвижим и нем,

Она вся любовь, восхищенье,

Забыли земное; готово меж тем

Ужасной грозы приближенье.

Бегут, но уж поздно. Раздался в тот миг

Прерывистый хохот; о горе!

Всё шире и шире Дунай  - и настиг,

Разлившись как бурное море.

И где за миг с другом стояла она,

Там бьется, бушует и скачет волна.

 

1839

 

Возвращение

 

И здесь душа унынием объята.

Не ласков был мне родины привет;

Так смотрит друг, любивший нас когда–то,

Но в ком давно уж прежней веры нет.

 

Сентябрь шумел, земля моя родная

Вся под дождем рыдала без конца,

И черных птиц за мной летела стая,

Как будто бы почуяв мертвеца!

 

Волнуемый тоскою и боязнью,

Напрасно гнал я грозные мечты,

Меж тем как лес с какой–то неприязнью

В меня бросал холодные листы,

 

И ветер мне гудел неумолимо:

Зачем ты здесь, изнеженный поэт?

Чего от нас ты хочешь? Мимо! мимо!

Ты нам чужой, тебе здесь дела нет!

 

И песню я услышал в отдаленье.

Знакомая, она была горька,

Звучало в ней бессильное томленье,

Бессильная и вялая тоска.

 

С той песней вновь в душе зашевелилось,

О чем давно я позабыл мечтать,

И проклял я то сердце, что смутилось

Перед борьбой – и отступило вспять!..

 

1864

 

Ворон

 

Не шум домовых на полночном пиру,

Не рати воинственной ропот -

То слышен глухой в непробудном бору

Голодного ворона ропот.

Пять дней, как, у матери вырвав дитя,

Его оглодал он, терзая,

И с тех пор, то взором в дубраве следя,

То в дальние страны летая,

Напрасно он лакомой пищи искал

И в злобе бессильной судьбу проклинал.

 

Носился туда он, где люди без слез

Лежат после хладной кончины:

Там жертву оспорил вампир-кровосос

И не дал ему мертвечины.

Был там, где недавно пожар свирепел

Вражды, честолюбья и злости:

Там раньше другой подобрать всё успел,

Ему не досталось ни кости.

И вновь без добычи вернувшися в бор,

Кричит он и стонет, кругом водя взор.

 

Едва от усталости может сидеть,

К земле опустилися крылья.

Чу, шелест, Чу, топот!.. Рванулся лететь,

Но слабые тщетны усилья.

Вот ратник лихой. Засверкали глаза,

И демонам шлет он молитвы:

«Убей его яростных громов гроза,

Иль враг наскочи и без битвы

Тайком умертви, чтоб лишившийся сил,

И голод и жажду я им утолил».

 

Но тщетна нечистая просьба, промчал

Спокойно ездок мимо врана.

С коня соскочил он, его привязал

И к хижине, мраком тумана

От взоров сокрытой, направил свой путь,

Исполнен надежды отрадной,

А ворон всё каркал и до крови грудь

Себе проклевал беспощадно.

Но вот встрепенулся он радостно вдруг,

Спорхнул, над конем обогнул полукруг.

 

Как будто бы замысел злобный тая,

Ему он закаркал приветно:

«Смотри, как летаю тожественно я,

Мне в мире ничто не заветно.

Меня не тягчит беспокойный седок,

Узда и удила мне чужды,

Быть так же счастливым и ты бы, конь, мог,

Не зная неволи и нужды.

Ты так же б свободно весь мир облетал

И бурным стремленьям преград не видал».

 

Тряхнул головой благородною конь,-

Понравились льстивые речи!

Рванулся, но столб устоял; лишь огонь

Копыта взметали далече.

Вновь ворон закаркал: «Тебе ли нести

Побои, позор и неволю,

И ты ли не в силах во прах разнести

Вождя хоть какого по полю.

Как сядет твой ратник, взбесися, помчи;

Срони его в бездну и сам ускачи!»

 

На волю порывом, как злой ураган

Могучим, ответил конь бурный.

И, радуясь вынул безжалостный вран

Несчастного жребий из урны.

А в хижине радость. Там он и она,

Играет он локоном девы,

Она ему шепчет, прекрасна, нежна,

Любви бесконечной напевы;

Она ему в очи приветно глядит.

Но жребий не даром блаженство дарит!

 

Они расстаются; уж близок рассвет,

И горько она зарыдала.

Он завтра приехать дает ей обет,

Но дева как будто узнала

Таинственный жребий, предчувствий полна,

Она его крестит, лобзая.

Он сел и поехал; уныло она,

Очами его провожая,

Стоит у порога. Вдруг конь на дыбы!

Заржал... и свершилася воля судьбы...

 

Летит без наездника конь молодой.

«О друг! что с тобою случилось?»

И быстро бежит она тайной тропой

И мертвой на труп повалилась.

На нем уже ворон голодный сидел

И рвал его в сладости дикой;

Сбылось, совершилось... Ужасный удел

Тебальда постиг с Вероникой!

... ... ... ... ...

... ... ... ... ...

 

1839

 

Всевышней волею Зевеса...

 

Всевышней волею Зевеса

Вдруг пробудившись ото сна,

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна:

 

В печати уж давно не странность

Слова «прогресс» и «либерал»,

И слово дикое -"гуманность»

Уж повторяет генерал.

 

То мало: вышел из под пресса

Уж третий томик Щедрина...

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна!

 

На грамотность не без искусства

Накинулся почтенный Даль -

И обнаружил много чувства,

И благородство, и мораль.

 

По благородству, не из видов

Статейку тиснул в пол-листа

Какой-то господин Давыдов

О пользе плети и кнута...

 

Убавленный процентик банка,

Весьма пониженный тариф,

Статейки господина Бланка -

Всё это были, а не миф.

 

1857

 

Встреча душ

 

1

 

Всё туманится и тмится,

Мрак густеет впереди.

Струйкой света что-то мчится

По воздушному пути,

В полуогненную ризу

Из лучей облечено.

Только час оттуда снизу,

А уж с небом сближено;

Без порывов, без усилья,

Словно волны ветерка,

Златом облитые крылья

Вольно режут облака.

Нет ни горести, ни страха

На блистательном челе.

То душа со смертью праха

Отчужденная земле.

То, от бедствий жизни бурной,

Беспорочная душа

Юной девы в край лазурный

Мчится, волею дыша.

Век страдалицей высокой

На земле она была,

Лишь любовию глубокой

Да молитвою жила.

Но любви блаженством ясным

Мир ее не подарил.

Там с избранником прекрасным

Жребий деву разлучил.

Року преданная слепо,

Страсть она перемогла

И нетронутый на небо

Огнь невинности несла.

И блистателен и пышен

Был венец ее двойной,

Лет торжественный, чуть слышен,

Сыпал искры за собой,

На недвижный и безмолвный

Неба божьего предел

Взор, уверенности полный,

Как на родину смотрел.

Только темное сомненье,

Мнилось, было на челе:

Суждено ль соединенье,

Там ли он иль на земле?

 

2

 

Слышно тихое жужжанье

От размаха легких крыл,

Пламень нового сиянья

Тучи грудь пробороздил.

Видит светлая другую,

Восходящую с земли,

Душу, в ризу золотую

Облеченную, вдали.

Ближе, ближе... вот сравнялись,

Вот сошлись на взмах крыла,

Быстро взором поменялись,

И приветно начала

Говорить одна: «Из мира

Многогрешного парю

В область светлого эфира,

В слуги горнему царю.

Грея грудь питомца горя,

Я там счастья не нашла;

Там, с людьми и роком споря,

Бед игрушкой я была.

Только раз лишь  - помню живо

День и час  - блаженства луч

Так роскошно, так игриво

Проблеснул мне из-за туч.

Деву с черными очами

В мире дольнем я нашла

И, пленясь ее красами,

Всё ей в жертву принесла.

Но под солнцем несчастлива

Бескорыстная любовь!

Вверг разлукой прихотливый

Рок меня в страданье вновь.

На свиданье с ней надеждой

С той поры живу одной,

И теперь, когда одеждой

Я не связана земной,

Радость всю меня обильно

Наполняет и живит:

Верю, мне творец всесильный

Амариллу возвратит...»

- Амариллу? голос друга

Я узнала... я твоя!

Сладким именем супруга

Назову любимца я...

Нет здесь бедственной разлуки,

Вечен брак наш... Нет преград!

Наградил нас бог за муки.

Как он щедр, велик и свят!»

 

3

 

И в блаженстве беззаветном

Души родственно слились

И в сияньи огнецветном

Выше, выше понеслись.

Понеслись под божье знамя

Так торжественно, легко.

От одежд их свет и пламя

Расстилались далеко;

Счастья чистого лучами

Пышно рдело их лицо;

А венцы их над главами

Вдруг сплелись в одно кольцо -

Словно в знаменье обета

Всемогущего творца,

Что для них свиданье это

Не найдет себе конца.

 

1839

 

Вступительное слово Свистка к читателям

 

В те дни, когда в литературе

Порядки новые пошли,

Когда с вопросом о цензуре

Начальство село на мели,

Когда намеком да украдкой

Касаться дела мудрено;

Когда серьезною загадкой

Всё занято, поглощено,

Испугано,- а в журналистах

Последний помрачает ум

Какой-то спор о нигилистах,

Глупейший и бесплодный шум;

Когда при помощи Пановских

Догадливый антрепренер

И вождь «Ведомостей московских»,

Почуяв время и простор,

Катков, прославленный вития,

Один с Москвою речь ведет,

Что предпринять должна Россия,

И гимн безмолвию поет;

Когда в затмении рассудка

Юркевич лист бумаги мял

И о намереньях желудка

Публично лекции читал;

Когда наклонностей военных

Дух прививается ко всем,

Когда мы видим избиенных

Посредников; когда совсем

Нейдут Краевского изданья

И над Громекиной главой

Летает бомба отрицанья,

Как повествует сей герой;

Когда сыны обширной Руси

Вкусили волю наяву

И всплакал Фет, что топчут гуси

В его владениях траву;

Когда ругнул Иван Аксаков

Всех, кто в Европу укатил,

И, негодуя против фраков

Самих попов не пощадил;

Когда, покончив подвиг трудный,

Внезапно Павлов замолчал,

А Амплий Очкин кунштик чудный

С газетой «Очерки» удрал;

Когда, подкошена как колос,

Она исчезла навсегда;

В те дни, когда явился «Голос»

И прекратилась «Ерунда»,-

Тогда в невинности сердечной

Любимый некогда поэт,

Своей походкою беспечной

«Свисток» опять вступает в свет...

Как изменилось всё, создатель!

Как редок лиц любимых ряд!

Скажи: доволен ты, читатель?

Знакомцу старому ты рад?

Или изгладила «Заноза»

Всё, чем «Свисток» тебя пленял,

И как увянувшая роза

Он для тебя ненужен стал?

Меняет время человека:

Быть может, пасмурный Катков,

Быть может, пламенный Громека

Теперь милей тебе свистков?

Возненавидев нигилистов,

Конечно, полюбить ты мог

Сих благородных публицистов

Возвышенный и смелый слог,-

Когда такое вероломство

Ты учинил - я не ропщу,

Но ради старого знакомства

Всё ж говорить с тобой хочу.

«Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало милые тебе,

И думай, что во дни разлуки

В моей изменчивой судьбе»

Ты был моей мечтой любимой,

И если слышал ты порой

Хоть легкий свист, то знай: незримый

Тогда витал я над тобой!...

 

              ---

 

«Свисток» пред публику выходит.

Высокомерья не любя,

Он робко взор кругом обводит

И никого вокруг себя

Себя смиренней не находит!

Да, изменились времена!

Друг человечества бледнеет,

Вражда повсюду семена

Неистовства и злобы сеет.

Газеты чуждые шумят...

(О вы, исчадье вольной прессы!..)

Черт их поймет, чего хотят,

Чего волнуются, как бесы!

Средь напряженной тишины

Катков гремит с азартом, с чувством,

Он жаждет славы и войны

И вовсе пренебрег искусством.

Оно унижено враждой,

В пренебрежении науки,

На брата брат подъемлет руки,

И лезет мост на мост горой,-

Ужасный вид!.. В сей час тяжелый

Являясь в публику, «Свисток»

Желает мирной и веселой

Развязки бедствий и тревог;

Чтобы в сумятице великой

Напрасно не томился ум...

 

И сбудется... Умолкнет шум

Вражды отчаянной и дикой.

Недружелюбный разговор

Покончит публицист московский,

И вновь начнут свой прежний спор

Гиероглифов и Стелловский;

Мир принесет искусствам дань,

Престанут радоваться бесы,

Уймется внутренняя брань,

И смолкнет шум заморской прессы,

Да, да! Скорее умолкай,-

Не достигай пределов невских

И гимны братьев Достоевских

Самим себе не заглушай!

 

1863

 

Всюду с музой проникающий...

 

Всюду с музой проникающий,

В дом заброшенный, пустой

Я попал. Как зверь рыкающий,

Кто-то пел там за стеной:

 

Сборщик, надсмотрщик, подрядчик,

....................

Я подлецам не потатчик:

Выпить - так выпью один.

 

Следственный пристав и сдатчик!..

Фединька, откупа сын!..

Я подлецам не потатчик:

Выпить, так выпью один!..

 

Прасол, помещик, закладчик!..

Фуксы - родитель и сын!..

Я подлецам не потатчик:

Выпить, так выпью один!..

 

С ними не пить, не дружиться!..

С ними честной гражданин

Должен бороться и биться!..

Выпить, так выпью один!..

 

Или негоден я к бою?

Сбился я с толку с собой:

Горе мое от запою,

Или от горя запой?

 

1877

 

Вчера, сегодня

 

Сонет

 

Вчера я бесстрашно сидел под грозою

И с мужеством буйным смотрел в небеса,

Не робостью кроткой  - надменной мечтою,

Суровой отвагой горели глаза.

 

Я песнями вторил громам; надо мною

Губительных молний вилась полоса,

Но страх потерял все права над душою,

Меня не пугала вселенной гроза.

 

Зачем же сегодня я бури боюся,

Под кров одинокий бегу, тороплюся?..

Ах, жизни вчера не жалел я, как сна,

 

Отверженный (ею), царицею сердца,-

Сегодня же в (ней) я нашел одноверца,

«Люблю!» - мне сказала робея (она)...

 

1839

 

Вчерашний день, часу в шестом...

 

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

 

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистел, играя...

И Музе я сказал: «Гляди!

Сестра твоя родная!»

 

1848

 

Выбор

 

Ночка сегодня морозная, ясная.

В горе стоит над рекой

Русская девица, девица красная,

Щупает прорубь ногой.

Тонкий ледок под ногою ломается,

Вот на него набежала вода;

Царь водяной из воды появляется,

Шепчет: «Бросайся, бросайся сюда!

Любо здесь!» Девица, зову покорная,

Вся наклонилась к нему.

«Сердце покинет кручинушка черная,

Только разок обойму,

Прянь!..» И руками к ней длинными тянется...

 

Синие льды затрещали кругом,

Дрогнула девица! Ждет - не оглянется -

Кто-то шагает, идет прямиком.

 

«Прянь! Будь царицею царства подводного!..»

 

Тут подошел воевода Мороз:

«Я тебя, я тебя, вора негодного!

Чуть было девку мою не унес!»

Белый старик с бородою пушистою

На воду трижды дохнул,

Прорубь подернулась корочкой льдистою,

Царь водяной подо льдом потонул.

 

Молвил Мороз: «Не топися, красавица!

Слез не осушишь водой,

Жадная рыба, речная пиявица,

Там твой нарушит покой;

Там защекотят тебя водяные,

Раки вопьются в высокую грудь,

Ноги опутают травы речные.

Лучше со мной эту ночку побудь!

К утру я горе твое успокою,

Сладкие грезы его усыпят,

Будешь ты так же пригожа собою,

Только красивее дам я наряд:

В белом венке голова засияет

Завтра, чуть красное солнце взойдет».

 

Девица берег реки покидает,

К темному лесу идет.

 

Села на пень у дороги: ласкается

К ней воевода-старик.

Дрогнется - зубы колотят - зевается -

Вот и закрыла глаза... забывается...

Вдруг разбудил ее Лешего крик:

 

«Девонька! встань ты на резвые ноги,

Долго Морозко тебя протомит.

Спал я и слышал давно: у дороги

Кто-то зубами стучит,

Жалко мне стало. Иди-ка за мною,

Что за охота всю ноченьку ждать!

Да и умрешь - тут не будет покою:

Станут оттаивать, станут качать!

Я заведу тебя в чащу лесную,

Где никому до тебя не дойти,

Выберем, девонька, сосну любую...»

 

Девица с Лешим решилась идти.

 

Идут. Навстречу медведь попадается,

Девица вскрикнула - страх обуял.

Хохотом Лешего лес наполняется:

«Смерть не страшна, а медведь испугал!

Экой лесок, что ни дерево - чудо!

Девонька! глянь-ка, какие стволы!

Глянь на вершины - с синицу оттуда

Кажутся спящие летом орлы!

Темень тут вечная, тайна великая,

Солнце сюда не доносит лучей,

Буря взыграет - ревущая, дикая -

Лес не подумает кланяться ей!

Только вершины поропщут тревожно...

Ну, полезай! подсажу осторожно...

Люб тебе, девица, лес вековой!

С каждого дерева броситься можно

Вниз головой!»

 

1867

 

Гадающей невесте

 

У него прекрасные манеры,

Он не глуп, не беден и хорош,

Что гадать? ты влюблена без меры,

И судьбы своей ты не уйдешь.

 

Я могу сказать и без гаданья:

Если сердце есть в его груди –

Ждут тебя, быть может, испытанья,

Но и счастье будет впереди...

 

Не из тех ли только он бездушных,

Что в столице много встретишь ты,

Одному лишь голосу послушных –

Голосу тщеславной суеты?

 

Что гордятся ровностью пробора,

Щегольски обутою ногой,

Потеряв сознание позора

Жизни дикой, праздной и пустой?

 

Если так – плоха порука счастью!

Как бы чудно ты ни расцвела,

Ни умом, ни красотой, ни страстью

Не поправишь рокового зла.

 

Он твои пленительные взоры,

Нежность сердца, музыку речей –

Всё отдаст за плоские рессоры

И за пару кровных лошадей!

 

8 сентября 1855

 

Газетная

 

... Через дым, разъедающий очи

Милых дам, убивающих ночи

За игрою в лото-домино,

Разглядеть что-нибудь мудрено.

Миновав этот омут кромешный,

Это тусклое царство теней,

Добрались мы походкой поспешной

До газетной....

 

          Здесь воздух свежей;

Пол с ковром, с абажурами свечи,

Стол с газетами, с книгами шкап.

Неуместны здесь громкие речи,

А еще неприличнее храп,

Но сморит после наших обедов

Хоть какого чтеца, и притом

Прав доныне старик Грибоедов -

С русской книгой мы вечно уснем.

Мы не любим словесности русской

И доныне, предвидя досуг,

Запасаемся книгой французской.

Что же так?... Даже избранный круг

Увлекали талантом недавно

Граф Толстой, Фет и просто Толстой.

«Русский слог исправляется явно!» -

Замечают тузы меж собой.

Не без гордости русская пресса

Именует себя иногда

Путеводной звездою прогресса,

И недаром она так горда:

Говорят - о, Гомер и Овидий!-

До того расходилась печать,

Что явилась потребность субсидий.

Эк хватила куда! исполать!

Таксы нет на гражданские слезы,

Но и так они льются рекой.

Образцы изумительной прозы

Замечаются в прессе родной:

Тот добился успеха во многом

И удачно врагов обуздал,

Кто идею свободы с поджогом

С грабежом и убийством мешал;

Тот прославился другом народа

И мечтает, что пользу принес,

Кто на тему: вино и свобода

На народ напечатал донос.

Нам Катков предстоит великаном,

Мы Тургенева кушать зовем...

Почему же французским романам

Предпочтение мы отдаем?

Не избыток хорошего тона,

Не картин соблазнительный ряд,

Нас отсутствие «мрака и стона»

К ним влечет... Мудрецы говорят:

«Час досуга, за утренним чаем,

Для чего я тоской отравлю?

Наши немощи знаем мы, знаем,

Но я думать о них не люблю!..»

 

Эта песня давно уже слышится,

Но она не ведет ни к чему.

Коли нам так писалось и пишется,-

Значит, есть и причина тому!

Не заказано ветру свободному

Петь тоскливые песни в полях,

Не заказаны волку голодному

Заунывные стоны в лесах;

Спокон веку дождем разливаются

Над родной стороной небеса,

Гнутся, стонут, под бурей ломаются

Спокон веку родные леса,

Спокон веку работа народная

Под унылую песню кипит,

Вторит ей наша муза свободная,

Вторит ей - или честно молчит.

 

Как бы ни было, в комнате этой

Праздно кипы журналов лежат,

Пусто! разве, прикрывшись газетой,

Два-три члена солидные спят.

(Как не скажешь: москвич идеальней,

Там газетная вечно полна,

Рядом с ней, нареченная «вральней»,

Есть там мрачная зала одна -

Если ты не московского мненья,

Не входи туда - будешь побит!)

В Петербурге любители чтенья

Пробегают один «Инвалид";

В дни, когда высочайшим приказом

Назначается много наград,

Десять рук к нему тянется разом,

Да порой наш журнальный собрат

Дерзновенную штуку отколет,

Тронет личность, известную нам,

О! тогда целый клуб соизволит

Прикоснуться к презренным листам.

Шепот, говор. Приводится в ясность -

Кто затронут, метка ли статья?

И суровые толки про гласность

Начинаются. Слыхивал я

Здесь такие сужденья и споры...

Поневоле поникнешь лицом

И потупишь смущенные взоры...

Не в суждениях дело, а в том,

Что судила такая особа...

Впрочем, я ей обязан до гроба!

 

Раз послушав такого туза,

Не забыть до скончания века.

В мановении брови - гроза!

В полуслове - судьба человека!

Согласишься, почтителен, тих,

Постоишь, удалишься украдкой

И начнешь сатирический стих

В комплимент перелаживать сладкий...

 

Да! Но все-таки грустен напев

Наших песен, нельзя не сознаться.

Переделать его не сумев,

Мы решились при нем оставаться.

Примиритесь же с Музой моей!

Я не знаю другого напева.

Кто живет без печали и гнева,

Тот не любит отчизны своей...

 

С давних пор только два человека

Постоянно в газетной сидят:

Одному уж три четверти века,

Но он крепок и силен на взгляд.

Про него бесконечны рассказы:

Жаден, скуп, ненавидит детей.

Здесь он к старосте пишет приказы,

Чтобы дома не тратить свечей.

Говорят, одному человеку

Удалось из-за плеч старика

Прочитать, что он пишет: «В аптеку,

Чтоб спасти бедняка мужика,

Посылал ты - нелепое барство!-

Впредь расходов таких не иметь!

Деньги с миру взыскать... а лекарство

Для крестьянина лучшее - плеть...»

Анекдот этот в клубе я слышал

(Это было лет десять тому).

Из полка он за шулерство вышел,

Мать родную упрятал в тюрьму.

Про его воровские таланты

Тоже ходит таинственный слух;

У супруги его бриллианты

Родовые пропали - двух слуг

Присудили тогда и сослали;

А потом - раз старик оплошал -

У него эти камни видали:

Сам же он у жены их украл!

Ненавидят его, но для виста

Он всегда партенеров найдет:

«Что ж? ведь в клубе играет он чисто!»

Наша логика дальше нейдет...

 

А другой? Среди праздных местечек,

Под огромным газетным листом,

Видишь, тощий сидит человечек

С озабоченным, бледным лицом,

Весь исполнен тревогою страстной,

По движеньям похож на лису,

Стар и глух; и в руках его красный

Карандаш и очки на носу.

В оны годы служил он в цензуре

И доныне привычку сберег

Всё, что прежде черкал в корректуре,

Отмечать: выправляет он слог,

С мысли автора краски стирает.

Вот он тихо промолвил: «Шалишь!»

Глаз его под очками играет,

Как у кошки, заметившей мышь;

Карандаш за привычное дело

Принялся...»А позвольте узнать

(Он болтун - говорите с ним смело),

Что изволили вы отыскать?»

 

-"Ужасаюсь, читая журналы!

Где я? Где? Цепенеет мой ум!

Что ни строчка - скандалы, скандалы!

Вот взгляните - мой собственный кум

Обличен! Моралист-проповедник,

Цыц!.. Умолкни, журнальная тварь!..

Он действительный статский советник,

Этот чин даровал ему царь!

Мало им, что они Маколея

И Гизота в печать провели,

Кровопийцу Прудона, злодея

Тьера выше небес вознесли,

К государственной росписи смеют

Прикасаться нечистой рукой!

Будет время - пожнут, что посеют!

(Старец грозно качнул головой.)

А свобода, а земство, а гласность!

(Крикнул он и очки уронил.)

Вот где бедствие! Вот где опасность

Государству... Не так я служил!

 

О чинах, о свободе, о взятках

Я словечка в печать не пускал.

К сожаленью, при новых порядках

Председатель отставку мне дал;

На начальство роптать не дерзаю

(Не умею - и этим горжусь),

Но убей меня, если я знаю,

Отчего я теперь не гожусь?

Служба всю мою жизнь поглощала,

Иногда до того я вникал,

Что во сне благодать осеняла,

И, вскочив,- я черкал и черкал!

К сочинению ключ понемногу,

К тайной цели его подберешь,

Сходишь в церковь, помолишься богу

И опять троекратно прочтешь:

Взвешен, пойман на каждом словечке,

Сочинитель дрожал предо мной,-

Повертится, как муха на свечке,

И уйдет тихомолком домой.

Рад-радехонек, если тетрадку

Я, похерив, ему возвращу,

А то, если б пустить по порядку...

Но всего говорить не хочу!

Занимаясь семь лет этим дельцем,

Не напрасно я брал свой оклад

(Тут сравнил он себя с земледельцем,

Рвущим сорные травы из гряд).

Например, Вальтер Скотт или Купер -

Их на веру иной пропускал,

Но и в них открывал я канупер!

(Так он вредную мысль называл.)

 

Но зато, если дельны и строги

Мысли,- кто их в печать проводил?

Я вам мысль, что «большие налоги

Любит русский народ», пропустил

Я статью отстоял в комитете,

Что реформы раненько вводить,

Что крестьяне - опасные дети,

Что их грамоте рано учить!

Кто, чтоб нам микроскопы купили,

С представленьем к министру вошел?

А то раз цензора пропустили,

Вместо северный, скверный орел!

Только буква... Шутите вы буквой!

Автор прав, чего цензор смотрел?»

 

Освежившись холодною клюквой,

Он прибавил: «А что я терпел!

Не один оскорбленный писатель

Письма бранные мне посылал

И грозился... (Да шутишь, приятель!

Меры я надлежащие брал.)

Мне мерещились авторов тени,

Третьей ночью еще Фейербах

Мне приснился - был рот его в пене,

Он держал свою шляпу в зубах,

А в руке суковатую палку...

Мне одна романистка чуть-чуть

В маскараде... но бабу-нахалку

Удержали... да, труден наш путь!

 

Ни родства, ни знакомства, ни дружбы

Совесть цензора знать не должна,

Долг, во-первых, - обязанность службы!

Во-вторых, сударь: дети, жена!

И притом я себя так прославил,

Что свихнись я - другой бы навряд

Место новое мне предоставил,

Зависть общий порок, говорят!»

 

Тут взглянул мне в лицо старичина:

Ужас, что ли, на нем он прочел,

Я не знаю, какая причина,

Только речь он помягче повел:

«Так храня целомудрие прессы,

Не всегда был, однако, я строг.

Если б знали вы, как интересы

Я писателей бедных берег!

Да! меня не коснулись упреки,

Что я платы за труд их лишал.

Оставлял я страницы и строки,

Только вредную мысль исключал.

Если ты написал: «Равнодушно

Губернатора встретил народ»,

Исключу я три буквы: «ра - душно»

Выйдет... что же? три буквы не счет!

Если скажешь: «В дворянских именьях

Нищета ежегодно растет»,-

«Речь идет о сардинских владеньях» -

Поясню, - и статейка пройдет!

Точно так: если страстную Лизу

Соблазнит русокудрый Иван,

Переносится действие в Пизу -

И спасен многотомный роман!

Незаметные эти поправки

Так изменят и мысли, и слог,

Что потом не подточишь булавки!

Да, я авторов много берег!

Сам я в бедности тяжкой родился,

Сам имею детей, я не зверь!

Дети! дети! (старик омрачился).

Воздух, что ли, такой уж теперь -

Утешения в собственном сыне

Не имею... Кто б мог ожидать?

Никакого почтенья к святыне!

Спорю, спорю! не раз и ругать

Принимался, а втайне-то плачешь.

Я однажды ему пригрозил:

«Что ты бесишься? Что ты чудачишь?

В нигилисты ты, что ли, вступил?»

-"Нигилист - это глупое слово,-

Говорит,- но когда ты под ним

Разумел человека прямого,

Кто не любит живиться чужим,

Кто работает, истины ищет.

Не без пользы старается жить,

Прямо в нос негодяя освищет,

А при случае рад и побить -

Так пожалуй - зови нигилистом,

Отчего и не так!» Каково?

Что прикажете с этим артистом?

Я в студенты хотел бы его,

Чтобы чин получил... но едва ли...

«Что чины? - говорит,- ерунда!

Там таких дураков насажали,

Что их слушать не стоит труда,

Там я даром убью только время,-

И прибавил еще сгоряча

(Каково современное племя!): -

Там мне скажут: «Ты сын палача!»»

Тут невольно я голос возвысил,

«Стой, глупец! - я ему закричал,-

Я на службе себя не унизил,

Добросовестно долг исполнял!»

-"Добросовестность милое слово,-

Возразил он,- но с нею подчас...»

-"Что, мой друг? говори - это ново!»

Сильный спор завязался у нас;

Всю нелепость свою понемногу

Обнаружил он ясно тогда;

Между прочим, сказал: «Слава богу,

Что чиновник у нас не всегда

Добросовестен...» - Вот как!... За что же

Возрождается в сыне моем,

Что всю жизнь истреблял я?.. о боже!..»

 

Старец скорбно поникнул челом.

 

«Хорошо ли, служа, корректуры

Вы скрывали от ваших детей?-

Я с участьем сказал.- Без цензуры

Начитался он, видно, статей?»

-"И! как можно!..»

               Тут нас прервали.

Старец снова газету берет...

 

1864

 

* * *

 

Где твое личико смуглое

Нынче смеется, кому?

Эх, одиночество круглое!

Не посулю никому!

 

А ведь, бывало, охотно

Шла ты ко мне вечерком,

Как мы с тобой беззаботно

Веселы были вдвоем!

 

Как выражала ты живо

Милые чувства свои!

Помнишь, тебе особливо

Нравились зубы мои,

 

Как любовалась ты ими,

Как целовала, любя!

Но и зубами моими

Не удержал я тебя...

 

1855

 

Генерал Топтыгин

 

Дело под вечер, зимой,

И морозец знатный.

По дороге столбовой

Едет парень молодой,

Мужичок обратный:

Не спешит, трусит слегка;

Лошади не слабы,

Да дорога не гладка -

Рытвины, ухабы.

Нагоняет ямщичок

Вожака с медведем:

«Посади нас, паренек,

Веселей поедем!»

- « Что ты ? с мишкой ?» - «Ничего!

Он у нас смиренный,

Лишний шкалик за него

Поднесу, почтенный!»

- «Ну садитесь!» - Посадил

Бородач медведя,

Сел и сам - и потрусил

Полегоньку Федя...

Видит Трифон кабачок,

Приглашает Федю.

«Подожди ты нас часок!» -

Говорит медведю.

И пошли. Медведь смирен,

Видно, стар годами,

Только лапу лижет он

Да звенит цепями...

 

Час проходит; нет ребят,

То-то выпьют лихо!

Но привычные стоят

Лошаденки тихо.

 

Свечерело. Дрожь в конях,

Стужа злее на ночь;

Заворочался в санях

Михайло Иваныч,

Кони дернули; стряслась

Тут беда большая -

Рявкнул мишка! - понеслась

Тройка как шальная!

 

Колокольчик услыхал,

Выбежал Федюха,

Да напрасно - не догнал!

Экая поруха!

 

Быстро, бешено неслась

Тройка - и не диво:

На ухабе всякий раз

Зверь рычал ретиво;

Только стон кругом стоял:

«Очищай дорогу!

Сам Топтыгин-генерал

Едет на берлогу!»

Вздрогнет встречный мужичок,

Жутко станет бабе,

Как мохнатый седочок

Рявкнет на ухабе.

А коням подавно страх -

Не передохнули!

Верст пятнадцать на весь мах

Бедные отдули!

 

Прямо к станции летит

Тройка удалая.

Проезжающий сидит,

Головой мотая;

Ладит вывернуть кольцо

Вот и стала тройка;

Сам смотритель на крыльцо

Выбегает бойко;

Видит, ноги в сапогах

И медвежья шуба,

Не заметил впопыхах,

Что с железом губа,

Не подумал: где ямщик

От коней гуляет?

Видит - барин материк,

«Генерал», - смекает.

Поспешил фуражку снять:

«Здравия желаю!

Что угодно приказать,

Водки или чаю?..»

Хочет барину помочь

Юркий старичишка;

Тут во всю медвежью мочь

Заревел наш мишка!

И смотритель отскочил:

«Господи помилуй!

Сорок лет я прослужил

Верой, правдой, силой;

Много видел на тракту

Генералов строгих,

Нет ребра, зубов во рту

Не хватает многих,

А такого не видал,

Господи Исусе!

Небывалый генерал,

Видно, в новом вкусе!..»

 

Прибежали ямщики

Подивились тоже:

Видят - дело не с руки,

Что-то тут негоже!

Собрался честной народ,

Всё село в тревоге;

«Генерал в санях ревет,

Как медведь в берлоге!»

Трус бежит, а кто смелей,

Те - потехе ради -

Жмутся около саней;

А смотритель сзади.

Струсил, издали кричит:

«В избу не хотите ль?»

Мишка вновь как зарычит...

Убежал смотритель!

Оробел и убежал,

И со всею свитой...

 

Два часа в санях лежал

Генерал сердитый.

Прибежали той порой

Ямщик и вожатый;

Вразумил народ честной

Трифон бородатый

И Топтыгина прогнал

Из саней дубиной...

А смотритель обругал

Ямщика скотиной...

 

1867

 

Гимн

 

Господь! твори добро народу!

Благослови народный труд,

Упрочь народную свободу,

Упрочь народу правый суд!

 

Чтобы благие начинанья

Могли свободно возрасти,

разлей в народе жажду знанья

И к знанью укажи пути!

 

И от ярма порабощенья

Твоих избранников спаси,

Которым знамя просвещенья,

Господь! ты вверишь на Руси...

 

1866

 

Гимн Времени

 

Меж тем как Гарибальди дремлет,

Колеблется пекинский трон,

Гаэта реву пушек внемлет,

Дает права Наполеон,-

В стране затронутых вопросов,

Не перешедших в сферу дел,

Короче: там, где Ломоносов

Когда-то лирою гремел,

Явленье нового журнала

Внезапно потрясло умы:

В ней слышны громы Ювенала,

В нем не заметно духа тьмы.

Отважен тон его суровый,

Его программа широка...

 

Привет тебе, товарищ новый!

Явил ты мудрость старика.

Неси своей задачи бремя

Не уставая и любя!

Чтобы ни «Век», ни «Наше время»

Не покраснели за тебя;

Чтобы не сел тебе на плечи

Редактор-дама «Русской речи»,

Чтоб фельетон «Ведомостей»

Не похвалил твоих статей!

Как пароксизмы лихорадки,

Терпи журнальные нападки

И Воскобойникова лай

Без раздражения внимай!

 

Блюди разумно дух журнала,

Бумагу строго береги:

Страшись «Суэцкого канала»

И «Зундской пошлины» беги!

С девонской, с силурийской почвы

Ученой дани не бери;

Кричи таким твореньям: «Прочь вы!»

Творцам их: «Черт вас побери!»

А то как «О сухих туманах»

Статейку тиснешь невзначай,

Внезапно засвистит в карманах...

Беда! Ложись - и умирай!

Будь резким, но не будь бранчливым,

За личной местью не гонись.

Не называй «Свистка» трусливым

И сам безмерно не гордись!

Припомни ямбы Хомякова,

Что гордость - грешная черта,

Припомни афоризм Пруткова,

Что всё на свете - суета!

Мы здесь живем не вечны годы,

Здесь каждый шаг неверен наш,

Погибнут царства и народы,

Падет Штенбоковский пассаж,

Со срамом Пинто удалится

И лекций больше не прочтет,

Со треском небо развалится

И «Время» на косу падет!

 

Между 8 и 21 января 1861

 

Говорун

 

>

 

 

1

 

Да, Новый год!..

...

... Я предан сокрушенью

Не пьется мне, друзья:

Мир ближе к разрушенью,

К могиле ближе я.

Льдом жизненного холода

Не сковано еще,-

В вас сердце, други, молодо,

Свежо и горячо.

Еще вам свет корыстию

Рассудка не растлил,

И жизни черной кистию

Злой рок не зачернил.

За счастьем безбоязненно

Пока вы мчитесь вдаль,

И гостьей неприязненной

Не ходит к вам печаль.

Увы!.. Она пробудится,

Час близок роковой!

И с вами то же сбудется,

Что сталося со мной.

В дни возраста цветущего

Я так же был готов

Взять грудью у грядущего

И славу, и любовь.

Кипел чудесной силою

И рвался всё к тому,

Чего душой остылою

Теперь и не пойму.

В житейских треволнениях

Терпел и стыд и зло

И видел в сновидениях

В венке свое чело.

Любил - и имя чудное

В отчаяньи твердил,-

То было время трудное:

Насилу пережил!

 

2

 

Когда восторг лирический

В себе я пробужу,

Я вам биографический

Портрет свой напишу.

Тогда вы всё узнаете -

Как глуп я прежде был,

Мечтал, как вы мечтаете,

Душой в эфире жил,

Бежать хотел в Швейцарию -

И как родитель мой

С эфира в канцелярию

Столкнул меня клюкой.

Как горд преуморительно

Я в новом был кругу,

И как потом почтительно

Стал гнуть себя в дугу.

Как прежде, чем освоился

Со службой, всё краснел,

А после успокоился,

Окреп и потолстел.

Как гнаться стал за деньгами,

Изрядно нажился,

Детьми, и деревеньками,

И домом завелся...

 

3

 

Но счастье скоротечное

Изменчиво и зло!

Друзья мои сердечные,

Не вечно мне везло!

Терплю беду великую

С семейной стороны:

Я взял тигрицу дикую

Во образе жены...

Но что вперед печалиться?

Покуда погожу...

Наверно, всякий сжалится,

Как всё перескажу.

Большой портрет к изданию

Списать с себя велю,

И в Великобританию

Гравировать пошлю.

Как скоро он воротится,

Явлюсь на суд людской,

Без галстука, как водится,

С небритой бородой.

 

4

 

Чтоб дни мои смиренные

В несчастье коротать,

Записки современные

Решился я писать.

Дворянство и купечество

И всех других чинов

И званий человечество

Я видел без очков.

Как мир земной вращается,

Где тихо, где содом,-

Всё мною замечается,

Сужу я обо всем.

Болтать мне утешительно,

И публику прошу

Всё слушать снисходительно,

Что я ей расскажу.

 

5

 

Столица наша чудная

Богата через край,

Житье в ней нищим трудное,

Миллионерам - рай.

Здесь всюду наслаждения

Для сердца и очей.

Здесь всё без исключения

Возможно для людей:

При деньгах вдвое вырасти,

Чертовски разжиреть,

От голода и сырости

Без денег умереть.

(Где розы, там и тернии -

Таков закон судьбы!

Бедняк, живи в губернии:

Там дешевы грибы).

С большими здесь и с малыми

В одном дому живешь,

И рядом с генералами

По Невскому идешь.

Захочешь позабавиться -

Берешь газетный лист,

Задумаешь прославиться -

На то есть журналист:

Хвалы он всем славнейшие

Печатно раздает,

И как - душа добрейшая -

Недорого берет!

Чего б здесь не увидели,

Чего бы не нашли?

Портные, сочинители,

Купцы со всей земли,

Найлучшие сапожники,

Актеры, повара,

С шарманками художники

Такие, что - ура!

Я в них влюблен решительно,

И здесь их воспою...

 

6

 

Поют преуморительно

Они галиматью.

Прикрыв одеждой шкурочку

Для смеха и красы,

С мартышками мазурочку

Выплясывают псы.

И сам в минуту пьяную

По страсти иль нужде

Шарманщик с обезьяною

Танцует (падеде).

Всё скачет, всё волнуется,

Как будто маскарад.

А русский люд любуется:

«Вот немцы-то хитрят!»

Да, сильны их познания,

И ловкость мудрена...

Действительно, Германия -

Ученая страна!

 

(Захочешь продолжения

Описанных чудес -

Ступай на представления

Прославленных пиес .)

 

7

 

Придет охота страстная

За чтение засесть -

На то у нас  прекрасная

Литература есть.

Цепями с модой скованный,

Изменчив человек.

Настал (иллюстрированный)

В литературе век.

С тех пор, как шутка с «Нашими»

Прошла и удалась,

Тьма книг с политипажами

В столице развилась.

Увидишь тут Суворова

(Известный был герой),

Историю которого

Состряпал Полевой.

Одетого как барина,

Во всей его красе,

Увидишь тут Булгарина

В бекеше, в картузе.

Различных тут по званию

Увидишь ты гуляк

И целую компанию

Салопниц и бродяг.

Рисунки чудно слажены,

В них каждый штрих хорош,

Иные и раскрашены:

Ну, нехотя возьмешь!

Изданья тоже славные -

Бумага так бела,-

Но часто презабавные

Выходят здесь дела.

Чем книга нашпигована,

Постигнуть нет ума:

В ней всё иллюминовано,

А в тексте мрак и тьма!

В рисунках отличаются

Клот, Тимм и Нетельгорст,

Все ими восхищаются...

Художественный перст!

 

8

 

Когда беда случилася,

И хочешь, чтоб в груди

Веселье пробудилося -

В Большой театр иди.

Так ножки разлетаются,

Так зала там блестит,

Так платья развеваются -

Величественный вид!..

Ох!.. много с трубкой зрительной

Тут можно увидать!

Ее бы «подозрительной»

Приличней называть.

Недавно там поставили

Чудесную «Жизель»

И в ней плясать заставили

Приезжую мамзель.

Прекрасно! восхитительно!

Виват, девица Гран!

В партере все решительно

Кричали: «(Се шарман)!»

Во мне зажглася заново

Поэзией душа...

А впрочем, Андреянова

Тут тоже хороша!

 

9

 

В душе моей остылую,

Лишенную всех сил,

«Русланом и Людмилою»

Жизнь Глинка разбудил.

Поэма музыкальная

Исполнена красот,

Но самое печальное

Либретто: уши рвет!

Отменно мне понравилась

Полкана голова:

Едва в театр уставилась

И горлом здорова!

Искусно всем украшена -

От глаз и до усов.

Как слышал я, посажено

В ней несколько певцов

(Должно быть, для политики,

Чтоб петь ее слова)-

Не скажут тут и критики:

«Пустая голова!..»

 

10

 

Извел бы десть бумаги я,

Чтоб только описать,

Какую Боско магию

Умеет представлять.

Ломал он вещи целые

На малые куски,

Вставлял середки белые

В пунцовые платки,

Бог весть, куда забрасывал

И кольца, и перстни,

И так смешно рассказывал,

Где явятся они.

Ну, словом, Боско рублики,

Как фокусник и враль,

Выманивал у публики

Так (ловко), что не жаль!

 

11

 

Взамен его приехали

Цыганы из Москвы -

Скажите, не потеха ли?..

Не знаю, как-то вы,

А я, когда их слушаю,

Дыханье затая,

Чуть сам невольно с (Грушею)

Не гаркну «Соловья».

Раз собственной персоною,

Забыв лета и класс,

Я с пляшущей (Матреною)

Пустился было в пляс!

 

12

 

Проехав мимо нашего

Гостиного двора,

Я чуть, задетый заживо,

Не закричал «ура!».

Бывало, день колотишься

На службе так и сяк,

А чуть домой воротишься,

Поешь - и день иссяк:

Нет входа в лавки русские!

Берешь жену и дочь

И едешь во французские,

Где грабят день и ночь.

Теперь - о восхищение

Для сердца и для глаз!-

В Гостином освещение:

Проводят в лавки газ!

Ликуй, всё человечество!.

Решилось, в пользу дам,

Российское купечество

Сидеть по вечерам -

И газ распространяется

Скорехонько с тех пор:

Ну точно, (просвещается)

У нас Гостиный двор!

Рука не разгибается,

Не вяжутся слова,

Умаялся!.. Кончается

Здесь первая глава..

 

 

 

>

 

 

1

...

...

Недаром люди плакали,

Роптали на судьбу.

Сочувствую их ропоту

Растерзанной душой,

Я сам узнал по опыту:

Нет счастья под луной!

Какой предосторожности

В поступках ни держись,

Формально нет возможности

От жребия спастись.

Будь барин по сословию,

Приказчик, землемер,

Заставят плакать кровию,-

Я сам тому пример!

 

2

 

На днях у экзекутора,

Чтоб скуку разогнать,

Рублишка по полутора

Решили мы играть.

Довольно флегматически

Тянулся преферанс;

Вдруг в зале поэтический

Послышался романс;

Согрет одушевлением,

Был голос так хорош,

Я слушал с восхищением,

Забыл весь мир.. И что ж?

Ошибкою малейшею

Застигнутый врасплох,

В червях игру сквернейшую

Сыграл - и был без трех!

Хотя в душе нотацию

Себе я прочитал,

Но тут же консоляцию

Сосед с меня взыскал.

Другие два приятеля

Огромные кресты

На бедного мечтателя

Черкнули за висты.

В тот вечер уж малинника

В глаза я не видал.

Сто тридцать два полтинника

С походом проиграл!..

Ох, пылкие движения

Чувствительной души!

От вас мне нет спасения,

В убыток - барыши!

Пропетый восхитительно,

Сгубил меня романс,

Вперед играть решительно

Не буду в преферанс!

Пусть с ним кто хочет водится -

Я - правилами строг!

В нем взятки брать приходится,

Избави меня бог!

Занятьем этим втянешься,

Пожалуй, в грех такой,

Что, черт возьми! останешься

По службе без одной!

 

3

 

То ль дело, как ранехонько

Пробудишься, зевнешь -

На цыпочках, тихохонько

Из спальни улизнешь

(Пока еще пронзительно

Жена себе храпит),

Побреешься рачительно,

Приличный примешь вид.

Смирив свою амбицию,

За леностью слуги

Почистишь амуницию

И даже сапоги.

Жилетку и так далее

Наденешь, застегнешь,

Прицепишь все регалии,

Стакан чайку хлебнешь.

Дела, какие б ни были,

Захватишь, и как мышь,

Согнувшись в три погибели,

На службу побежишь...

Начальнику почтение,

Товарищам поклон,

И вмиг за отношение -

Ничем не развлечен!

Молчания степенного

День целый не прервешь,

Лишь кстати подчиненного

Прилично распечешь

Да разве снисходительно

Подшутит генерал,-

Тогда мы все решительно

Хохочем наповал!

(Уж так издавна водится,

Да так и должно быть:

Нам, право, не приходится

Пред старшими мудрить!)

Его превосходительство -

Добрейший генерал,

Он много покровительства

Мне в службе оказал...

 

4

 

Я с час пред умывальником

Мучительный провел,

Когда с своим начальником

Христосоваться шел,

Умылся так рачительно,

Чуть кожу не содрал,

Зато как снисходительно

Меня он лобызал!

Дал слово мной заботиться,

Жал руку горячо,

А я его, как водится,

И в брюхо, и в плечо!

Вот жизнь патриархальная,

Вот служба без химер.

О юность либеральная,

Бери с меня пример!

 

5

 

Я в пост, как был на станции

Задержанный, скучал,

Да, к счастию, из Франции

Рубини прискакал.

От чувства безотчетного

Вдруг всякий присмирел,

Как в зале Благородного

Собранья он запел.

На голову курчавую,

Во всех концах земли

Увенчанную славою,

Все взоры навели,

И звуки изумрудные

Впивали жадно в грудь.

То были звуки чудные:

Он пел не как-нибудь!

Высокое художество

И выразить нет слов!

Я слышал в жизни множество

Отличнейших певцов,

Съезжаются на старости

Сюда со всех сторон,

Ревут, как волки в ярости,

А всё не то, что он!

Начнет в четыре голоса,

Зальется, как река,

А кончит тоньше волоса,

Нежнее ветерка.

По свету благодарному

Об нем недаром гул:

Мне даже, титулярному,

Он душу шевельнул!

 

6

 

Идешь ли в канцелярию,

Уходишь ли от дел,

Поешь невольно арию,

Которую он пел.

Выходит бестолковица,

А думаешь, что так.

Другой приостановится

И скажет: «Вот дурак!»

(Отелло), мавра дикого,

Так чудно он сыграл,

Что им одним великого

Название стяжал!

Когда игралась «Лючия»,

Я пролил реки слез:

На верх благополучия

Певец меня вознес!

 

7

 

(Как всё по службе  сделаю -

Нарочно поспешу -

О Листе книгу целую

Тогда вам напишу.)

 

8

 

Как все, страстей игралище,

Покинув кучу дел,

На конское ристалище

Намедни я смотрел.

Шталмейстера турецкого

Заслуга велика:

Верхом он молодецкого

Танцует трепака.

Арабы взоры радуют

Отважностью своей,

Изрядно также падают

Мамзели с лошадей.

Ристалище престранное,

По новости своей,

А впрочем, балаганные

Их шутки веселей.

Начальник представления

Сулье, красив и прям,

Приводит в восхищение

В особенности дам.

Доныне свет штукмейстера

Такого не видал:

Достоинство шталмейстера

Недаром он стяжал.

 

9

 

Прилежно я окидывал

Заморского кита.

Немало в жизни видывал

Я всякого скота,

Но страшного, по совести,

Такого не видал,

Однажды только в повести

Брамбеуса читал.

Такой зверок  - сокровище!

Аршинов сто длина,

Усищи у чудовища

Как будто два бревна,

Хвост длинный удивительно,

Башка, что целый дом,

Возможно всё решительно

В нем делать и на нем:

Плясать без затруднения

На брюхе контраданс,

А в брюхе без стеснения

Сражаться в преферанс!

Столь грузное животное

К нам трудно было ввезть,

Зато весьма доходное,

Да и не просит есть.

Дерут за рассмотрение

Полтинник, четвертак,

А взглянешь - наслаждение

Получишь на пятак!

 

10

 

Вот май... Все разъезжаются

По дачам, отдохнуть...

Больные собираются

К водам, в далекий путь.

Лишь я один, тревогою

Измученный, грущу.

Душевных ран не трогаю

И сердца не лечу.

Изведал уж немало я

Житейской суеты...

Ах, молодость удалая!

Куда исчезла ты?

Бывало, лето красное

Мне счастие несло:

На сердце радость ясная,

Безоблачно чело!

Светила мне незримая

Звезда издалека,

Грудь, страстью шевелимая,

Вздымалась, как река.

Тогда за что ни схватишься -

Всё с жаром; хоть порой

И дорого поплатишься,

Зато живешь душой!

Бывало, заиграешься -

Огромный ставишь куш,

Дадут - не отгибаешься,

Как будто триста душ!

Не мысля о погибели,

Рад сам себя на (пе),

Согнувшись в три погибели,

Пустить, назло судьбе.

Дотла пропонтируешься,

Повеся нос уйдешь,

На всех день целый дуешься,

А там - опять за то ж!

Бывало, за хорошенькой

Верст десять пробежишь,

Пристукиваешь ноженькой

Да в уши ей жужжишь:

«Куда идти изволите,

Куда вы, ангел мой?

Что пальцы вы мозолите,

Поедемте со мной?..»

Теперь... увы! безжизненно

На целый мир глядишь,

Живешь безукоризненно -

Страстями не кипишь,

Забывши и поэзию,

И карты, и дебош,

Поутру ешь магнезию,

Микстуру на ночь пьешь,

Нейдут на разум грации...

 

11

 

Кончаю, скромен, тих,

У Лерхе в ресторации

Остаток дней моих,

Из службы в биллиардную

Прямехонько иду,

Игру там не азартную,

Но скромную веду.

Там члены все отличные,

Хохочут и острят,

Истории различные

Друг другу говорят...

Никто там не заносится,

Играем чередой,

И гений Тюри носится

Над каждой головой...

 

12

 

Здесь будет заключение

Второй моей главы.

Итак, мое почтение,

Читатель добрый. Вы

Ценитель снисходительный,

Я знаю вас давно.

А впрочем, мне решительно,

Поверьте, всё равно.

За опыты в пиитике

Я не прошу похвал.

Пускай иные критики

Отхлещут наповал -

Ей-богу, не посетую!

Свое я получил:

Брамбеус сам с кометою

За ум меня сравнил.

 

 

 

>

 

 

Мотивы итальянские

Мне не дают заснуть.

И страсти африканские

Волнуют кровь и грудь:

Всё грезятся балкончики,

И искры черных глаз

Сверкают, как червончики,

В день по сту тысяч раз!

Отбою нет от думушки:

Эх!.. жизнь моя!.. увы!

Зачем женили, кумушки,

Меня так рано вы!

На свете много водится

Красавиц, и каких!

А нам любить приходится

Курносых и рябых.

Что за красотка Боржия!..

Менялся весь в лице

И даже ( не топор же я! )

Заплакал при конце;

Во всем талант, гармония...

Видал не много лиц

Таких, как у Альбони, я -

Певица из певиц,

В уме производящая

Содом и кутерьму,

Так много говорящая

И сердцу и уму;

Высокая и белая,

Красива и ловка,

И уж заматерелая -

Не скажешь, что жидка!

Избытки даже лишние

Заметны в ней души,

И верхние, и нижние -

Все ноты хороши!..

 

Чтоб только петь, как Гарция,

И удивлять весь свет -

Не пожалел бы гарнца я

Серебряных монет.

На миг заботы вечные

Смолкают, не томят,

И струны все сердечные

В груди дрожат, звучат -

Звучат в ответ чудеснице.

Могуча и легка,

Душа как бы по лестнице

Восходит в облака.

А мира треволнения -

Служебный весь содом,

Начальник отделения

С запуганным лицом,

Скучнейшие нотации

Ревнующей жены,

Червонцы, ассигнации

И самые чины -

Всё в мелочь и ничтожество

Тотчас обращено...

Чего бы уж художество

И делать не должно!

Подобные влечения

В неведомый предел

Ввергают в упущения

Житейских наших дел.

От итальянской арии,

Исполненной красот,

К занятьям канцелярии

Трудненек переход;

Спокойствие сменяется

Тревогою души,

И вовсе страсть теряется

Сколачивать гроши.

Но лишь предосторожности

Вовремя стоит взять,-

Как не найти возможности

Всему противустать?

На то и волю твердую

Дал человеку бог,

Чтоб кстати душу гордую

Воздерживать он мог...

Вот мне ничто решительно

Не помешает спать,

Ни счет вести рачительно,

Ни даже... взятки брать

( Не то чтобы с просителей,

А в картах... Что сорвешь

С столичных наших жителей?

Голь продувная сплошь!»)-

А всё же я признаюся,

Что Гарцией порой

Так сильно восхищаюся,

Что слезы лью рекой.

Растрогает татарина!

Так хорошо поет,

Что даже у Фиглярина

Ругательств не стает;

Глаза большие, черные,

И столько в них огня...

Жаль - силы стихотворные

Слабеньки у меня;

А будь-ка красноречие!..

Но про меня и так

Трубит давно злоречие,

Что будто я дурак.

Молчу! Где нам подобные

Предметы воспевать:

Мы дураки, способные

Взятчонки только брать!

Над нами сочинители

Смеются в повестях...

А чем мы их обидели?

Будь я в больших чинах,

Тотчас благоразумие

Внушил бы им, ей-ей!

Давай нам остроумие,

Но трогать нас не смей!

Чем хуже я профессора,

Художника, врача?

Коллежского асессора

Трудами получа,

Я никому не здравствую.

Небезызвестно вам,

Что я давно участвую

В литературе сам;

Но никогда решительно

( И бог храни вперед )

Не нападал презрительно

И на простой народ!

Без вздоров сатирических

Идет лишь Полевой

В пиесах драматических

Дорогою прямой.

В нас страсти благородные

Умеет возбуждать

И, лица взяв почетные,

Умеет уважать;

Всем похвалы горячие,

Почтенье... а писцы

И мелкие подьячие -

Глупцы и подлецы,

С уродливыми рожами ..

И тут ошибки нет

(Не всё же ведь хорошими

Людьми наполнен свет)...

 

1843

 

Горе старого Наума

 

1

 

Науму паточный завод

И дворик постоялый

Дают порядочный доход.

Наум - неглупый малый:

 

Задаром сняв клочок земли,

Крестьянину с охотой

В нужде ссужает он рубли,

А тот плати работой -

 

Так обращен нагой пустырь

В картофельное поле...

Вблизи - Бабайский монастырь,

Село Большие Соли,

 

Недалеко и Кострома.

Наум живет - не тужит,

И Волга-матушка сама

Его карману служит.

 

Питейный дом его стоит

На самом «перекате";

Как лето Волгу обмелит

К пустынной этой хате

 

Тропа знакома бурлакам:

Выходит много «чарки»...

Здесь ходу нет большим судам;

Здесь «паузятся» барки.

 

Купцы бегут: «Помогу дай!»

Наум купцов встречает,

Мигнет народу: не плошай!

И сам не оплошает...

 

Кипит работа до утра:

Всё весело, довольно.

Итак, нет худа без добра!

Подумаешь невольно,

 

Что ты, жалея бедняка,

Мелеешь год от года,

Благословенная река,

Кормилица народа!

 

2

 

Люблю я краткой той поры

Случайные тревоги,

И труд, и песни, и костры.

С береговой дороги

 

Я вижу сотни рук и лиц,

Мелькающих красиво,

А паруса, что крылья птиц,

Колеблются лениво,

 

А месяц медленно плывет,

А Волга чуть лепечет.

Чу! резко свистнул пароход;

Бежит и искры мечет,

 

Ущелья темных берегов

Стогласым эхом полны...

Не всё же песням бурлаков

Внимают эти волны.

 

Я слушал жадно иногда

И тот напев унылый,

Но гул довольного труда

Мне слышать слаще было.

 

Увы! я дожил до седин,

Но изменился мало.

Иных времен, иных картин

Провижу я начало

 

В случайной жизни берегов

Моей реки любимой:

Освобожденный от оков,

Народ неутомимый

 

Созреет, густо заселит

Прибрежные пустыни;

Наука воды углубит:

По гладкой их равнине

 

Суда-гиганты побегут

Несчетною толпою,

И будет вечен бодрый труд

Над вечною рекою...

 

3

 

Мечты!... Я верую в народ,

Хоть знаю: эта вера

К добру покамест не ведет.

Я мог бы для примера

 

Напомнить лица, имена.

Но это будет смело,

А смелость в наши времена -

Рискованное дело!

 

Пока над нами не висит

Ни тучки, солнце блещет,-

Толпа трусливого клеймит,

Отважным рукоплещет,

 

Но поднял бурю смелый шаг,-

Она же рада шикать,

Друзья попрячутся, а враг

Спешит беду накликать...

 

О Русь!...

.........................

 

4

 

Науму с лишком пятьдесят,

А ни детей, ни женки.

Наум был сердцем суховат,

Любил одни деньжонки.

 

Он говорил: «Жениться - взять

Обузу! А «сударки»

Еще тошней: и время трать,

И деньги на подарки».

 

Опровергать его речей

Тогда не приходилось,

Хоть, может быть, в груди моей

Иное сердце билось,

 

Хотя у нас, как лед и зной,

Причины были розны:

«Над одинокой головой

Не так и тучи грозны;

 

Пускай лентяи и рабы

Идут путем обычным,

Я должен быть своей судьбы

Царем единоличным!»

 

Я думал гордо. Кто не рад

Оставить миру племя?

Но я родился невпопад -

Лихое было время!

 

Забыло солнышко светить,

Погас и месяц ясный,

И трудно было отличить

От ночи день ненастный.

 

Гром непрестанно грохотал,

И вихорь был ужасен,

И человек под ним стоял

Испуган и безгласен.

 

Был краткий миг: заря зажгла

Роскошно край лазури,

И буря новая пришла

На смену старой бури.

 

И новым силам новый бой

Готовился... Усталый,

Поник я буйной головой.

Погибли идеалы,

 

Ушло и время... Места нет

Желанному союзу.

Умру - и мой исчезнет след!

Надежда вся на музу!

 

5

 

Судьба Наума берегла,

По милости господней

Что год - обширнее дела,

А сам сытей, дородней.

 

Он говорил: «Чего ж еще?

Хоть плавать я умею,

Купаюсь в Волге по плечо,

Не лезу я по шею!»

 

Стреляя серых куликов

На отмели песчаной,

Заслышу говор бубенцов,

И свист, и топот рьяный,

 

На кручу выбегу скорей:

Знакомая тележка,

Нарядны гривы у коней,

У седока - усмешка...

 

Лихая пара! На шлеях

И бляхи и чешуйки.

В личных высоких сапогах,

В солидной, синей чуйке,

 

В московском новом картузе,

Сам правя пристяжною,

Наум катит во всей красе.

Увидит - рад душою!

 

Кричит: «Довольно вам палить,

Пора чайку покушать!...»

Наум любил поговорить,

А я любил послушать.

 

Закуску, водку, самовар

Вносили по порядку

И Волги драгоценный дар -

Янтарную стерлядку.

 

Наум усердно предлагал

Рябиновку, вишневку.

А расходившись, обивал

«Смоленую головку».

 

«Ну, как делишки?» - «В барыше»,-

С улыбкой отвечает.

Разговорившись по душе,

Подробно исчисляет,

 

Что дало в год ему вино

И сколько от завода.

«Накопчено, насолено -

Чай, хватит на три года!

 

Всё лето занято трудом,

Хлопот по самый ворот.

Придет зима - лежу сурком,

Не то поеду в город.

 

Начальство - други-кумовья,

Стряслась беда - поправят,

Работы много - свистну я:

Соседи не оставят;

 

Округа вся в горсти моей,

Казна - надежней цепи;

Уж нет помещичьих крепей,

Мои остались крепи.

 

Судью за денежки куплю,

Умилостивлю бога...»

(Русак природный - во хмелю

Он был хвастлив немного)...

 

6

 

Полвека прожил так Наум

И не тужил нимало,

Работал в нем житейский ум,

А сердце мирно спало.

 

Встречаясь с ним, я вспоминал

Невольно дуб красивый

В моем саду: там сети ткал

Паук трудолюбивый.

 

С утра спускался он не раз

По тонкой паутинке,

Как по канату водолаз,

К какой-нибудь личинке,

 

То комара подстерегал

И жадно влек в объятья.

А пообедав, продолжал

Обычные занятья.

 

И вывел, точно напоказ,

Паук мой паутину.

Какая ткань! Какой запас

На черную годину!

 

Там мошек целые стада

Нашли себе могилы,

Попали бабочки туда -

Летуньи пестрокрылы;

 

Его сосед, другой паук,

Качался там, замучен.

А мой - отъелся вон из рук!

Доволен, гладок, тучен.

 

То мирно дремлет в уголку,

То мухою закусит...

Живется славно пауку:

Не тужит и не трусит!

 

С Наумом я давно знаком:

Еще как был моложе,

Наума с этим пауком

Я сравнивал... И что же?

 

Уж округлился капитал,

В купцы бы надо вскоре,

А человек затосковал!

Пришло к Науму горе...

 

7

 

Сидел он поздно у ворот,

В расчеты погруженный;

Последний свистнул пароход

На Волге полусонной,

 

И потянулись на покой

И человек, и птица.

Зашли к Науму той порой

Молодчик да девица:

 

У Тани русая коса

И голубые очи.

У Вани вьются волоса.

«Укрой от темной ночи!»

 

- «А самоварчик надо греть?»

- «Пожалуй»... Ни минутки

Не могут гости посидеть:

У них и смех, и шутки,

 

Задеть друг дружку норовят

Ногой, рукой, плечами,

И так глядят... и так шалят,

Чуть отвернись, губами!

 

То вспыхнет личико у ней,

То белое, как сливки...

Поели гости калачей,

Отведали наливки:

 

«Теперь уснем мы до утра,

У вас покой, приволье!»

-"А кто вы?» - «Братец и сестра,

Идем на богомолье».

 

Он думал: «Врет! поди сманил

Купеческую дочку!

Да что мне? лишь бы заплатил!

Пускай ночуют ночку».

 

Он им подушек пару дал:

«Уснете на диване».

И доброй ночи пожелал

И молодцу и Тане.

 

В своей каморке на часах

Поддернул кверху гири

И утонул в пуховиках...

Проснулся: бьет четыре,

 

Еще темно; во рту горит.

Кваску ему желалось,

Да квас-то в горнице стоит,

Где парочка осталась.

 

«Жаль  не пришло вчера на ум!

Да я пройду тихонько,

Добуду! (думает Наум)

Чай, спят они крепонько,

 

Не скоро их бы разбудил

Теперь и конский топот...»

Но только дверь приотворил,

Услышал тихий шепот:

 

«Покурим, Ваня!» - говорит

Молодчику девица.

И спичка чиркнула - горит...

Увидел он их лица:

 

Красиво Ванино лицо,

Красивее у Тани!

Рука, согнутая в кольцо,

Лежит на шее Вани,

 

Нагая, полная рука!

У Тани грудь открыта,

Как жар горит одна щека,

Косой другая скрыта.

 

Еще он видел на лету,

Как встретились их очи,

И вновь на юную чету

Спустился полог ночи.

 

Назад тихонько он ушел,

И с той поры Наума

Не узнают: он вечно зол,

Сидит один угрюмо,

 

Или пойдет бродить окрест

И к ночи лишь вернется,

Соленых рыжиков не ест,

И чай ему не пьется.

 

Забыл наливки настоять

Душистой поленикой.

Хозяйство стало упадать -

Грозит урон великой!

 

На счетах спутался не раз,

Хоть счетчик был отменный...

Две пары глаз, блаженных глаз,

Горят пред ним бессменно!

 

«Я сладко пил, я сладко ел,-

Он думает уныло,-

А кто мне в очи так смотрел?...»

И всё ему постыло...

 

7-10 августа 1874

 

Горы

 

Передо мной Кавказ суровый,

Его дремучие леса

И цепи гор белоголовой

Угрюмо-дикая краса.

Мой друг, о сей стране чудесной

Ты только слышал от молвы,

Ты не видал в короне звездной

Эльбруса грозной головы.

Вот он. Взгляни, его вершина

Одета глыбами снегов,

Вокруг седого исполина

Стоят ряды его сынов.

Великолепные творенья!

Блистая гордой красотой,

Они вселенной украшенья,

Подпора тверди голубой.

Взгляни на них бесстрашным взором!

Но ты дрожишь: что видишь ты?

Или сравненьем, как укором,

Смутились дерзкие мечты?..

Да, да... наследник разрушенья,

Я понял ясно мысль твою

И, не без тайного крушенья,

Ее правдивой признаю:

Здесь от начала мирозданья

Водворены громады гор,

И полон гордого сознанья

Могучих сил их бурный взор;

Всеразрушающее время

Им уступать осуждено,

А между тем земное племя

В гробах истлело не одно.

Они всё те ж... основы твердой

Ничто разрушить не могло.

О, как торжественно, как гордо

Их величавое чело!

Всегда и холодно и бурно

Оно, закованное в лед;

Как опрокинутая урна,

Над ним висит небесный свод,

И солнце в отблесках узорных

На нем горит, как на стекле,-

Хребет возвышенностей горных,

Не чуждый небу, чужд земле.

Лишь изредка, под небосклоном

Наскуча праздностью немой,

Сорвется с грохотом и стоном

Осколок глыбы вековой

И, весь рассыпясь мелким снегом,

Привет их долу принесет,

А дол туда же громким эхом

Благоговейный ужас шлет.

 

Картиной чудной вдохновенный,

Стою недвижим перед ней

Я, как ребенок умиленный.

Святой восторг души моей

И удивленья полны взоры

Шлю к тем же грозным высотам -

Чтобы заоблачные горы

Их передали небесам.

 

1839

 

Горящие письма

 

Они горят!.. Их не напишешь вновь,

Хоть написать, смеясь, ты обещала...

Уж не горит ли с ними и любовь,

Которая их сердцу диктовала?

 

Их ложью жизнь еще не назвала,

Ни правды их еще не доказала...

Но та рука со злобой их сожгла,

Которая с любовью их писала!

 

Свободно ты решала выбор свой,

И не как раб упал я на колени;

Но ты идешь по лестнице крутой

И дерзко жжешь пройденные ступени!..

 

Безумный шаг!.. быть может, роковой...

................................

 

1877

 

Грешник великий...

 

Грешник великий,

Ты обратился!

В черви и пики

Снова влюбился!

Вновь предо мною

Клонишь ты выю...

Ты ль, дерзновенный,

Думал спастися?..

Раб мой презренный,

Впредь берегися!

Жатвы богаты,

Жать не умеешь!..

Если врага ты

Злого имеешь -

Дерзки поступки

Брось и смирися!

Тайны прикупки,

Тайны ремиза,

Вражьи уловки,

Сердце их, душу -

Сколько ни ловки,-

Всё обнаружу!..

Спи же спокойно!

Раньше проснися,

Благопристойно

Принарядися.

Минет день скучный,

Мрак воцарится;

Року послушный,

Сядь равнодушно -

Бойся сердиться!

Бойся свихнуться,

Бойся ремизов...

Можешь вернуться

С тысячью призов!..

 

1844

 

Гробок

 

(Из цикла «На улице»)

 

Вот идет солдат. Под мышкою
Детский гроб несет, детинушка.
На глаза его суровые
Слезы выжала кручинушка.

 

А как было живо дитятко,
То и дело говорилося:
«Чтоб ты лопнуло, проклятое!
Да зачем ты и родилося?»

 

Грустно... совсем в суете утонул я...

 

1

 

Грустно... совсем в суете утонул я,

Бедному сердцу простора я не дал...

Тяжко... за что сам себя обманул я...

Сам себя мрачным терзаниям предал?

 

2

 

А дни летят... Слой пыли гуще, шире

День ото дня на позабытой лире...

Порой возьму: по струнам пробегу,

Но уж ни петь, ни плакать не могу,

Ни забывать душевной тяжкой муки;

Твердят укор разорванные звуки,

И я от лиры прочь бегу!

 

Бегу... Куда? В торг суетности шумной,

Чтоб заглушить тоску души безумной...

Бегу туда, где плачет нищета,

Где светел лик богатого шута...

Бегу затем, чтоб дать душе уроки

Пренебрегать правдивые упреки,

Когда желает быть сыта!..

...

...

Я день и ночь тружусь для суеты,

И ни часа для мысли, для мечты...

Зачем? На что? Без цели, без охоты!..

Лишь боль в костях от суетной работы,

Да в сердце бездна пустоты!

 

1840

 

* * *

 

Да, наша жизнь текла мятежно,

Полна тревог, полна утрат,

Расстаться было неизбежно –

И за тебя теперь я рад!

Но с той поры как все кругом меня пустынно!

Отдаться не могу с любовью ничему,

И жизнь скучна, и время длинно,

И холоден я к делу своему.

Не знал бы я, зачем встаю с постели,

Когда б не мысль: авось и прилетели

Сегодня наконец заветные листы,

В которых мне расскажешь ты:

Здорова ли? что думаешь? легко ли

Под дальним небом дышится тебе?

Грустишь ли ты, жалея прежней доли,

Охотно ль повинуешься судьбе?

Желал бы я, чтоб сонное забвенье

На долгий срок мне на душу сошло,

Когда б мое воображенье

Блуждать в прошедшем не могло...

Прошедшее! его волшебной власти

Покорствуя, переживаю вновь

И первое движенье страсти,

Так бурно взволновавшей кровь,

И долгую борьбу с самим собою,

И не убитую борьбою,

Но с каждым днем сильней кипевшую любовь.

Как долго ты была сурова,

Как ты хотела верить мне,

И как и верила, и колебалась снова,

И как поверила вполне!

(Счастливый день! Его я отличаю

В семье обыкновенных дней;

С него я жизнь мою считаю,

Я праздную его в душе моей!)

Я вспомнил все... одним воспоминаньем,

Одним прошедшим я живу –

И то, что в нем казалось нам страданьем,

И то теперь я счастием зову...

 

А ты?.. ты так же ли печали предана?..

И так же ли в одни воспоминанья

Средь добровольного изгнанья

Твоя душа погружена?

Иль новая роскошная природа,

И жизнь кипящая, и полная свобода

Тебя навеки увлекли,

И разлюбила ты вдали

Все, чем мучительно и сладко так порою

Мы были счастливы с тобою?

Скажи! я должен знать... Как странно я люблю!

Я счастия тебе желаю и молю,

Но мысль, что и тебя гнетет тоска разлуки,

Души моей смягчает муки...

 

Апрель–сентябрь 1850

 

* * *

 

Давно – отвергнутый тобою,

Я шёл по этим берегам

И, полон думой роковою,

Мгновенно кинулся к волнам.

Они приветливо яснели.

На край обрыва я ступил –

Вдруг волны грозно потемнели,

И страх меня остановил!

Поздней – любви и счастья полны,

Ходили часто мы сюда.

И ты благословляла волны,

Меня отвергшие тогда.

Теперь – один, забыт тобою,

Чрез много роковых годов,

Брожу с убитою душою

Опять у этих берегов.

И та же мысль приходит снова –

И на обрыве я стою,

Но волны не грозят сурово,

А манят в глубину свою...

 

24–25 апреля 1855

 

Два мгновения

 

Печальный свет лампады озаряет

Чело певца; задумчивый поэт

К себе гостей заветных ожидает,

Зовет, манит; напрасно всё, их нет!

Нейдут к нем чудесные виденья,

И пусто всё, как меткою стрелой

Подстреленный орел, без крыл воображенье,

На дне души томительный покой.

Как бременем подавленная, страждет

Его огнем горящая глава,

Он на листы то бремя сбросить жаждет,

Но силы нет, не вяжутся слова!

Для пылких чувств, для мысли благородной

Он не находит их; грудь скукою сперта,

Бессилен взрыв фантазии свободной,

И сердце жмет, как камень, пустота.

Он рвется, ждет; напрасно всё: ни звука!

Бессилен ум! И в этот долгий час

Его души невыразима мука;

Страдает он, - и жалок он для нас,

Как бедный труженик... Но вот от небосклона

Святая благодать спускается к нему;

Горит чело любимца Аполлона

Огнем поэзии; восторгу своему

Не ведая границ, в порыве вдохновенья,

В созвучья стройные переливает он

Восторг души, святые помышленья

И всё, чем ум высокий поражен.

Связь с бренною землей расторгнув без усилья,

Свободен как орел, могуществен как царь,

Широко распахнув развесистые крылья,

Над миром он парит. Везде ему алтарь!

Легко душе, воображенью воля,

Раскрыты перед ним земля и небосклон -

И в этот миг его завидна доля,

И безгранично счастлив он.

 

1839

 

Дедушка

 

1

 

 

Раз у отца, в кабинете,

Саша портрет увидал,

Изображен на портрете

Был молодой генерал.

«Кто это? - спрашивал Саша.-

Кто?..» - «Это дедушка твой».-

И отвернулся папаша,

Низко поник головой.

«Что же не вижу его я?»

Папа ни слова в ответ.

Внук, перед дедушкой стоя,

Зорко глядит на портрет:

«Папа, чего ты вздыхаешь?

Умер он... жив? говори!»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь».

-"То-то... ты скажешь, смотри!..»

 

2

 

 

«Дедушку знаешь, мамаша?» -

Матери сын говорит.

«Знаю»,- и за руку Саша

Маму к портрету тащит,

Мама идет против воли.

«Ты мне скажи про него,

Мама! недобрый он, что ли,

Что я не вижу его?

Ну, дорогая! ну, сделай

Милость, скажи что-нибудь!»

-"Нет, он и добрый и смелый,

Только несчастный».- На грудь

Голову скрыла мамаша,

Тяжко вздыхает, дрожит -

И зарыдала... А Саша

Зорко на деда глядит:

«Что же ты, мама, рыдаешь,

Слова не хочешь сказать!»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь.

Лучше пойдем-ка гулять...»

 

3

 

 

В доме тревога большая.

Счастливы, светлы лицом,

Заново дом убирая,

Шепчутся мама с отцом.

Как весела их беседа!

Сын подмечает, молчит.

«Скоро увидишь ты деда!» -

Саше отец говорит...

Дедушкой только и бредит

Саша,- не может уснуть:

«Что же он долго не едет?..»

-"Друг мой! Далек ему путь!»

Саша тоскливо вздыхает,

Думает: «Что за ответ!»

Вот наконец приезжает

Этот таинственный дед.

 

4

 

 

Все, уж давно поджидая,

Встретили старого вдруг...

Благословил он, рыдая,

Дом, и семейство, и слуг,

Пыль отряхнул у порога,

С шеи торжественно снял

Образ распятого бога

И, покрестившись, сказал:

«Днесь я со всем примирился,

Что потерпел на веку!..»

Сын пред отцом преклонился,

Ноги омыл старику;

Белые кудри чесала

Дедушке Сашина мать,

Гладила их, целовала,

Сашу звала целовать.

Правой рукою мамашу

Дед обхватил, а другой

Гладил румяного Сашу:

«Экой красавчик какой!»

Дедушку пристальным взглядом

Саша рассматривал,- вдруг

Слезы у мальчика градом

Хлынули, к дедушке внук

Кинулся: «Дедушка! где ты

Жил-пропадал столько лет?

Где же твои эполеты,

Что не в мундир ты одет?

Что на ноге ты скрываешь?

Ранена, что ли, рука?..»

- «Вырастешь, Саша, узнаешь.

Ну, поцелуй старика!..»»

 

5

 

 

Повеселел, оживился,

Радостью дышит весь дом.

С дедушкой Саша сдружился,

Вечно гуляют вдвоем.

Ходят лугами, лесами,

Рвут васильки среди нив;

Дедушка древен годами,

Но еще бодр и красив,

Зубы у дедушки целы,

Поступь, осанка тверда,

Кудри пушисты и белы,

Как серебро борода;

Строен, высокого роста,

Но как младенец глядит,

Как-то апостольски просто,

Ровно всегда говорит...

 

6

 

 

Выйдут на берег покатый

К русской великой реке -

Свищет кулик вороватый,

Тысячи лап на песке;

Барку ведут бечевою,

Чу, бурлаков голоса!

Ровная гладь за рекою -

Нивы, покосы, леса.

Легкой прохладою дует

С медленных, дремлющих вод...

Дедушка землю целует,

Плачет - и тихо поет...

«Дедушка! что ты роняешь

Крупные слезы, как град?..»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь!

Ты не печалься - я рад...

 

7

 

 

Рад я, что вижу картину

Милую с детства глазам.

Глянь-ка на эту равнину -

И полюби ее сам!

Две-три усадьбы дворянских,

Двадцать господних церквей,

Сто деревенек крестьянских

Как на ладони на ней!

У лесу стадо пасется -

Жаль, что скотинка мелка;

Песенка где-то поется -

Жаль - неисходно горька!

Ропот: «Подайте же руку

Бедным крестьянам скорей!»

Тысячелетнюю муку,

Саша, ты слышишь ли в ней?..

Надо, чтоб были здоровы

Овцы и лошади их,

Надо, чтоб были коровы

Толще московских купчих,-

Будет и в песне отрада,

Вместо унынья и мук.

Надо ли?» - «Дедушка, надо!»

-"То-то! попомни же, внук!..»

 

8

 

 

Озими пышному всходу,

Каждому цветику рад,

Дедушка хвалит природу,

Гладит крестьянских ребят.

Первое дело у деда

Потолковать с мужиком,

Тянется долго беседа,

Дедушка скажет потом:

«Скоро вам будет не трудно,

Будете вольный народ!»

И улыбнется так чудно,

Радостью весь расцветет.

Радость его разделяя,

Прыгало сердце у всех.

То-то улыбка святая!

То-то пленительный смех!

 

9

 

 

«Скоро дадут им свободу,-

Внуку старик замечал: -

Только и нужно народу.

Чудо я, Саша, видал:

Горсточку русских сослали

В страшную глушь, за раскол,

Волю да землю им дали;

Год незаметно прошел -

Едут туда комиссары,

Глядь - уж деревня стоит,

Риги, сараи, амбары!

В кузнице молот стучит,

Мельницу выстроят скоро.

Уж запаслись мужики

Зверем из темного бора,

Рыбой из вольной реки.

Вновь через год побывали,

Новое чудо нашли:

Жители хлеб собирали

С прежде бесплодной земли.

Дома одни лишь ребята

Да здоровенные псы;

Гуси кричат, поросята

Тычут в корыто носы...

 

10

 

 

Так постепенно в полвека

Вырос огромный посад -

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!

Всё принялось, раздобрело!

Сколько там, Саша, свиней,

Перед селением бело

На полверсты от гусей;

Как там возделаны нивы,

Как там обильны стада!

Высокорослы, красивы

Жители, бодры всегда,

Видно - ведется копейка!

Бабу там холит мужик:

В праздник на ней душегрейка -

Из соболей воротник!

 

11

 

 

Дети до возраста в неге,

Конь - хоть сейчас на завод -

В кованой, прочной телеге

Сотню пудов увезет...

Сыты там кони-то, сыты,

Каждый там сыто живет,

Тесом там избы-то крыты,

Ну уж зато и народ!

Взросшие в нравах суровых,

Сами творят они суд,

Рекрутов ставят здоровых,

Трезво и честно живут,

Подати платят до срока,

Только ты им не мешай».

-"Где ж та деревня?» - «Далеко,

Имя ей: Тарбагатай,

Страшная глушь, за Байкалом...

Так-то, голубчик ты мой,

Ты еще в возрасте малом,

Вспомнишь, как будешь большой...

 

12

 

 

Ну... а покуда подумай,

То ли ты видишь кругом:

Вот он, наш пахарь угрюмый,

С темным, убитым лицом:

Лапти, лохмотья, шапчонка,

Рваная сбруя; едва

Тянет косулю клячонка,

С голоду еле жива!

Голоден труженик вечный,

Голоден тоже, божусь!

Эй! отдохни-ка, сердечный!

Я за тебя потружусь!»

Глянул крестьянин с испугом,

Барину плуг уступил,

Дедушка долго за плугом,

Пот отирая, ходил;

Саша за ним торопился,

Не успевал догонять:

«Дедушка! где научился

Ты так отлично пахать?

Точно мужик, управляешь

Плугом, а был генерал!»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь,

Как я работником стал!

 

13

 

 

Зрелище бедствий народных

Невыносимо, мой друг,

Счастье умов благородных

Видеть довольство вокруг.

Нынче полегче народу:

Стих, притаился в тени

Барин, прослышав свободу...

Ну, а как в наши-то дни!

........................

Словно как омут, усадьбу

Каждый мужик объезжал.

Помню ужасную свадьбу,

Поп уже кольца менял,

Да на беду помолиться

В церковь помещик зашел:

«Кто им позволил жениться?

Стой!» - и к попу подошел...

Остановилось венчанье!

С барином шутка плоха -

Отдал наглец приказанье

В рекруты сдать жениха,

В девичью - бедную Грушу!

И не перечил никто!..

Кто же имеющий душу

Мог это вынести?.. кто?

 

14

 

 

Впрочем, не то еще было!

И не одни господа,

Сок из народа давила

Подлых подьячих орда.

Что ни чиновник - стяжатель,

С целью добычи в поход

Вышел... а кто неприятель?

Войско, казна и народ!

Всем доставалось исправно.

Стачка, порука кругом:

Смелые грабили явно,

Трусы тащили тайком.

Непроницаемой ночи

Мрак над страною висел...

Видел - имеющий очи

И за отчизну болел.

Стоны рабов заглушая

Лестью да свистом бичей,

Хищников алчная стая

Гибель готовила ей...

 

15

 

 

Солнце не вечно сияет,

Счастье не вечно везет:

Каждой стране наступает

Рано иль поздно черед,

Где не покорность тупая -

Дружная сила нужна;

Грянет беда роковая -

Скажется мигом страна.

Единодушье и разум

Всюду дадут торжество,

Да не придут они разом,

Вдруг не создашь ничего,-

Красноречивым воззваньем

Не разогреешь рабов,

Не озаришь пониманьем

Темных и грубых умов.

Поздно! Народ угнетенный

Глух перед общей бедой.

Горе стране разоренной!

Горе стране отсталой!..

Войско одно - не защита.

Да ведь и войско, дитя,

Было в то время забито,

Лямку тянуло кряхтя...»

 

16

 

 

Дедушка кстати солдата

Встретил, вином угостил,

Поцеловавши как брата,

Ласково с ним говорил:

«Нынче вам служба не бремя -

Кротко начальство теперь...

Ну, а как в наше-то время!

Что ни начальник, то зверь!

Душу вколачивать в пятки

Правилом было тогда.

Как ни трудись, недостатки

Сыщет начальник всегда:

«Есть в маршировке старанье,

Стойка исправна совсем,

Только заметно дыханье...»

Слышишь ли?.. дышат зачем!

 

17

 

 

А не доволен парадом,

Ругань польется рекой,

Зубы посыплются градом,

Порет, гоняет сквозь строй!

С пеною у рта обрыщет

Весь перепуганный полк,

Жертв покрупнее поищет

Остервенившийся волк:

«Франтики! подлые души!

Под караулом сгною!»

Слушал - имеющий уши,

Думушку думал свою.

Брань пострашней караула,

Пуль и картечи страшней...

Кто же, в ком честь не уснула,

Кто примирился бы с ней?..»

-"Дедушка! ты вспоминаешь

Страшное что-то?.. скажи!»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь,

Честью всегда дорожи...

Взрослые люди - не дети,

Труc - кто сторицей не мстит!

Помни, что нету на свете

Неотразимых обид».

 

18

 

 

Дед замолчал и уныло

Голову свесил на грудь.

«Мало ли, друг мой, что было!..

Лучше пойдем отдохнуть».

Отдых недолог у деда -

Жить он не мог без труда:

Гряды копал до обеда,

Переплетал иногда;

Вечером шилом, иголкой

Что-нибудь бойко тачал,

Песней печальной и долгой

Дедушка труд сокращал.

Внук не проронит ни звука,

Не отойдет от стола:

Новой загадкой для внука

Дедова песня была...

 

19

 

 

Пел он о славном походе

И о великой борьбе;

Пел о свободном народе

И о народе-рабе;

Пел о пустынях безлюдных

И о железных цепях;

Пел о красавицах чудных

С ангельской лаской в очах;

Пел он об их увяданьи

В дикой, далекой глуши

И о чудесном влияньи

Любящей женской души...

О Трубецкой и Волконской

Дедушка пел - и вздыхал,

Пел - и тоской вавилонской

Келью свою оглашал...

«Дедушка, дальше!.. А где ты

Песенку вызнал свою?

Ты повтори мне куплеты -

Я их мамаше спою.

Те имена поминаешь

Ты иногда по ночам...»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь -

Всё расскажу тебе сам:

Где научился я пенью,

С кем и когда я певал...»

-"Ну! приучусь я к терпенью!» -

Саша уныло сказал...

 

20

 

 

Часто каталися летом

Наши друзья в челноке,

С громким, веселым приветом

Дед приближался к реке:

«Здравствуй, красавица Волга!

С детства тебя я любил».

-"Где ж пропадал ты так долго?» -

Саша несмело спросил.

«Был я далеко, далеко...»

-"Где же?..» Задумался дед.

Мальчик вздыхает глубоко,

Вечный предвидя ответ.

«Что ж, хорошо ли там было?»

Дед на ребенка глядит:

«Лучше не спрашивай, милый!

(Голос у деда дрожит.)

Глухо, пустынно, безлюдно,

Степь полумертвая сплошь.

Трудно, голубчик мой, трудно!

По году весточки ждешь,

Видишь, как тратятся силы -

Лучшие божьи дары,

Близким копаешь могилы,

Ждешь и своей до поры...

Медленно-медленно таешь...»

-"Что ж ты там, дедушка, жил?..»

-"Вырастешь, Саша, узнаешь!»

Саша слезу уронил...

 

21

 

 

«Господи! слушать наскучит!

«Вырастешь!» - мать говорит,

Папочка любит, а мучит:

«Вырастешь»,- тоже твердит!

То же и дедушка... Полно!

Я уже выроc - смотри!..

(Стал на скамеечку челна.)

Лучше теперь говори!..»

Деда целует и гладит:

«Или вы все заодно?..»

Дедушка с сердцем не сладит,

Бьется как голубь оно.

«Дедушка, слышишь? хочу я

Всё непременно узнать!»

Дедушка, внука целуя,

Шепчет: «Тебе не понять.

Надо учиться, мой милый!

Всё расскажу, погоди!

Пособерись-ка ты с силой,

Зорче кругом погляди.

Умник ты, Саша, а всё же

Надо историю знать

И географию тоже».

-"Долго ли, дедушка, ждать?»

-"Годик, другой, как случится».

Саша к мамаше бежит:

«Мама! хочу я учиться!» -

Издали громко кричит.

 

22

 

 

Время проходит. Исправно

Учится мальчик всему -

Знает историю славно

(Лет уже десять ему),

Бойко на карте покажет

И Петербург, и Читу,

Лучше большого расскажет

Многое в русском быту.

Глупых и злых ненавидит,

Бедным желает добра,

Помнит, что слышит, что видит...

Дед примечает: пора!

Сам же он часто хворает,

Стал ему нужен костыль...

Скоро уж, скоро узнает

Саша печальную быль...

 

30 июля-август 1870

 

Деловой разговор

 

>

>

 

Вот почта новая. Какая груда дел!

Куда деваться мне от писем и посылок?

В провинции народ взыскателен и пылок:

Чуть к первому числу с журналом не поспел.

Завалят письмами  - тоска и разоренье!

Тот делает упрек, тому дай объясненье,

А тот с угрозами... досадная статья!

Посылки так же вздор, их ненавижу я!

Плохие вести, а чаще рифмотворство!..

Я, кажется, стихам не делаю потворства -

В них толку не ищи... Какая польза в том,

Что чувствовал поэт то дома, то на бале?..

Я положителен и в жизни и в журнале,

Девиз мой: интерес существенный во всем!

И как их различать? Хороших нет эстетик,

А практик я плохой  - я больше теоретик...

 

>

>

 

Помещик Свистунов  - приезжий из Уфы.

 

>

 

Проси его, проси: сегодня принимаю...

 

>

 

Всю жизнь я разделил на ровные графы,

Как счетную тетрадь, и только отмечаю,

Куда который час и как употреблен...

В рот капли не беру и ем один бульон...

 

>

>

 

Семь лет подписчиком и данником покорным

Я вашим был  - и ныне состою.

Пылая к вам почтеньем непритворным

(Простите, батюшка, докучливость мою),

Священным долгом счел, прибыв в столицу нашу,

Сначала облететь ее во все концы,

Кунсткамеру взглянуть, потом особу вашу...

А там опять домой... чай, ждут мои птенцы!..

 

>

 

Садитесь; очень рад. Как розы среди терний,

Как светлый ручеек во глубине степей -

Цветисто говоря, - так жители губерний

Приятны нам всегда. Вы, щедростью своей

Поддерживая нас, конечно, заслужили,

Чтоб полное мы к вам почтение хранили,-

И если в микроскоп рассматривать меня

Охота вам придет  - я должен согласиться!

 

>

 

Поздненько, батюшка, мне оптике учиться:

Мне стукнет шестьдесят через четыре дня!

 

>

 

Да я ведь пошутил. А говоря прямее,

Как дело всякое со стороны виднее,

То и доволен я, что завернули вы...

Трудами наших рук и нашей головы

Мы жертвуем для вас, журналы издавая...

 

>

>

 

И благодарность вам, почтеннейший, большая...

 

>

 

Мы пишем день  и ночь; торопимся, спешим

Роман перевести; театр, литературу

За месяц обозреть, исправить корректуру -

Всё к первому числу... И еле мы дышим,

Оттиснув наконец и выдав книжку нашу...

Но какова она?.. Которые статьи

Охотно вы прочли в кругу своей семьи?

Какие усыпить успели милость вашу?

Не знаем ничего, и знать нам мудрено.

Конечно, судят нас собратья аккуратно;

Но замечать они умеют только  пятна,

И в беспристрастии их упрекнуть грешно!

Купаясь в мелочной и тягостной борьбе,

Которая порой близка бывает к драке,

Увы! не знаем мы цены самим себе

И ощупью бредем в каком-то полумраке!

Кто ж может этот путь тернистый осветить?

Кто на дурное нам беззлобиво укажет?

Кто за хорошее нам благодарность скажет,

Умея покарать, умея и простить?

 

>

 

Конечно, публика...

 

>

 

К тому и речь веду я.

Как умный человек и как подписчик мой,

Вы представителем явились предо мной

Всей нашей публики; и вас теперь спрошу я:

Довольны ли вы тем, что производим мы?

Интересуют ли читателей умы

«Словесность», «Критика», «Хозяйство», «Смесь», «Науки»?

Что любит публика? к чему негоряча?..

 

>

 

Благодаря всевластной силе скуки

И рьяности чтецов, читаются с плеча,

За исключением «Наук» и «Домоводства»,

Все ваши рубрики...

 

>

 

О стыд! о готтентотство!

Ужель еще читать не начали «Наук»?

 

>

 

Давно бы начали, но, батюшка , «Науки»

Так пишутся  у вас, что просто вон из рук!

Охотно ставлю вам семью свою в поруки:

Изрядным наделен достатком  - сыновей

Я дома воспитал, а дочек в пансионе,

Страсть к чтению развита у всех моих детей;

Засядем вечерком с журналом на балконе,

Читаем, и летят скорехонько часы...

Не спит моя жена; а как довольны дети!

Но чуть в «Науки» я  - повесят все носы,

Как будто их поймал волшебник лютый в сети!

Стараюсь убеждать, доказываю им,

Что с пользою теперь мы время посвятим

Не басенке пустой, а дельному трактату,

И дети верят мне... Поближе к ним подсяду,

Читаю, горячусь... Но такова статья,

Что через час и сам спать начинаю я!

Ну, что вы скажете?..

 

>

 

Еще бы малым детям

Читать вы начали ученые статьи!..

 

>

 

Нет, дети, батюшка, немалы уж мои,

И в нашей публике ученей вряд ли встретим:

Держал учителей, три года жил в Москве...

Прислушивался я частехонько к молве

И слышал всё одно: «Быть может, и прекрасно,

Да только тяжело, снотворно и неясно!»

Имейте, батюшка, слова мои в виду!..

Притом, какие вы трактуете предметы?

«Проказы домовых, пословицы, приметы,

О роли петуха в языческом быту,

Значенье кочерги, история ухвата...»

Нет, батюшка, таких статеек нам не надо!

 

>

 

Но ежели вопрос нас к истине ведет,

Ученый помышлять обязан ли о скуке?

 

>

 

Не спорю, батюшка, полезно всё в науке,

И ваша кочерга с достоинством займет

В ученом сборнике достойные страницы...

Но если дилетант-читатель предпочтет

Ученой кочерге пустые небылицы,

Ужели он неправ?

 

>

 

Да вы против наук?

 

>

 

Напротив, батюшка, я их всегдашний друг!

И в вашем и в других журналах, хоть нечасто,

Случалось мне встречать ученые статьи -

Я сам, жена моя, домашние мои

Читали жадно их, как повести... Нет, за сто

Изрядных повестей, поверьте, не отдам

Одной такой статьи: какое снисхожденье

К невинной публике! какое  изложенье!

Не путешествуя, по дальним городам

С туристом я блуждал; талантливый ученый

Вопрос мне разъяснил в истории мудреный...

Вот этаких статей побольше надо нам!

 

>

>

 

Ах, рады бы и мы всегда таким статьям,

Да где их доставать? Таланты так ленивы,

Что ежели статью в журнале в год прочли вы

С известным именем - благополучный год!

Но часто журналист и по три года ждет

Обещанной статьи; а в публике толкуют,

Что шарлатанит он...

 

>

 

Куда как негодуют,

Что обещаний вы не держите своих!

 

>

>

 

Мы нынче и давать уж перестали их!

 

>

 

Но прихотлив талант - в нем возбудить охоту

Полезно иногда - скупитесь, видно, вы?

 

>

 

Помилуйте! платить готовы мы без счету!

Кто только прогремит, по милости молвы,

Тому наперехват и деньги и вниманье...

Ох, дорогонько мне пришлось соревнованье!

Набили цену так в последние года,

Что наши барыши не годны никуда!

Бог знает, из чего стараемся, хлопочем?

«Известности» теперь так дорого берут,

Что сбавил цену я своим чернорабочим...

Романы, например... поверьте, приведут

Мою и без того тщедушную особу

К сухотке злой они, а может, и ко гробу!

Спасение в одном - почаще перевод

Печатай, и конец...

 

>

 

По мне, так переводы

Пора бы выводить решительно из моды,

А много перевесть романа два-три в год...

Не спорю: хороши французские романы,

И в аглицких меня пленяет здравый ум...

Но мы читаем их, как дети, наобум:

Нас авторы ведут в неведомые страны;

Народности чужой неясные черты

Нам трудно понимать, не зная той среды,

В которой романист рисуется как дома...

То ль дело русский быт и русское житье?

Природа русская?.. Жизнь русская знакома

Так каждому из нас, так любим мы ее,

Что, как ни даровит роман ваш переводный,

Мы слабую ему статейку предпочтем,

В которой нам дохнет картиною народной,

И русской грустию, и русским удальством,

Где развернется нам знакомая природа,

Знакомые черты знакомого народа...

 

>

 

Вы судите умно. Всё к сведенью приму.

Теперь же вам вопрос последний предлагаю:

Сужденье ваше знать о «Критике» желаю...

 

>

 

Позвольте умолчать.

 

>

 

Скажите, почему?

 

>

 

Сегодня повод вам своей свободной речью

Я подал, сударь мой, и так к противоречью,

А если мнение о «Критике» скажу,

Название глупца, пожалуй, заслужу.

 

>

 

Напротив, никогда! Ведь нет о вкусах спора!

Прошу вас, и клянусь, что яблоком раздора

Не будет никакой строжайший приговор.

 

>

 

Ну, если так, я рад! Полезно разговор,

О чем бы он ни шел, довесть до окончанья.

Я вашей «Критики» любитель небольшой:

Не то чтоб были в ней неверны замечанья,

Но многословием, надутой пустотой,

Самодовольствием, задором и педантством

Смущает нас она... а пуще шарлатанством!

Ну что хорошего? Как только летний жар

Немного поспадет и осенью суровой

Повеет над селом, над полем и дубровой,

Меж вами, так и жди, поднимется базар!

Забыв достоинство своей журнальной чести,

Из зависти, вражды, досады, мелкой мести

Спешите вы послать врагам своим стрелу.

Враги стремительно бросают вам перчатку -

И бурей роковой к известному числу

Всё разрешается... Ошибку, опечатку

С восторгом подхватив, готовы целый том

О ней вы сочинить... А публика? Мы ждем,

Когда окончится промышленная стычка,

Критический отдел наполнившая весь

И даже наконец забравшаяся в «Смесь»,

И думаем свое: «Несчастная привычка,

Ошибка грустная испытанных умов,

К чему ты приведешь?..» О, выразить нет слов,

Как сами вы себя роняете жестоко,

Как оскорбляете вы публику глубоко -

И всё ведь из чего?.. Шумливая толпа

Газетных писунов, журнальных ратоборцев,

Напрасно мыслишь ты, что публика слепа!..

Я верю вам, когда бездарных стихотворцев

Преследуете вы, трактуя свысока

О рифме, о стихе, о формах языка,

Во имя Пушкина, Жуковского и Гете,

Доказывая им, что хуже в целом свете

Не писывал никто и что рубить дрова

Полезней, чем низать - «слова, слова, слова!»

(Привычка водится за всем ученым миром

Сужденье подкрепить то Данте, то Шекспиром).

Я верю вам, когда озлобленным пером

Вонзаетесь порой в нелепые романы,

Пигмеям нанося решительные раны,

В надежде щегольнуть и собственным умом;

Когда неловкий стих или хромую фразу,

Вдобавок исказив и, на потеху глазу,

Косыми буквами поставив мне на вид,

Кричите вы: «И вот что автор говорит!

Где мысль, где логика, где истинное чувство?

Тут попран здравый смысл, поругано искусство!

О муза русская! осиротела ты!..»

Горячность ваша мне хотя и непонятна

(Вы знаете, что есть и в самом солнце пятна),

Но верить я готов, что чувство правоты

Внушило вам и желчь, и едкие сарказмы

(Хотя противное видали и не раз мы!).

Я также верил вам, сочувствовал душой,

Когда в своих статьях, приличных и достойных,

Вы отзывалися с разумной похвалой

О Пушкине и о других покойных.

Язык красноречив, манера хороша:

Кто страстно так любил, так понимал искусство,

В том был глубокий ум, горело ярко чувство,

Светилася прекрасная душа!..

Когда авторитет, давно шумевший ложно,

Вы разрушаете - вам также верить можно;

Когда вы хвалите ученые труды,

Успех которых вам не сделает беды,

Я тоже верю вам (хоть страсть к литературе

Вас в равновесии не держит никогда:

То вдруг расходитесь, подобно грозной буре,

То так расхвалитесь, что новая беда).

Но иначе смотреть, иную думать думу

Привык я, господа, прислушиваясь к шуму,

Который иногда затеяв меж собой,

Вы разрешаетесь осеннею грозой;

Тоска меня берет, по телу дрожь проходит,

Когда один журнал, к другому подходя,

О совести своей журнальной речь заводит...

 

>

 

Ужели, мой журнал внимательно следя,

И в нем открыли вы уловки самохвальства?

 

>

 

О, как же, батюшка, и даже до нахальства!..

 

>

>

 

Но где ж? Помилуйте! еще подобных слов

Я сроду не слыхал...

 

>

 

Уж будто?

 

>

>

 

Хрипунов!

 

>

 

А! нужный человек!

 

>

>

 

Так значит, до свиданья?

Оно и хорошо, а то, разгорячась,

До грубости свои довел я замечанья

И засиделся сам,- прощайте! третий час!

Простите, что мои сужденья были жестки

(А может, скажете, что даже просто плоски).

Но льстить не мастер я и спину гнуть в кольцо...

Не думайте, что мы трудов не ценим ваших:

Нет, дельный журналист - полезное лицо!

В вас благодетелей мы часто видим наших,

Мы благодарны вам за честные труды,

Которых видимы полезные плоды,-

Вы развиваете охоту к просвещенью,

Вы примиряете нас с собственною ленью,

И вам всегда открыт охотно наш карман -

Нас опыт научил, что без статей журнальных

Осенних вечеров, дождливых и печальных,

Нам некуда девать! Невежества туман

Рассеялся давно; смягчило время нравы;

Разгульные пиры и грубые забавы

Времен невежества сменило чередой

Стремленье к знанию, искусствам благородным,

И редкий дворянин - конечно, молодой -

Теперь не предпочтет собакам превосходным

Журнал ваш... Для чего ж грошовый интерес

Над правдою берет в вас часто перевес?

К чему хвастливый тон, осенние раздоры,

Зацепки, выходки, улики, желчь и споры?

К чему самих себя так глупо унижать?

Поверьте, публика поймет и без навета,

Что хорошо у вас, что дурно у соседа,

Да, право, и труда большого нет понять!

Поверьте, всё пойдет и тихо и прекрасно,

Когда вы станете трудиться, господа,

Самостоятельно, разумно и согласно -

И процветете все на многие года!..

Прощайте! надоел я вам своим болтаньем;

Но если речь мою почтили вы вниманьем,

Готов я забрести, пожалуй, и опять...

 

>

 

Весьма обяжете... Прощайте! буду ждать!

 

1851

 

Демону

 

Где ты, мой старый мучитель,

Демон бессонных ночей?

Сбился я с толку, учитель,

С братьей болтливой моей.

 

Дуешь, бывало, на пламя –

Пламя пылает сильней,

Краше волнуется знамя

Юности гордой моей.

 

Прямо ли, криво ли вижу,

Только душою киплю:

Так глубоко ненавижу,

Так бескорыстно люблю!

 

Нынче я всё понимаю,

Всё объяснить я хочу,

Всё так охотно прощаю,

Лишь неохотно молчу.

 

Что же со мною случилось?

Как разгадаю себя?

Всё бы тотчас объяснилось,

Да не докличусь тебя!

 

Способа ты не находишь

Сладить с упрямой душой?

Иль потому не приходишь,

Что уж доволен ты мной?

 

1855

 

День рожденья

 

Как много дум наводит день рожденья!

Как много чувств в душе он шевелит!

Тот от души его благословит

И проведет с друзьями в наслажденьи.

А есть другой... Болезнен и уныл,

Бежит под сень родительских могил

И там, в пылу преступного раздумья,

Его клянет и просит у небес

В удел земной, как милости, безумья,

Чтоб страшный день из памяти исчез!..

Безумен тот, кто рад ему; безумен,

Кто упрекать и клясть его посмел.

Счастлив  - сей лик ни праздничен, ни думен,

Кто перед ним ни вырос, ни сробел;

Кому с собой ни радости беспечной,

Ни горьких мук тот день не принесет;

Кому шепнет, что жизнь не бесконечна,

Что больше он, быть может, не придет!

 

27 ноября 1840

 

Деревенские новости

 

Вот и Качалов лесок,

Вот и пригорок последний.

Как-то шумлив и легок

Дождь начинается летний,

И по дороге моей,

Светлые, словно из стали,

Тысячи мелких гвоздей

Шляпками вниз поскакали -

Скучная пыль улеглась...

Благодарение богу,

Я совершил еще раз

Милую эту дорогу.

Вот уж запасный амбар,

Вот уж и риги... как сладок

Теплого колоса пар!

- Останови же лошадок!

Видишь: из каждых ворот

Спешно идет обыватель.

Всё-то знакомый народ,

Что ни мужик, то приятель.

 

«Здравствуйте, братцы!» - «Гляди,

Крестничек твой-то, Ванюшка!»

- «Вижу, кума! погоди,

Есть мальчугану игрушка».

- «Здравствуй, как жил-поживал?

Не понапрасну мы ждали,

Ты таки слово сдержал.

Выводки крупные стали;

Так уж мы их берегли,

Сами ни штуки не били.

Будет охота - пали!

Только бы ноги служили.

Вишь ты лядащий какой,

Мы не таким отпускали:

Словно тебя там сквозь строй

В зиму-то трижды прогнали.

Право, сердечный, чуть жив;

Али неладно живется?»

- «Сердцем я больно строптив,

Попусту глупое рвется.

Ну, да поправлюсь у вас,

Что у вас нового, братцы?»

 

«Умер третьеводни Влас

И отказал тебе святцы».

- «Царство небесное! Что,

Было ему уж до сотни?»

- «Было и с хвостиком сто.

Чудны дела-то господни!

Не понапрасну продлил

Эдак-то жизнь человека:

Сто лет подушны платил,

Барщину правил полвека!»

 

«Как урожай?» - «Ничего.

Горе другое: покрали

Много леску твоего.

Мы станового уж звали.

Шут и дурак наголо!

Слово-то молвит, скотина,

Словно как дунет в дупло,

Несообразный детина!

«Стан мой велик, говорит,

С хвостиком двадцать пять тысяч,

Где тут судить, говорит,

Всех не успеешь и высечь!» -

С тем и уехал домой,

Так ничего не поделав:

Нужен-ста тут межевой

Да епутат от уделов!

В Ботове валится скот,

А у солдатки Аксиньи

Девочку - было ей с год -

Съели проклятые свиньи;

В Шахове свекру сноха

Вилами бок просадила -

Было за что... Пастуха

Громом во стаде убило.

Ну уж и буря была!

Как еще мы уцелели!

Колокола-то, колокола -

Словно о пасхе гудели!

Наши речонки водой

Налило на три аршина,

С поля бежала домой,

Словно шальная, скотина:

С ног ее ветер валил.

Крепко нам жаль мальчугана:

Этакой клоп, а отбил

Этто у волка барана!

Стали Волчком его звать -

Любо! Встает с петухами,

Песни начнет распевать,

Весь уберется цветами,

Ходит проворный такой.

Матка его проводила:

«Поберегися, родной!

Слышишь, какая завыла!»

- «Буря-ста мне нипочем,-

Я - говорит - не ребенок!»

Да размахнулся кнутом

И повалился с ножонок!

Мы посмеялись тогда,

Так до полден позевали;

Слышим - случилась беда:

«Шли бы: убитого взяли!»

И уцелел бы, да вишь

Крикнул дурак ему Ванька;

«Что ты под древом сидишь?

Хуже под древом-то... Встань-ка!»

Он не перечил - пошел,

Сел под рогожей на кочку,

Ну, а господь и навел

Гром в эту самую точку!

Взяли - не в поле бросать,

Да как рогожу открыли,

Так не одна его мать -

Все наши бабы завыли:

Угомонился Волчок -

Спит себе. Кровь на рубашке,

В левой ручонке рожок,

А на шляпенке венок

Из васильков да из кашки!

 

Этой же бурей сожгло

Красные Горки: пониже,

Помнишь, Починки село -

Ну и его... Вот поди же!

В Горках пожар уж притих,

Ждали: Починок не тронет!

Смотрят, а ветер на них

Пламя и гонит, и гонит!

Встречу-то поп со крестом,

Дьякон с кадилами вышел,

Не совладали с огнем -

Видно, господь не услышал!..

 

Вот и хоромы твои,

Ты, чай, захочешь покою?..»

- «Полноте, други мои!

Милости просим за мною...»

 

Сходится в хате моей

Больше да больше народу:

«Ну, говори поскорей,

Что ты слыхал про свободу?»

 

1860

 

Детство

 

НЕОКОНЧЕННЫЕ ЗАПИСКИ

 

 

      1

 

 

 

В первые годы младенчества

Помню я церковь убогую,

Стены ее деревянные,

Крышу неровную, серую,

Мохом зеленым поросшую.

Помню я горе отцовское:

Толки его с прихожанами,

Что угрожает обрушиться

Старое, ветхое здание.

Часто они совещалися,

Как обновить отслужившую

Бедную церковь приходскую;

Поговорив, расходилися,

Храм окружали подпорками,

И продолжалось служение.

В ветхую церковь бестрепетно

В праздники шли православные, -

Шли старики престарелые,

Шли малолетки беспечные,

Бабы с грудными младенцами.

В ней причащались, венчалися,

В ней отпевали покойников...

 

Синее небо виднелося

В трещины старого купола,

Дождь иногда в эти трещины

Падал: по лицам молящихся

И по иконам угодников

Крупные капли струилися.

Ими случайно омытые,

Обыкновенно чуть видные,

Темные лики святителей

Вдруг выступали... Боялась я, -

Словно в семью нашу мирную

Люди вошли незнакомые

С мрачными, строгими лицами...

 

То растворялось нечаянно

Ветром окошко непрочное,

И в заунывно-печальное

Пение гимна церковного

Звонкая песня вторгалася,

Полная горя житейского, -

Песня сурового пахаря!..

 

Помню я службу последнюю:

Гром загремел неожиданно,

Всё сотрясенное здание

Долго дрожало, готовое

Рухнуть: лампады горящие,

Паникадилы качалися,

С звоном упали тяжелые

Ризы с иконы Спасителя,

И растворилась безвременно

Дверь алтаря. Православные

В ужасе ниц преклонилися -

Божьего ждали решения!..

 

 

 

      2

 

 

 

Ближе к дороге красивая,

Новая церковь кирпичная

Гордо теперь возвышается

И заслоняет развалины

Старой. Из ветхого здания

Взяли убранство убогое,

Вынесли утварь церковную,

Но до остатков строения

Руки мирян не коснулися.

Словно больной, от которого

Врач отказался, оставлено

Времени старое здание.

Ласточки там поселилися -

То вылетали оттудова,

То возвращались стремительно,

Громко приветствуя птенчиков

Звонким своим щебетанием...

 

В землю врастая медлительно,

Эти остатки убогие

Преобразились в развалины

Странные, чудно красивые.

Дверь завалилась, обрушился

Купол; оторваны бурею,

Ветхие рамы попадали;

Травами густо проросшие,

В зелени стены терялися,

И простирали в раскрытые

Окна - березы соседние

Ветви свои многолистые...

 

Их семена, занесенные

Ветром на крышу неровную,

Дали отростки: любила я

Эту березку кудрявую,

Что возвышалась там, стройная,

С бледно-зелеными листьями,

Точно вчера только ставшая

На ноги резвая девочка,

Что уж сегодня вскарабкалась

На высоту, - и бестрепетно

Смотрит оттуда, с смеющимся,

Смелым и ласковым личиком...

 

Птицы носились там стаями,

Там стрекотали кузнечики,

Да деревенские мальчики

И русокудрые девочки

Живмя там жили: по тропочкам

Между высокими травами

Бегали, звонко аукались,

Пели веселые песенки.

Так мое детство беспечное

Мирно летело... Играла я,

Помню, однажды с подругами

И набежала нечаянно

На полусгнившее дерево.

Пылью обдав меня, дерево

Вдруг подо мною рассыпалось:

Я провалилась в развалины,

Внутрь запустелого здания,

Где не бывала со времени

Службы последней...

 

               Объятая

Трепетом, я огляделася:

Гнездышек ряд под карнизами,

Ласточки смотрят из гнездышек,

Словно кивают головками,

А по стенам молчаливые,

Строгие лица угодников...

Перекрестилась невольно я, -

Жутко мне было! дрожала я,

А уходить не хотелося.

Чудилось мне: наполняется

Церковь опять прихожанами;

Голос отца престарелого,

Пение гимнов божественных,

Вздохи и шепот молитвенный

Слышались мне, - простояла бы

Долго я тут неподвижная,

Если бы вдруг не услышала

Криков: «Параша! да где же ты ?..»

Я отозвалась; нахлынули

Дети гурьбой, - и наполнились

Звуками жизни развалины,

Где столько лет уж не слышались

Голос и шаг человеческий...

 

19 марта 1873

 

Дешевая прогулка

 

Надо поехать - статья подходящая!

Слышится в этом нужда настоящая,

Не попадется ли что-нибудь дешево?

Вот и поехал я. Много хорошего:

Бронза, картины, портьеры всё новые,

Мягкие кресла, диваны отменные,

Только у барыни очи суровые,

Речи короткие, губы надменные;

Видимо, чем-то она озабочена,

Но молода, хороша удивительно:

Словно рукой гениальной обточено

Смуглое личико. Всё в ней пленительно:

Тянут назад ее голову милую

Черные волосы, сеткою сжатые,

Дышат какою-то сдержанной силою

Ноздри красивые, вверх приподнятые.

Видно, что жгучая мысль беспокойная

В сердце кипит, на простор вырывается.

Вся соразмерная, гордая, стройная,

Мне эта женщина часто мечтается...

 

Я отобрал себе вещи прекрасные,

Но оказалися цены ужасные!

День переждал, захожу - то же самое!

Меньше предложишь, так даже обидится!...

«Барыня эта - созданье упрямое:

С мужем, подумал я, надо увидеться».

 

Муж - господин красоты замечательной,

В гвардии год прослуживший отечеству -

Был человек разбитной, обязательный,

Склонный к разгулу, к игре, к молодечеству,-

С ним у нас дело как раз завязалося.

Странная драма тогда разыгралася:

Мужа застану - поладим скорехонько;

Барыня выйдет - ни в чем не сторгуешься

(Только глазами ее полюбуешься).

Нечего делать! вставал я ранехонько,

И, пока барыня сном наслаждалася,-

Многое сходно купить удавалося.

 

У дому ждут ломовые извозчики,

В доме толпятся вещей переносчики,

Окна ободраны, стены уж голые,

У покупателей лица веселые.

Только у няни глаза заслезилися:

«Вот и с приданым своим мы простилися!» -

Молвила няня...»Какое приданое?»

-"всё это взял он за барышней нашею,

Вместе весной покупали с мамашею;

Как любовались!...»

 

             Открытье нежданное!

Сказано слово - и всё объяснилося!

Вот почему так она дорожилася.

Бедная женщина! В позднем участии,

Я проклинаю торгашество пошлое.

Всё это куплено с мыслью о счастии,

С этим уходит - счастливое прошлое!

Здесь ты свила себе гнездышко скромное,

Каждый здесь гвоздик вколочен с надеждою...

Ну, а теперь ты созданье бездомное,

Порабощенное грубым невеждою!

Где не остыл еще след обаяния

Девственной мысли, мечты обольстительной,

Там совершается торг возмутительный.

Как еще можешь сдержать ты рыдания!

В очи твои голубые, красивые

Нагло глядят торгаши неприветные,

Осквернены твои думы стыдливые,

Проданы с торгу надежды заветные!..

 

Няня меж тем заунывные жалобы

Шепчет мне в ухо: «Распродали дешево -

Лишь до деревни доехать достало бы.

Что уж там будет? Не жду я хорошего!

Барин, поди, загуляет с соседями,

Барыня будет одна-одинехонька.

День-то не весел, а ночь-то чернехонька.

Рядом лесище - с волками, с медведями».

 

-"Смолкни ты, няня! созданье болтливое,

Не надрывай мое сердце пугливое!

Нам ли в диковину сцены тяжелые?

Каждому трудно живется и дышится.

Чудо, что есть еще лица веселые,

Чудо, что смех еще временем слышится!..»

 

Барин пришел - поздравляет с покупкою,

Барыня бродит такая унылая;

С тихо воркующей, нежной голубкою

Я ее сравнивал, деньги постылые

Ей отдавая... Копейка ты медная!

Горе, ты горе! нужда окаянная...

 

Чуть над тобой не заплакал я, бедная,

Вот одолжил бы... Прощай, бесталанная!..

 

1862

 

Дни благословенные

 

Дни благословенные, дни многоотрадные

Промелькнувшей радости,

Снова уловляю я памятию жадною

Нектар вашей сладости.

Вижу ночь весеннюю, пламень, проливаемый

Бледною Дианою,

Вновь иду под яворы, ласково встречаемый

Юною Светланою.

Вижу вновь красавицу совершенства чудного,

Счастьем упоенную,

Словно изумрудами, неба изумрудного

Блеском озаренную.

Слышу величавую музыку певучую

Слова сладкогласного,

Упиваюсь весело сладостию жгучею

Поцелуя страстного.

Мигом излечаются раны сердца вялого,

Нет тоски и холода,

И опять на миг оно памятью бывалого

Весело и молодо...

 

1839

 

Дни идут... всё так же воздух душен...

 

Дни идут... всё так же воздух душен,

Дряхлый мир - на роковом пути...

Человек - до ужаса бездушен,

Слабому спасенья не найти!

 

Но... молчи, во гневе справедливом!

Ни людей, ни века не кляни:

Волю дав лирическим порывам,

Изойдешь слезами в наши дни...

 

Ночь с 8 на 9 января 1877

 

Доктора свои находки...

 

Доктора свои находки

Сыплют щедрою рукой:

Лечат солью от чахотки

И водой от водяной.

Прежде этими вещами

Добывали мы доход,

А теперь не рады сами,

Что пустили воду в ход.

Времена для нас плохие,

Мы теперь хоть волком вой:

Не зовут уж нас больные,

Сами лечатся водой.

И недужных, и уродов -

Всех вода лечить взялась,

И теперь водопроводов

Тьма на свете завелась.

В бога здравья воду тянут,

Воду тянут, как вино,

И уж скоро в море станут

Без помехи видеть дно...

Не дождутся злого году...

Как во всех концах земли

Всю до капли выпьют воду -

Сядут раком на мели!

 

1841

 

Дома - лучше!

 

В Европе удобно, но родины ласки

Ни с чем несравнимы. Вернувшись домой,

В телегу спешу пересесть из коляски

И марш на охоту! Денек не дурной,

 

Под солнцем осенним родная картина

Отвыкшему глазу нова...

О матушка Русь! ты приветствуешь сына

Так нежно, что кругом идет голова!

 

Твои мужики на меня выгоняли

Зверей из лесов целый день,

А ночью возвратный мой путь освещали

Пожары твоих деревень.

 

1868

 

Друзьям

 

Я примирился с судьбой неизбежною,

Нет ни охоты, ни силы терпеть

Невыносимую муку кромешную!

Жадно желаю скорей умереть.

 

Вам же – не праздно, друзья благородные,

Жить и в такую могилу сойти,

Чтобы широкие лапти народные

К ней проторили пути...

 

1876

 

Дума

 

О чем тоска и сокрушенье,

О чем вседневная печаль,

Роптанья, слезы, сожаленье -

Что тратим мы, чего нам жаль?

 

Ужель несчастье жизни краткой

Для нас мучительней всего,

А счастье так полно и сладко,

Что стоит плакать без него?...

 

Пловцов минутных в бурном море

Земное счастье неполно,

И побеждать земное горе

Довольно силы нам дано.

 

Страданье наше, наша мука,

Когда их сносим мы с мольбой,

За счастье прочное порука

В дому другом, в стране святой;

 

Не вечен мир, не вечны люди,

Покинем мы минутный дом,

На волю вылетит из груди

Душа эфирным мотыльком,-

 

И станут перлами все слезы

Сиять в лучах ее венца,

И пусть страданья, мягче розы,

Ей путь устелют в дом отца.

 

Не часто ль ходим мы с отвагой

По топким тундрам и горам,

Когда хоть мир единый блага

Найти за ними мнится нам?

 

Зачем же ропот на страданья,

Зачем по мрачному пути

Мятежной жизни без роптанья,

С отвагой той же не идти;

 

Когда, порою так же трудный,

От бед житейских и забот

Тот путь не к радости минутной,

К блаженству вечному ведет?

 

1840

 

Дума (Сторона наша убогая...)

 

Сторона наша убогая,

Выгнать некуда коровушку.

Проклинай житье мещанское

Да почесывай головушку.

 

Спи, не спи — валяйся по печи,

Каждый день не доедаючи,

Трать задаром силу дюжую,

Недоимку накопляючи.

 

Уж как нет беды кручиннее

Без работы парню маяться,

А пойдешь куда к хозяевам —

Ни один–то не нуждается!

 

У купца у Семипалова

Живут люди не говеючи,

Льют на кашу масло постное

Словно воду не жалеючи.

 

В праздник — жирная баранина,

Пар над щами тучей носится,

В пол–обеда распояшутся —

Вон из тела душа просится!

 

Ночь храпят, наевшись до поту,

День придет — работой тешутся...

Эй! возьми меня в работники,

Поработать руки чешутся!

 

Повели ты в лето жаркое

Мне пахать пески сыпучие,

Повели ты в зиму лютую

Вырубать леса дремучие,—

 

Только треск стоял бы до неба,

Как деревья бы валилися;

Вместо шапки белым инеем

Волоса бы серебрилися!

 

1861

 

* * *

 

Душа мрачна, мечты мои унылы,

Грядущее рисуется темно.

Привычки, прежде милые, постыли,

И горек дым сигары. Решено!

Не ты горька, любимая подруга

Ночных трудов и одиноких дум, –

Мой жребий горек. Жадного недуга

Я не избег. Еще мой светел ум,

Еще в надежде глупой и послушной

Не ищет он отрады малодушной,

Я вижу всё... А рано смерть идет,

И жизни жаль мучительно. Я молод,

Теперь поменьше мелочных забот,

И реже в дверь мою стучится голод:

Теперь бы мог я сделать что–нибудь.

Но поздно!.. Я, как путник безрассудный,

Пустившийся в далекий, долгий путь,

Не соразмерив сил с дорогой трудной:

Кругом всё чуждо, негде отдохнуть,

Стоит он, бледный, средь большой дороги.

Никто его не призрел, не подвез:

Промчалась тройка, проскрипел обоз –

Всё мимо, мимо!.. Подкосились ноги,

И он упал... Тогда к нему толпой

Сойдутся люди – смущены, унылы,

Почтят его ненужною слезой

И подвезут охотно – до могилы...

 

Январь или февраль 1853

 

* * *

 

Душно! без счастья и воли

Ночь бесконечно длинна.

Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна!

 

Грянь над пучиною моря,

В поле, в лесу засвищи,

Чашу вселенского горя

Всю расплещи!..

 

1868

 

Дядюшка Яков

 

Дом - не тележка у дядюшки Якова.

Господи боже! чего-то в ней нет!

Седенький сам, а лошадка каракова;

Вместе обоим сто лет.

Ездит старик, продает понемногу,

Рады ему, да и он-то того:

Выпито вечно и сыт, слава богу.

Пусто в деревне, ему ничего,

Знает, где люди: и куплю, и мену

На полосах поведет старина;

Дай ему свеклы, картофельку, хрену,

Он тебе всё, что полюбится, - на!

Бог, видно, дал ему добрую душу.

Ездит - кричит то и знай:

 

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

 

«У дядюшки у Якова

Сбоина макова

Больно лакома -

На грош два кома!

Девкам утехи -

Рожки, орехи!

Эй! малолетки!

Пряники редки,

Всякие штуки:

Окуни, щуки,

Киты, лошадки!

Посмотришь - любы,

Раскусишь - сладки,

Оближешь губы!..»

 

«Стой, старина!» Старика обступили

Парней, и девок, и детушек тьма.

Все наменяли сластей, накупили -

То-то была суета, кутерьма!

Смех на какого-то Кузю печального:

Держит коня перед носом сусального;

Конь - загляденье, и лаком кусок...

Где тебе вытерпеть? Ешь, паренек!

Жалко девочку сиротку Феклушу:

Все-то жуют, а ты слюнки глотай...

 

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

 

«У дядюшки у Якова

Про баб товару всякого.

Ситцу хорошего -

Нарядно, дешево!

Эй! молодицы!

Красны девицы,

Тетушки, сестры!

Платочки пестры,

Булавки востры,

Иглы не ломки,

Шнурки, тесемки!

Духи, помада,

Всё - чего надо!..»

 

Зубы у девок, у баб разгорелись.

Лен, и полотна, и пряжу несут.

«Стойте, не вдруг! белены вы объелись?

Тише! поспеете!.. « Так вот и рвут!

Зорок торгаш, а то просто беда бы!

Затормошили старинушку бабы,

Клянчат, ласкаются, только держись:

«Цвет ты наш маков,

Дядюшка Яков,

Не дорожись!»

- «Меньше нельзя, разрази мою душу!

Хочешь бери, а не хочешь - прощай!»

 

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

 

«У дядюшки у Якова

Хватит про всякого.

Новы коврижки,

Гляди-ко: книжки!

Мальчик-сударик,

Купи букварик!

Отцы почтенны!

Книжки неценны;

По гривне штука -

Деткам наука!

Для ребятишек,

Тимошек, Гришек,

Гаврюшек, Ванек...

Букварь не пряник,

А почитай-ка,

Язык прикусишь...

Букварь не сайка,

А как раскусишь,

Слаще ореха!

Пяток - полтина,

Глянь - и картина!

Ей-ей утеха!

Умен с ним будешь,

Денег добудешь...

По буквари!

По буквари!

Хватай - бери!

Читай - смотри!»

И букварей таки много купили -

«Будет вам пряников: нате-ка вам!»

Пряники, правда, послаще бы были,

Да рассудилось уж так старикам.

Книжки с картинками, писаны четко -

То-то дойти бы, что писано тут!

Молча крепилась Феклуша-сиротка,

Глядя, как пряники дети жуют,

А как увидела в книжках картинки,

Так на глазах навернулись слезинки.

Сжалился, дал ей букварь старина:

«Коли бедна ты, так будь ты умна!»

Экой старик! видно добрую душу!

Будь же ты счастлив! Торгуй, наживай!

 

«По грушу! по грушу!

Купи, сменяй!»

 

1867

 

* * *

 

Еду ли ночью по улице темной,

Бури заслушаюсь в пасмурный день –

Друг беззащитный, больной и бездомный,

Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!

Сердце сожмется мучительной думой.

С детства судьба невзлюбила тебя:

Беден и зол был отец твой угрюмый,

Замуж пошла ты – другого любя.

Муж тебе выпал недобрый на долю:

С бешеным нравом, с тяжелой рукой;

Не покорилась – ушла ты на волю,

Да не на радость сошлась и со мной...

 

Помнишь ли день, как больной и голодный

Я унывал, выбивался из сил?

Б комнате нашей, пустой и холодной,

Пар от дыханья волнами ходил.

Помнишь ли труб заунывные звуки,

Брызги дождя, полусвет, полутьму?

Плакал твой сын, и холодные руки

Ты согревала дыханьем ему.

Он не смолкал – и пронзительно звонок

Был его крик... Становилось темней;

Вдоволь поплакал и умер ребенок...

Бедная! слез безрассудных не лей!

С горя да с голоду завтра мы оба

Также глубоко и сладко заснем;

Купит хозяин, с проклятьем, три гроба –

Вместе свезут и положат рядком...

 

В разных углах мы сидели угрюмо.

Помню, была ты бледна и слаба,

Зрела в тебе сокровенная дума,

В сердце твоем совершалась борьба.

Я задремал. Ты ушла молчаливо,

Принарядившись, как будто к венцу,

И через час принесла торопливо

Гробик ребенку и ужин отцу.

Голод мучительный мы утолили,

В комнате темной зажгли огонек,

Сына одели и в гроб положили...

Случай нас выручил? Бог ли помог?

Ты не спешила печальным признаньем,

     Я ничего не спросил,

Только мы оба глядели с рыданьем,

Только угрюм и озлоблен я был...

 

Где ты теперь? С нищетой горемычной

Злая тебя сокрушила борьба?

Или пошла ты дорогой обычной,

И роковая свершится судьба?

Кто ж защитит тебя? Все без изъятья

Именем страшным тебя назовут,

Только во мне шевельнутся проклятья –

     И бесполезно замрут!..

 

Август 1847

 

Ершов-лекарь

 

Он попал в нашу местность

Прямо с школьной скамейки;

Воплощенная честность,

За душой ни копейки.

Да ему и не нужно!

Поселился он в бане,

Жил с крестьянами дружно,

Ел, что ели крестьяне.

 

А лечил как успешно!

Звали Ершика всюду;

Ездил к барам неспешно,

К мужику - в ту ж минуту.

Нипочем темень ночи,

Нипочем непогода.

Бог открыл ему очи

На страданья народа.

 

Без мундира просторней.

Без оклада честнее;

Человека задорней,

Человека прямее

Не видал я ...

............

Сам господь умудряет

Человека инова

И уста раскрывает

На громовое слово...

 

1877

 

Если жизнь ослепит блеском счастья глаза...

 

Если жизнь ослепит блеском счастья глаза,

Даст на счастье обет,

Да изменит... солжет... и наступит гроза,-

Есть терпенье для бед,

Есть для горя - слеза!

 

Если тот, с кем делить ты все тайны привык,

Чью ты руку сжимал,

Вдруг обидит тебя иль предаст хоть на миг,-

Есть для мести - кинжал,

Для проклятья  - язык.

 

И на всё и за всё оживляющий вновь

В чем-нибудь есть ответ...

Лишь ничем не зальешь страстью полную кровь...

Гамм ответных нет

Без любви на любовь!

 

Под балконом тебя столько черных ночей

Я стерег от измен.

Сколько взоров кидал я тебе из очей,

Сколько сплел кантилен!-

Нет ответных речей!

 

Подожду ... и уйду, как земле возвратят

Светлый день небеса...

Но уж завтра сюда не вернусь я назад...

Есть для горя  - слеза,

Для отчаянья  - яд!

 

1842

 

Если ты красоте поклоняешься...

 

Если ты красоте поклоняешься,

Снег и зиму люби. Красоту

Называют недаром холодною, -

Погляди на коней на мосту,

Полюбуйся Дворцовою площадью

При сиянии солнца зимой:

На колонне из белого мрамора

Черный ангел с простертой рукой.

Не картина ли?

 

1877

 

* * *

 

Если, мучимый страстью мятежной,

Позабылся ревнивый твой друг,

И в душе твоей, кроткой и нежной,

Злое чувство проснулося вдруг –

 

Все, что вызвано словом ревнивым,

Все, что подняло бурю в груди,

Переполнена гневом правдивым,

Беспощадно ему возврати.

 

Отвечай негодующим взором,

Оправданья и слезы осмей,

Порази его жгучим укором –

Всю до капли досаду излей!

 

Но когда, отдохнув от волненья,

Ты поймешь его грустный недуг

И дождется минуты прощенья

Твой безумный, но любящий друг –

 

Позабудь ненавистное слово

И упреком своим не буди

Угрызений мучительных снова

У воскресшего друга в груди!

 

Верь: постыдный порыв подозренья

Без того ему много принес

Полных муки, тревог сожаленья

И раскаянья позднего слез...

 

1847

 

Есть и Руси чем гордиться...

 

Есть и Руси чем гордиться,

С нею не шути,

Только славным поклониться -

Далеко идти!

 

Вестминстерское аббатство

Родины твоей -

Край подземного богатства

Снеговых степей...

 

1877

 

Еще звено от цепи вековой...

 

Еще звено от цепи вековой

Оторвалось и с грохотом упало

Туда, где всё берет свое начало,

Где всё конец находит роковой,

Где спят года и славы и позора.

Еще к векам забвенным прибыл год -

И нет его! Он снова не придет,

Но нет ему и тяжкого укора!

Что начертал неумолимый рок,

Сбылося то по воле провиденья:

Не он был скуп на наслажденья,

А жребий мира был жесток!

 

1843

 

Еще скончался честный человек...

 

Еще скончался честный человек,

А отчего? Бог ведает единый!

В наш роковой и благодушный век

Для смерти более одной причиной.

Не от одних завалов и простуд

И на Руси теперь уж люди мрут...

Понятна нам трагическая повесть

Свершившего злодейство,- если он

Умрет, недугом тайным поражен,

Мы говорим: его убила совесть.

Но нас не поражает человек,

На дело благородное рожденный

И грустно проводящий темный век

В бездействии, в работе принужденной

Или в разгуле жалком; кто желал

Служить Добру, для ближнего трудиться

И в жажде дела сам себя ломал,

Готовый на немногом помириться,

Но присмирел и руки опустил

В сознании своих напрасных сил -

Успев, как говорят, перебеситься!

Не понимаем мы глубоких мук,

Которыми болит душа иная,

Внимая в жизни вечно ложный звук

И в праздности невольной изнывая.

Нам юноша, стремящийся к добру,

Смешон - восторженностью странной,

А зрелый муж, поверженный в хандру,

Смешон - тоскою постоянной.

Покорствуя решению судьбы,

Не ищет он обидных сожалений,

И мы не видим внутренней борьбы,

Ни слез его, ни тайных угрызений,

И ежели сразит его судьба,

Нам смерть его покажется случайной,

И никому не интересной тайной

Останется сокрытая борьба,

Убившая страдальца...

 

Между 21 мая и 7 июня 1855

 

Еще тройка

 

1

 

 

 

Ямщик лихой, лихая тройка

И колокольчик под дугой,

И дождь, и грязь, но кони бойко

Телегу мчат. В телеге той

Сидит с осанкою победной

Жандарм с усищами в аршин,

И рядом с ним какой-то бледный

Лет в девятнадцать господин.

 

Все кони взмылены с натуги,

Весь ад осенней русской вьюги

Навстречу; не видать небес,

Нигде жилья не попадает,

Всё лес кругом, угрюмый лес...

Куда же тройка поспешает?

Куда Макар телят гоняет.

 

 

 

      2

 

 

 

Какое ты свершил деянье,

Кто ты, преступник молодой?

Быть может, ты имел свиданье

В глухую ночь с чужой женой?

Но подстерег супруг ревнивый

И длань занес - и оскорбил,

А ты, безумец горделивый,

Его на месте положил?

 

Ответа нет. Бушует вьюга.

Завидев кабачок, как друга,

Жандарм командует: «Стоять!»

Девятый шкалик выпивает...

Чу! тройка тронулась опять!

Гремит, звенит - и улетает

Куда Макар телят гоняет.

 

 

 

      3

 

 

 

Иль погубил тебя презренный.

Но соблазнительный металл?

Дитя корысти современной,

Добра чужого ты взалкал,

И в доме издавна знакомом,

Когда все погрузились в сон,

Ты совершил грабеж со взломом

И пойман был и уличен?

 

Ответа нет. Бушует вьюга;

Обняв преступника, как друга,

Жандарм напившийся храпит;

Ямщик то свищет, то зевает,

Поет... А тройка всё гремит,

Гремит, звенит - и улетает

Куда Макар телят гоняет.

 

 

 

      4

 

 

 

Иль, может быть, ночным артистом

Ты не был, друг? и просто мы

Теперь столкнулись с нигилистом,

Сим кровожадным чадом тьмы?

Какое ж адское коварство

Ты помышлял осуществить?

Разрушить думал государство,

Или инспектора побить?

 

Ответа нет. Бушует вьюга,

Вся тройка в сторону с испуга

Шарахнулась. Озлясь, кнутом

Ямщик по всем по трем стегает;

Телега скрылась за холмом,

Мелькнула вновь - и улетает

Куда Макар телят гоняет!..

 

2 марта 1867

 

Железная дорога

 

В а н я (в кучерском армячке).

Папаша! кто строил эту дорогу?

   П а п а ш а (в пальто на красной подкладке),

Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!

                  Разговор в вагоне

 

             1

 

Славная осень! Здоровый, ядреный

Воздух усталые силы бодрит;

Лед неокрепший на речке студеной

Словно как тающий сахар лежит;

 

Около леса, как в мягкой постели,

Выспаться можно – покой и простор!

Листья поблекнуть еще не успели,

Желты и свежи лежат, как ковер.

 

Славная осень! Морозные ночи,

   Ясные, тихие дни...

Нет безобразья в природе! И кочи,

И моховые болота, и пни –

 

Всё хорошо под сиянием лунным,

Всюду родимую Русь узнаю...

Быстро лечу я по рельсам чугунным,

Думаю думу свою...

 

             2

 

Добрый папаша! К чему в обаянии

   Умного Ваню держать?

Вы мне позвольте при лунном сиянии

   Правду ему показать.

 

Труд этот, Ваня, был страшно громаден

   Не по плечу одному!

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

   Голод названье ему.

 

Водит он армии; в море судами

   Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

   Каменотесцев, ткачей.

 

Он–то согнал сюда массы народные.

   Многие – в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

   Гроб обрели здесь себе.

 

Прямо дороженька: насыпи узкие,

   Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам–то всё косточки русские...

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

 

Чу! восклицанья послышались грозные!

   Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные...

   Что там? Толпа мертвецов!

 

То обгоняют дорогу чугунную,

   То сторонами бегут.

Слышишь ты пение?.. «В ночь эту лунную

   Любо нам видеть свой труд!

 

Мы надрывались под зноем, под холодом,

   С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цингой.

 

Грабили нас грамотеи–десятники,

Секло начальство, давила нужда...

Всё претерпели мы, божии ратники,

   Мирные дети труда!

 

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено...

Всё ли нас, бедных, добром поминаете

   Или забыли давно?..»

 

Не ужасайся их пения дикого!

С Волхова, с матушки Волги, с Оки,

С разных концов государства великого –

Это всё братья твои – мужики!

 

Стыдно робеть, закрываться перчаткою,

Ты уж не маленький!.. Волосом рус,

Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Высокорослый больной белорус:

 

Губы бескровные, веки упавшие,

   Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах;

 

Ямою грудь, что на заступ старательно

Изо дня в день налегала весь век...

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

 

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь еще: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

   Мерзлую землю долбит!

 

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять...

Благослови же работу народную

И научись мужика уважать.

 

Да не робей за отчизну любезную...

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную –

Вынесет всё, что господь ни пошлет!

 

Вынесет всё – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только – жить в эту пору прекрасную

Уж не придется – ни мне, ни тебе.

 

             3

 

В эту минуту свисток оглушительный

Взвизгнул – исчезла толпа мертвецов!

«Видел, папаша, я сон удивительный, –

Ваня сказал, – тысяч пять мужиков,

 

Русских племен и пород представители

Вдруг появились – и он мне сказал:

«Вот они – нашей дороги строители!..»

   Захохотал генерал!

 

«Был я недавно в стенах Ватикана,

По Колизею две ночи бродил,

Видел я в Вене святого Стефана,

Что же... всё это народ сотворил?

 

Вы извините мне смех этот дерзкий,

Логика ваша немножко дика.

Или для вас Аполлон Бельведерский

   Хуже печного горшка?

 

Вот ваш народ – эти термы и бани,

Чудо искусства – он всё растаскал!» –

«Я говорю не для вас, а для Вани...»

Но генерал возражать не давал:

 

«Ваш славянин, англо–сакс и германец

Не создавать – разрушать мастера,

Варвары! дикое скопище пьяниц!..

Впрочем, Ванюшей заняться пора;

 

Знаете, зрелищем смерти, печали

Детское сердце грешно возмущать.

Вы бы ребенку теперь показали

Светлую сторону...»

 

             4

 

               Рад показать!

Слушай, мой милый: труды роковые

Кончены – немец уж рельсы кладет.

Мертвые в землю зарыты; больные

Скрыты в землянках; рабочий народ

 

Тесной гурьбой у конторы собрался...

Крепко затылки чесали они:

Каждый подрядчику должен остался,

Стали в копейку прогульные дни!

 

Всё заносили десятники в книжку –

Брал ли на баню, лежал ли больной:

«Может, и есть тут теперича лишку,

Да вот, поди ты!..» Махнули рукой...

 

В синем кафтане – почтенный лабазник,

Толстый, присадистый, красный, как медь,

Едет подрядчик по линии в праздник,

Едет работы свои посмотреть.

 

Праздный народ расступается чинно...

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

«Ладно... нешто... молодца!.. молодца!..

 

С богом, теперь по домам, – проздравляю!

(Шапки долой – коли я говорю!)

Бочку рабочим вина выставляю

И – недоимку дарю!..»

 

Кто–то «ура» закричал. Подхватили

Громче, дружнее, протяжнее... Глядь:

С песней десятники бочку катили...

Тут и ленивый не мог устоять!

 

Выпряг народ лошадей – и купчину

С криком «ура!» по дороге помчал...

Кажется, трудно отрадней картину

Нарисовать, генерал?..

 

1864

 

Женщина, каких много

 

Она росла среди перин, подушек,

Дворовых девок, мамок и старушек,

Подобострастных, битых и босых...

Ее поддерживали с уваженьем,

Ей ножки целовали с восхищеньем -

В избытке чувств почтительно-немых.

 

И вот подрос ребенок несравненный.

Ее родитель, человек степенный,

В деревне прожил ровно двадцать лет.

Сложилась барышня; потом созрела...

И стала на свободе жить без дела,

Невыразимо презирая свет.

 

Она слыла девицей идеальной:

Имела взгляд, глубокий и печальный,

Сидела под окошком по ночам,

И на луну глядела неотвязно,

Болтала лихорадочно, несвязно...

Торжественно молчала по часам.

 

Въедалася в немецкие книжонки,

Влюблялася в прекрасные душонки -

И тотчас отрекалась... навсегда...

Благословляла, плакала, вздыхала,

Пророчила, страдала... всё страдала!!!

И пела так фальшиво, что беда.

 

И вдруг пошла за барина простого,

За русака дебелого, степного -

... ... ... ... .

На мужа негодуя благородно,

Ему детей рожала ежегодно

И двойней разрешилась наконец.

 

Печальная, чувствительная Текла

Своих людей не без отрады секла,

Играла в карточки до петухов,

Гусями занималась да скотиной -

И было в ней перед ее кончиной

Без малого - четырнадцать пудов.

 

1846

 

Жизнь

 

Прекрасно, высоко твое предназначенье,

Святой завет того, которого веленье,

Премудро учредя порядок естества,

Из праха создало живые существа;

Но низко и смешно меж нас употребленье,

И недостойны мы подобья божества.

Чем отмечаем, жизнь, мы все твои мгновенья -

Широкие листы великой книги дел?

Они черны, как демон преступленья,

Стыдишься ты сама бездушных наших тел.

Из тихой вечери молитв и вдохновений

Разгульной оргией мы сделали тебя,

И гибельно парит над нами злобы гений,

Еще в зародыше всё доброе губя.

Себялюбивое, корыстное волненье

Обуревает нас, блаженства ищем мы,

А к пропасти ведет порок и заблужденье

Святою верою нетвердые умы.

Поклонники греха, мы не рабы Христовы;

Нам тяжек крест скорбей, даруемый судьбой,

Мы не умеем жить, мы сами на оковы

Меняем все дары свободы золотой...

 

Раскрыла ты для нас все таинства искусства,

Мы можем создавать, творцами можем быть;

Довольно налила ты в груди наши чувства,

Чтоб делать доброе, трудиться и любить.

Но чуждо нас добро, искусства нам не новы,

Не сделав ничего, спешим мы отдохнуть;

Мы любим лишь себя, нам дружество  - оковы,

И только для страстей открыта наша грудь.

И что же, что они безумным нам приносят?

Презрительно смеясь над слабостью земной,

Священного огня нам искру в сердце бросят

И сами же зальют его нечистотой.

За наслаждением, по их дороге смрадной,

Слепые, мы идем и ловим только тень,

Терзают нашу грудь, как коршун кровожадный,

Губительный порок, бездейственная лень...

И после буйного минутного безумья,

И чистый жар души и совесть погубя,

Мы, с тайным холодом неверья и раздумья,

Проклятью придаем неистово тебя.

 

О, сколько на тебя проклятий этих пало!

Чем недовольны мы, за что они? Бог весть!..

Еще за них нас небо не карало:

Оно достойную приготовляет месть!

 

1839

 

Жизнь нашу тратя на химеры...

 

Жизнь нашу тратя на химеры,

Весь век мы все до одного

На разнородные манеры

Вертимся около того...

Чиновник, чтобы подслужиться

Там, где есть польза для него,

И повышения добиться,-

Вертится около того.

Тот на красавице женился

Для утешенья своего;

Вдруг знатный друг к нему явился,

Вертится около того!

Писатель раз умно напишет,

Так, что похвалят все его,

Да после тем же всё и дышит,

Вертится около того.

Жених невесту так голубит,

Ее хранит как божество -

Подумаешь: ее он любит,-

Вертится около того.

 

>

 

Тут, впрочем, нечему дивиться,

Мудреного нет ничего:

И мир-то, кажется, вертится

Весь около того!

 

1841

 

Журналист-руководитель

 

Ну... небесам благодаренье!

Свершен великий, трудный шаг!

Теперь общественное мненье

Сожму я крепко в мой кулак,

За мной пойдут, со мной сольются...

Ни слова о врагах моих!

Ни слова! Сами попадутся!

Ретивость их - погубит их!

 

Ноябрь-декабрь 1865

 

Журналист-рутинер

 

Созрела мысль, проект составлен,

И вот он вышел,- я погиб!

Я разорен, я обесславлен!

Дух века и меня подшиб!

 

Условья прессы подцензурной

Поняв практическим умом,

Плохой товар литературный

Умел я продавать лицом;

Провидя смелые затеи,

Читатель упивался всласть,

И дерзновенные идеи

Во мне подозревала власть.

Как я умел казаться новым,

Являясь тот же каждый день,

Твердя с унынием суровым

Одну и ту же дребедень!

Как я почтенных либералов,

Моих подписчиков пленял,

Каких высоких идеалов

Я перспективы им казал!

Я, впрочем, говорил не много,

Я только говорил: «Друзья!

Всегда останусь верен строго...»

Чему? Тут точки ставил я...

О точки! тонкие намеки!

О недомолвки и тире!

Умней казались с вами строки!

Как не жалеть о той поре?..

 

Прилично сдержан, строго важен,

Как бы невольно молчалив,

Я был бездействуя отважен,

Безмолвствуя - красноречив!

Являлся я живой картиной -

Гляди, любуйся, изучай!

Реке, запруженной плотиной,

Готовой хлынуть через край,

Готовой бешеным потоком

Сорвать мосты, разбить суда,

В моем бездействии жестоком

Я был подобен, господа!

 

Теперь - как быть?.. «Толковой строчки

В твоем изданьи,- скажут,- нет!»

В ответ бы им поставить точки,

Но точки - будут ли ответ?

Заговорят: «Давай идею!»

Но что ж могу ответить им?

Одну идею я имею,

Что все идеи эти - дым!

Что в свете деньги только важны,

Что надо их копить, копить...

Что те лишь люди не продажны,

Которых некому купить!

Созрела мысль, проект составлен,

И вот он вышел,- я погиб!

Я разорен, я обесславлен...

Дух века и меня подшиб!

Еще не может быть исчислен

Убыток, но грозит беда,

Я больше не глубокомыслен,

Не радикал я, господа!

Не корифей литературы,

Теперь я жалкий паразит,

С уничтожением цензуры

Мгновенно рухнет мой кредит.

 

Ноябрь-декабрь 1865

 

За городом

 

«Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий,

И этот темный дуб, таинственно–шумящий;

Нас тешит песнею задумчивой своей,

Как праздных юношей, вечерний соловей;

Далекий свод небес, усеянный звездами,

Нам кажется, простерт с любовию над нами;

Любуясь месяцем, оглядывая даль,

Мы чувствуем в душе ту тихую печаль,

Что слаще радости... Откуда чувства эти?

Чем так довольны мы?.. Ведь мы уже не дети!

Ужель поденный труд наклонности к мечтам

Еще в нас не убил?.. И нам ли, беднякам,

На отвлеченные природой наслажденья

Свободы краткие истрачивать мгновенья?»

 

– Э! полно рассуждать! искать всему причин!

Деревня согнала с души давнишний сплин.

Забыта тяжкая, гнетущая работа,

Докучной бедности бессменная забота –

И сердцу весело... И лучше поскорей

Судьбе воздать хвалу, что в нищете своей,

Лишенные даров довольства и свободы,

Мы живо чувствуем сокровища природы,

Которых сильные и сытые земли

Отнять у бедняков голодных не могли...

 

1852

 

За желанье свободы народу...

 

За желанье свободы народу,

Потеряем мы сами свободу,

За святое стремленье к добру -

Нам в тюрьме отведут  конуру.

 

1877

 

За селом остановилися...

 

Уж ты пей до дна, коли хошь добра,

а не хошь добра, так не пей до дна.

             Старинная былина

 

За селом остановилися,

Поделили барыши

И на церковь покрестилися,

Повздыхали от души.

«Славно, дядя, ты торгуешься!

Что не весел? ох да ох!»

-"В день теперя не отплюешься,

Как еще прощает бог:

Осквернил уста я ложию -

Не обманешь - не продашь!»

И опять на церковь божию

Долго крестится торгаш.

«Кабы в строку приходилися

Все-то речи продавца,

Все давно бы провалилися

До единого купца -

Сквозь сырую землю-матушку

Провалились бы... эх-эх!»

-"Понагрел ты Калистратушку.»

-"Ну, его нагреть не грех,

Сам снимает крест с убогого».

-"Рыжий, клином борода».

-"Нашим делом нынче многого

Не добыть - не те года!

Подошла война проклятая

Да и больно уж лиха,

Где бы свадебка богатая -

Цоп в солдаты жениха!

Царь дурит - народу горюшко!

Точит русскую казну,

Красит кровью Черно морюшко,

Корабли валит ко дну.

Перевод свинцу да олову,

Да удалым молодцам.

Весь народ повесил голову,

Стон стоит по деревням.

Ой! бабье неугомонное,

Полно взапуски реветь!

Причитанье похоронное

Над живым-то рано петь!

Не уймешь их! Как отпетого

Парня в город отвезут.

Бабы сохнут с горя с этого,

Мужики в кабак идут.

Ты попомни целовальника,

Что сказал - подлец седой!

«Выше нет меня начальника,

Весь народ - работник мой!

Лето, осень убиваются,

А спроси-ка, на кого

Православные стараются?

Им не нужно ничего!

Всё бессребренники, сватушка,

Сам не сею и не жну,

Что родит земля им, матушка,

Всё несут в мою казну!»

 

«Пропилися, подоконники,

Где уж баб им наряжать!

В город едут, балахонники,

Ходят лапти занимать!

 

Ой, ты зелие кабашное,

Да китайские чаи,

Да курение табашное!

Бродим сами не свои.

С этим пьянством да курением

Сломишь голову как раз.

Перед светопреставлением,

Знать, война-то началась.

Грянут, грянут гласы трубные!

Станут мертвые вставать!

За дела-то душегубные

Как придется отвечать?

Вот и мы гневим всевышнего...»

-"Полно, дядя! Страшно мне!

Уж не взять рублишка лишнего

На чужой-то стороне?..»

 

1861

 

За то, что ходит он в фуражке...

 

За то, что ходит он в фуражке

И крепко бьет себя по ляжке,

В нем наш Тургенев все замашки

Социалиста отыскал.

 

Но не хотел он верить слуху,

Что демократ сей черств по духу,

Что только к собственному брюху

Он уважение питал.

 

Да! понимая вещи грубо,

Хоть налегает он сугубо

На кухню Английского клуба,

Но сам пиров не задает.

 

И хоть трудится без оглядки,

Но всюду сеет опечатки

И в критиках своих загадки

Неразрешимые дает...

 

А впрочем, может быть и точно

Социалист он беспорочный...

Пора, пора уж нам понять,

 

Что может собственных Катонов

И быстрых разумом Прудонов

Российская земля рождать!

 

4 января 1856

 

Забытая деревня

 

1

 

У бурмистра Власа бабушка Ненила

Починить избенку лесу попросила.

Отвечал: нет лесу, и не жди  – не будет!»

«Вот приедет барин  – барин нас рассудит,

Барин сам увидит, что плоха избушка,

И велит дать лесу», – думает старушка.

 

        2

 

Кто–то по соседству, лихоимец жадный,

У крестьян землицы косячок изрядный

Оттягал, отрезал плутовским манером.

«Вот приедет барин: будет землемерам!–

Думают крестьяне.– Скажет барин слово –

И землицу нашу отдадут нам снова».

 

        3

 

Полюбил Наташу хлебопашец вольный,

Да перечит девке немец сердобольный,

Главный управитель. «Погодим, Игнаша,

Вот приедет барин!» – говорит Наташа.

Малые, большие  – дело чуть за спором –

«Вот приедет барин!» – повторяют хором...

 

        4

 

Умерла Ненила; на чужой землице

У соседа–плута  – урожай сторицей;

Прежние парнишки ходят бородаты;

Хлебопашец вольный угодил в солдаты,

И сама Наташа свадьбой  уж не бредит...

Барина всё нету... барин всё не едет!

 

        5

 

Наконец однажды середи дороги

Шестернею цугом1 показались дроги:

На дрогах высокий гроб стоит дубовый,

А в гробу–то барин; а за гробом  – новый.

Старого отпели, новый слезы вытер,

Сел в свою карету  – и уехал в Питер.

 

2 октября 1855

 

Загадка

 

Непостижною святынею

Перед нами, без речей,

Небо круглою равниною

Блещет в ризе из лучей.

 

Что же там за далью синею,

Далью, видной для очей,

Где слито оно с пустынею

Днем и в сумраке ночей?

 

Не понять нам. Чудной тайностью

То для глаз облечено;

И постигнутые крайностью,

Видим только мы одно,

Что мир создан не случайностью,

Есть начальное зерно...

 

1839

 

Зазевайся, впрочем, шляпу...

 

Зазевайся, впрочем, шляпу

Сдернуть - царь-отец

Отошлет и по этапу -

Чур: в один конец!

 

27 января 1877

 

* * *

 

Замолкни, Муза мести и печали!

Я сон чужой тревожить не хочу,

Довольно мы с тобою проклинали.

Один я умираю  – и молчу.

 

К чему хандрить, оплакивать потери?

Когда б хоть легче было от того!

Мне самому, как скрип тюремной двери,

Противны стоны сердца моего.

 

Всему конец. Ненастьем и грозою

Мой темный путь недаром омрача,

Не просветлеет небо надо мною,

Не бросит в душу теплого луча...

 

Волшебный луч любви и возрожденья!

Я звал тебя  – во сне и наяву,

В труде, в борьбе, на рубеже паденья

Я звал тебя, – теперь уж не зову!

 

Той бездны сам я не хотел бы видеть,

Которую ты можешь осветить...

То сердце не научится любить,

Которое устало ненавидеть.

 

3 декабря 1855

про отношения

 

Застенчивость

 

Ах ты страсть роковая, бесплодная,

Отвяжись, не тумань головы!

Осмеет нас красавица модная,

Вкруг нее увиваются львы:

 

Поступь гордая, голос уверенный,

Что ни скажут – их речь хороша,

А вот я–то войду, как потерянный, –

И ударится в пятки душа!

 

На ногах словно гири железные,

Как свинцом налита голова,

Странно руки торчат бесполезные,

На губах замирают слова.

 

Улыбнусь – непроворная, жесткая,

Не в улыбку улыбка моя,

Пошутить захочу – шутка плоская:

Покраснею мучительно я!

 

Помещусь, молчаливо досадуя,

В дальний угол... уныло смотрю

И сижу неподвижен, как статуя,

И судьбу потихоньку корю:

 

«Для чего–де меня, горемычного,

Дураком ты на свет создала?

Ни умишка, ни виду приличного,

Ни довольства собой не дала?..»

 

Ах! судьба ль меня, полно, обидела?

Отчего ж, как домой ворочусь

(Удивилась бы, если б увидела),

И умен и пригож становлюсь?

 

Все припомню, что было ей сказано,

Вижу: сам бы сказал не глупей...

Нет! мне в божьих дарах не отказано,

И лицом я не хуже людей!

 

Малодушье пустое и детское,

Не хочу тебя знать с этих пор!

Я пойду в ее общество светское,

Я там буду умен и остер!

 

Пусть поймет, что свободно и молодо

В этом сердце волнуется кровь,

Что под маской наружного холода

Бесконечная скрыта любовь...

 

Полно роль–то играть сумасшедшего,

В сердце искру надежды беречь!

Не стряхнуть рокового прошедшего

Мне с моих невыносливых плеч!

 

Придавила меня бедность грозная,

Запугал меня с детства отец.

Бесталанная долюшка слезная

Извела, доконала вконец!

 

Знаю я: сожаленье постыдное,

Что как червь копошится в груди,

Да сознанье бессилья обидное

Мне осталось одно впереди...

 

1852 или 1853

 

Затем, что мне в трактире бьющий стекла...

 

Затем, что мне в трактире бьющий стекла

Купеческий сынок в пятнадцать лет

В сто тысяч раз важнее Фемистокла

И всех его торжественных побед!..

 

1847

 

Зачем меня на части рвете...

 

Зачем меня на части рвете,

Клеймите именем раба?..

Я от костей твоих и плоти,

Остервенелая толпа!

Где логика? Отцы - злодеи,

Низкопоклонники, лакеи,

А в детях видя подлецов,

И негодуют и дивятся,

Как будто от таких отцов

Герои где-нибудь родятся?

Блажен, кто в юности слепой

Погорячится и с размаху

Положит голову на плаху...

Но кто, пощаженный судьбой,

Узнает жизнь, тому дороги

И к честной смерти не найти.

Стоять он будет на пути

В недоумении, в тревоге

И думать: глупо умирать,

Чтоб им яснее доказать,

Что прочен только путь неправый;

Глупей трагедией кровавой

Без всякой пользы тешить их!

Когда являлся сумасшедший,

Навстречу смерти гордо шедший,

Что было в помыслах твоих,

О публика! одну идею

Твоя вмещала голова:

«Посмотрим, как он сломит шею!»

Но жизнь не так же дешева!

 

Не оправданий я ищу,

Я только суд твой отвергаю.

Я жить в позоре не хочу,

Но умереть за что - не знаю.

 

24 июля 1867

 

Зачем насмешливо ревнуешь...

 

Зачем насмешливо ревнуешь,

Зачем, быть может, негодуешь,

Что музу темную мою

Я прославляю и пою?

 

Не знаю я тесней союза,

Сходней желаний и страстей -

С тобой, моя вторая муза,

У музы юности моей!

 

Ты ей родная с колыбели...

Не так же ль в юные лета

И над тобою тяготели

Забота, скорбь и нищета?

 

Ты под своим родимым кровом

Врагов озлобленных нашла

И в отчуждении суровом

Печально детство провела.

 

Ты в жизнь невесело вступила...

Ценой страданья и борьбы,

Ценой кровавых слез купила

Ты каждый шаг своей судьбы.

 

Ты много вынесла гонений,

Суровых бурь, враждебных встреч,

Чтобы святыню убеждений,

Свободу сердца уберечь.

 

Но, устояв душою твердой,

Несокрушимая в борьбе,

Нашла ты в ненависти гордой

Опору прочную себе.

 

Ты так встречаешь испытанья,

Так презираешь ты людей,

Как будто люди и страданья

Слабее гордости твоей.

 

И говорят: ценою чувства,

Ценой душевной теплоты

Презренья страшное искусство

И гордый смех купила ты.

 

Нет, грудь твоя полна участья!..

Когда порой снимаешь ты

Личину гордого бесстрастья,

Неумолимой красоты,

 

Когда скорбишь, когда рыдаешь

В величьи слабости твоей -

Я знаю, как ты проклинаешь,

Как ненавидишь ты людей!

 

В груди, трепещущей любовью,

Вражда бесплодно говорит,

И сердце, обливаясь кровью,

Чужою скорбию болит.

 

Не дикий гнев, не жажда мщенья

В душе скорбящей разлита -

Святое слово всепрощенья

Лепечут слабые уста.

 

Так, помню, истощив напрасно

Всё буйство скорби и страстей,

Смирялась кротко и прекрасно

Вдруг Муза юности моей.

 

Слезой увлажнены ланиты,

Глаза поникнуты к земле,

И свежим тернием увитый

Венец страданья на челе...

 

1855

 

Зеленый Шум

 

Идет–гудет Зеленый Шум*,

Зеленый Шум, весенний шум!

 

Играючи, расходится

Вдруг ветер верховой:

Качнет кусты ольховые,

Поднимет пыль цветочную,

Как облако: все зелено,

И воздух и вода!

 

Идет–гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

 

Скромна моя хозяюшка

Наталья Патрикеевна,

Водой не замутит!

Да с ней беда случилася,

Как лето жил я в Питере...

Сама сказала глупая,

Типун ей на язык!

 

В избе сам друг с обманщицей

Зима нас заперла,

В мои глаза суровые

Глядит — молчит жена.

Молчу... а дума лютая

Покоя не дает:

Убить... так жаль сердечную!

Стерпеть — так силы нет!

А тут зима косматая

Ревет и день и ночь:

«Убей, убей, изменницу!

Злодея изведи!

Не то весь век промаешься,

Ни днем, ни долгой ноченькой

Покоя не найдешь.

В глаза твои бесстыжие

Сосвди наплюют!..»

Под песню–вьюгу зимнюю

Окрепла дума лютая –

Припас я вострый нож...

Да вдруг весна подкралася..

 

Идет–гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум!

 

Как молоком облитые,

Стоят сады вишневые,

Тихохонько шумят;

Пригреты теплым солнышком,

Шумят повеселелые

Сосновые леса.

А рядом новой зеленью

Лепечут песню новую

И липа бледнолистая,

И белая березонька

С зеленою косой!

Шумит тростинка малая,

Шумит высокий клен...

Шумят они по–новому,

По–новому, весеннему...

 

Идет–гудет Зеленый Шум.

Зеленый Шум, весенний шум!

 

Слабеет дума лютая,

Нож валится из рук,

И все мне песня слышится

Одна – и лесу, и лугу:

«Люби, покуда любится,

Терпи, покуда терпится

Прощай, пока прощается,

И – бог тебе судья!»

--

* Так народ называет пробуждение

природы весной. (Прим. Н.А.Некрасова.)

 

1862–1863

 

Землетрясение

 

1

 

Повитый ризою полночного тумана,

Под сладкий говор волн седого океана,

Как путник под напев лесного соловья,

Спит пышный град. Разврата не тая,

Он обнажил поруганное тело,-

Рука страстей над ним отяготела,

И ночи тьма не кроет от очей

Печальных призраков людского заблужденья:

Там сладострастные стоят изображенья,

Нагие прелести вакханок и цирцей.

Что чувствам льстит, а душу унижает,

Там видит взор, и ясно выражает

Картина от очей не скрытой наготы,

Присутствие греха, отсутствие святого,

Господство одного порочного и злого -

  Разврата блеклые цветы...

    Тихо кладбище,

    Мертвых жилище,

    Храм божий тих.

    Мук преступленья,

    Жажды, презренья -

    Говор притих...

    Казни позорной

    Место вдали,

    Заговор черный,

    Страсти земли -

    Ада созданья,

    Помыслы зла,

    Злые желанья,

    Злые дела,

    Тихо, всё тихо,

       Молчит.

 

2

 

Утопая в неге сладкой,

Беззаботно спит старик,

Дерзкий юноша украдкой

В терем девицы проник;

Жадный к деньгам видит злато,

И во сне его рука

Строит гордые палаты,

Исчисляет груз богатый

Кораблей издалека;

Враг людей, друг черной ночи,

Устремя кровавы очи

В даль, с кинжалом, на коне

Ждет добычи терпеливо.

Все  - кто в яве, кто во сне -

Полны суетностью лживой.

И надежды и мечты

Их по-прежнему ласкают,

Ничего не ждут, не знают

Дети зла и суеты.

В море неги сладострастной

Сердце их погребено;

А меж тем земля ужасный

Пир готовит им давно...

 

Так, в глуби ее таится

Пламя дивное, оно

Скоро вспыхнет, задымится,

Чудной силой зажжено.

Скоро будет пир кровавый

На земле и в облаках;

Пышный, гордый, величавый

Превратится город в прах.

Скоро.. вестницею гнева

Всемогущего творца,

Скрыла с неба радость-дева

Прелесть юного лица.

Темно, душно... Встаньте, люди,

Умолите божий гнев,

Оторвите вы от груди

Юных жен и юных дев;

Позабудьте ложе ночи,

Вы, погрязнувшие в зле,

Возведите к небу очи,

Устремите слух к земле.

Страшно в небе, но страшнее

Под землей, там гром гремит,

Там, как в сердце Прометея,

Пламя бурное кипит.

Пробудитесь! но призванью

Вы не внемлете; пора!

Нет, отсрочки наказанью

Бог не даст вам до утра...

 

3

 

Чу! дрожит земли утроба,

Гул несется из травы;

Гром гремит, как в двери гроба

Череп мертвой головы.

Чу! трепещут кровли башен,

Зазывает темный бор.

Разрушителен и страшен

Бурь подземный разговор...

 

4

 

Вновь прогремели сердитые громы,

Эхо глухое далеко летит,

Плещется море, и рушатся домы,

Людям земля приговор говорит.

Слышишь ли, смертный, ты скрежеты ада,

Тяжкие вопли придавленных жертв,

Видишь ли тело погибшего брата?-

Он бездыханен, холоден, мертв.

Слышишь ли грозный ты звон колоколен?

Это не ты их заставил звенеть,

Слабый, унять их ты также не волен,

Покайся! близка твоя смерть...

 

5

 

Нет, ужасным сим явленьем

Человек не устрашен;

Лишь с корыстным сожаленьем

Гибель зданий видит он.

И, рискуя жизнью, страшный,

Будто житель гробовой,

В бой вступает рукопашный

С разъяренною землей:

В сокрушенные палаты

Он стремительно идет

И из них кумир свой, злато,

В поле темное несет...

И везде одна тревога,

Мелкой суетности шум,

И не внемлет гласу бога

Человека гордый ум.

 

6

 

Но грохоты громов подземных сильнее,

А черные тучи на небе мрачнее...

И вот на свободе, как вихорь степной,

Летает, кружится взорвавшийся камень,

Потоками брызжет дробящийся пламень

И в воздухе блещет кровавой зарей;

Оттуда  - свершитель небесного мщенья -

На головы грешных он с шумом летит;

Разгульно пирует везде разрушенье,

Ничтожеству всё предает и мертвит...

 

7

 

И ужас всех обнял. Всё люди забыли,

Дрожащие руки им страх оковал;

С землею прощалися, горько вопили

И мнили: суд бога последний настал.

И мнили: то было паденье вселенной,

И с трепетом ждали паденья ея,

А громы гремели во мгле потаенной,

Валилися зданья, стонала земля...

Отчаялись люди; настал час смириться!

В их души невольно закралась боязнь;

И поняли люди, что это творится

За их преступленья достойная казнь...

 

8

 

И вот перед небом создателя, в страхе,

Упал непокорный народ, и во прахе

Смирилися гордые дети земли:

И те, что доселе, главою надменной

Безумно отвергнувши бога вселенной,

На град наказанье его навлекли;

И те, что в пороках одних утопали,

Забыв и молитвы, и совести глас,

Что буйно, безумно грехом торговали

И бога-творца забывали не раз,-

Пред ним все смирились и песнь о прощеньи

Послали к всесильному богу-царю.

И вот, милосердный, он в знак примиренья

Зажег на лазоревом своде зарю.

Заря загорелась, и тучи пропали,

Рассеялась мрачность и тьма в небесах,

Подземные громы греметь перестали;

От града остался лишь пепел да прах.

Но люди о нем не тужили, в священных

Словах благодарности, чистых, живых,

Молитва лилася из душ обновленных,-

Им не было жалко хором дорогих.

Оделся свод неба пурпуром денницы;

Народ всё молился и в страхе твердил:

«О боже премудрый! Ты благ без границы,

Ты милостью наши грехи победил!..»

 

1839

 

Земляку

 

Бывали дни  - в стране родной

Мы жили вместе, пылки, юны,

Но чисты сердцем и душой.

Судеб карающих перуны,

И Зевсов гром, и гром тревог,

И стрелы зависти коварной,

И стрелы молньи лучезарной

Щадили нас и наш порог.

Всё было тихо; без волнений

Текла цветущая весна,

Душа щитом беспечной лени

Была от бурь заграждена.

И нам казалось  - тяжкий молот

Не раздробит его вовек;

И нам казалось  - пламень, холод

И всё, чем дышит человек,-

Тот щит лишь закалят надежней,

И навсегда он будет нам

Порукой в жизни безмятежной,

Ответом бурям и страстям.

Но затаенный долго пламень

Сильнее вспыхивает вдруг,

Но страшный порох рвет и камень;

Так и тот щит, печальный друг,

Которым грудь мы прикрывали,

Мгновенно страсти разорвали.

Нам стали скучны ручейки,

Долины, холмики, лески -

И всё, чем в доле беззаботной

В деревне счастлив земледел

(Чему б теперь опять охотно

Душой предаться я хотел).

 

Мы на чужбине. Рок забросил

Далеко утлый наш челнок;

Ты скоро сердце обморозил,

Тревоги жизни пренебрег.

Я был несчастней, я пил дольше

Очарованье бытия,

Зато потом и плакал больше

И громче жаловался я.

Так и всегда: чем лучезарней

Сначала дольней жизни путь,

Тем будущность темней, коварней,

Тем глубже западает в грудь

Тоски крушительное семя

В минуты бедствий и утрат;

И разве опыт, рок и время

Его из груди истребят...

Сбылись ли наши ожиданья,

Узнали ль мы то, чем желанья

Палили кровь, томили ум?

Узнали мы тоску, страданья,

Мятеж страстей, волненье дум,

Узнали дружбу  - без участья,

Привет и ласку  - без любви,

Узнали то, что в мире счастья

Не уловить, как ни лови.

Что на пиру воображенья

Нарядом пышным и цветным

Рядили мы, в пылу забвенья,-

То было призрак, было дым.

..........................

Что хладно мучит и терзает,

Ни каплей блага не живя,

То всё младое сердце знает,

То всё мы встретили, живя.

А радость, а надежда славы,

Любви и счастия даров?

Как осенью листы с дубравы,

Исчезло всё среди снегов,

К нам нанесенных вьюгой буйной

Измен крушительных и бед.

Что ж нам осталось в жизни бурной?

Что пронеслось, чего уж нет?

Нет веры в сбыточность мечтаний,

Которым предавались мы.

Есть опыт. Хладные умы

Он отучил от ожиданий,

От обольстительных надежд,

От дружбы женщин и невежд

И вечно ложных упований.

Мы всё забыли, погребли,

Что обольщает чад земли,-

И холод раннего  бесстрастья

Нам скудной стал заменой счастья...

 

1839

 

Зимой играл в картишки...

 

Зимой играл в картишки

В уездном городишке,

А летом жил на воле,

Травил зайчишек груды

И умер пьяный в поле

От водки и простуды.

 

1867

 

Зине (Двести уж дней...)

 

Двести уж дней,

      Двести ночей

   Муки мои продолжаются;

      Ночью и днем

      В сердце твоем

   Стоны мои отзываются,

      Двести уж дней,

      Двести ночей!

   Темные зимние дни,

   Ясные зимние ночи...

Зина! закрой утомленные очи!

   Зина! усни!

 

1876

 

Зине (Ты еще на жизнь имеешь право...)

 

Ты еще на жизнь имеешь право,

Быстро я иду к закату дней.

Я умру – моя померкнет слава,

Не дивись – и не тужи о ней!

 

Знай, дитя: ей долгим, ярким светом

Не гореть на имени моем:

Мне борьба мешала быть поэтом,

Песни мне мешали быть бойцом.

 

Кто, служа великим целям века,

Жизнь свою всецело отдает

На борьбу за брата–человека,

Только тот себя переживет...

 

1876

 

Злой дух

 

Дух нечистый, дух порочный,

Как прокрался ты ко мне?

Для чего ты в час полночный

Здесь, со мной наедине?

Нет в очах твоих привета,

Как на давнем мертвеце,

Лед бесстрастья на лице,

Злобной радостью одетом,-

Только демонский восторг

Смех неистовый исторг

С уст, и он вместо ответа

Мне понятно говорит:

«Сам ты звал, за данью верной

Я пришел!..»

         Так лицемерный

Демон душу сторожит.

Так он вьется, в час паденья,

Над главой во тьме ночей

И вливает яд волненья

В сердце холодом речей.

Чудны, страшны эти речи!

Часто им внимает ум,

И от каждой новой встречи

Больше в сердце мрачных дум.

Дух коварный искушенья

Ими душу окружит

И мятежное сомненье

В чистом сердце поселит.

Всё, что юношу пленяло

Дивным блеском красоты,

Что невольно увлекало

В область мысли и мечты,-

Осмеет он; и под маской

Долгой опытности свет,

Безобразя черной краской

Зла, страданья, горя, бед,

Назовет темницей душной;

И, ребенок простодушный,

Ты погиб, когда его -

Силой духа своего -

      Не отвергнешь!..

 

1839

 

Знаком с Вами будучи лично...

 

Знаком с Вами будучи лично,

Я рад Вам всегда угождать.

Но в старости - вряд ли прилично

В альбомы писать.

 

Ах, младость! Ты - счастье, ты - радость,

С тобой и любовь и стихи!

А старость - ужасная гадость!

Хи-хи!..

 

1857

 

Знахарка

 

Знахарка в нашем живет околотке:

На воду шепчет; на гуще, на водке

 

Да на каких–то гадает травах.

Просто наводит, проклятая, страх!

 

Радостей мало — пророчит всё горе;

Вздумал бы плакать — наплакал бы море,

 

Да — Господь милостив!— русский народ

Плакать не любит, а больше поет.

 

Молвила ведьма горластому парню:

«Эй! угодишь ты на барскую псарню!»

 

И — поглядят — через месяц всего

По лесу парень орет: «го–го–го!»

 

Дяде Степану сказала: «Кичишься

Больно ты сивкой, а сивки лишишься,

 

Либо своей голове пропадать!»

Стали Степана рекрутством пугать:

 

Вывел коня на базар — откупился!

Весь околоток колдунье дивился.

 

«Сем–ка! и я понаведаюсь к ней!—

Думает старый мужик Пантелей:—

 

Что ни предскажет кому: разоренье,

Убыль в семействе, глядишь — исполненье!

 

Черт у ней, что ли, в дрожжах–то сидит?..»

Вот и пришел Пантелей — и стоит,

 

Ждет: у колдуньи была уж девица,

Любо взглянуть — молода, полнолица,

 

Рядом с ней парень — дворовый, кажись,

Знахарка девке: «Ты с ним не вяжись!

 

Будет твоя особливая доля:

Милые слезы — и вечная воля!»

 

Дрогнул дворовый, а ведьма ему:

«Счастью не быть, молодец, твоему.

 

Всё говорить?» — «Говори!» — «Ты зимою

Высечен будешь, дойдешь до запою,

 

Будешь небритый валяться в избе,

Чертики прыгать учнут по тебе,

 

Станут глумиться, тянуть в преисподню:

Ты в пузыречек наловишь их сотню,

 

Станешь его затыкать...» Пантелей

Шапку в охапку — и вон из дверей.

 

«Что же, старик? Погоди — погадаю!»—

Ведьма ему. Пантелей: «Не желаю!

 

Что нам гадать? Малолетков морочь,

Я погожу пока, чертова дочь!

 

Ты нам тогда предскажи нашу долю,

Как от господ отойдем мы на волю!»

 

1860

 

И вот как у нас понимают искусство!...

 

И вот как у нас понимают искусство!

Вот как на жрецов его люди глядят:

Ты тратишь и силы, и душу, и чувства,-

За то тебя именем шута клеймят!

Талант твой считают за ложь и обманы:

Понять его  - выше их сил и ума.

Им нет в нем святыни, для них шарлатаны

И Гаррик, и Кин, и Лекень, и Тальма!

 

1841

 

И на меня, угрюмого, больного...

 

И на меня, угрюмого, больного,

Их добрые почтительные лица

Глядят с таким глубоким сожаленьем,

Что совестно становится. Ничем

Я их любви не заслужил.

 

1855

 

И он их не чуждался в годы оны...

 

... И он их не чуждался в годы оны

И вычитал оттуда, что она

Курит сигары, носит панталоны

И с мужем развелась и влюблена

В какого-то  повесу...

 

1843

 

И скучно, и грустно

 

И скучно, и грустно, и некого в карты надуть

В минуту карманной невзгоды...

Жена?.. но что пользы жену обмануть?

Ведь ей же отдашь на расходы!

Засядешь с друзьями, но счастия нет и следа -

И черви, и пики, и всё так ничтожно.

Ремизиться вечно не стоит труда,

Наверно играть невозможно...

Крепиться?.. Но рано иль поздно обрежешься вдруг,

Забыв увещанья рассудка...

И карты, как взглянешь с холодным вниманьем вокруг,-

Такая пустая и глупая шутка!..

 

1844

 

И так за годом год... Конечно, не совсем...

 

И так за годом год... Конечно, не совсем

Разнообразно... да зато спокойно,

Благонамеренно, благопристойно...

И благоприобретенье меж тем

Расти всё будет... Счастие малюток

Упрочится... Да что ж?.. И кроме шуток,

Чем худо?.. [а? решайся-ка, сестра,

А ежели когда-нибудь хандра

Найдет случайно...]

 

1854

 

Из автобиографии генерал-лейтенанта

 

«Убил ты точно, на веку

Сто сорок два медведя,

Но прочитал ли хоть строку

Ты в жизни, милый Федя?»

 

- «О нет! за множеством хлопот,

Разводов и парадов,

По милости игры, охот,

Балов и маскарадов,

Я книги в руки не бирал,

Но близок с просвещеньем:

Я очень долго управлял

Учебным учрежденьем.

В те времена всего важней

Порядок был - до книг ли?-

Мы брили молодых людей

И как баранов стригли!

 

Зато студент не бунтовал,

Хоть был с осанкой хватской,

Тогда закон не разбирал -

Военный или статский;

Дабы соединить с умом

Проворство и сноровку,

Пофилософствуй, а потом

Иди на маршировку!..

 

Случилось также мне попасть

В начальники цензуры,

Конечно, не затем, чтоб красть,-

Что взять с литературы?-

А так, порядок водворить...

Довольно было писку;

Умел я разом сократить

Журнальную подписку.

Пятнадцать цензоров сменил

(Все были либералы),

Лицеям, школам воспретил

Выписывать журналы.

 

«Не успокоюсь, не поправ

Писателей свирепость!

Узнайте мой ужасный нрав,

И мощь мою - и крепость!» -

 

Я восклицал. Я их застиг,

Как ураган в пустыне,

И гибли, гибли сотни книг,

Как мухи в керосине!

Мать не встречала прописей

Для дочери-девчонки,

И лопнули в пятнадцать дней

Все книжные лавчонки!..

 

Потом, когда обширный край

Мне вверили по праву,

Девиз «Блюди - и усмиряй!»

Я оправдал на славу...

..............

 

Между январем и мартом 1863

 

Из водевиля Утро в редакции

 

1

 

Чуть проснешься, нет отбоя

От задорливых писак,

Не дают тебе покоя,

Жгут сигары и табак,

Предлагают нам услуги,

Повестцу вам принесут

И, как будто на досуге,

С жаром вам ее прочтут.

Тот пучок стихотворений

Вам изволит предлагать,-

Сам не знает ударений,

А ударился писать.

Тот свою дрянную сказку

Подает в десятый раз:

«Я поправил тут завязку,

Стал короче мой рассказ».

Тот с безграмотной статьею

Силой ломится к вам в дверь:

«Извините  - беспокою,

Но последний раз теперь».

Тот придет с пиесой дикой:

«Прочитать я вас прошу,

Человек-де вы великой,

Вашим мненьем дорожу» -

И начнется искушенье...

И пойдет тут кутерьма.

Просто сущее мученье,

Ходишь точно без ума.

Тут клянешь литературу,

Проклинаешь сам себя;

В лапах держишь корректуру,

А держать ее нельзя.

А тут смотришь  - вдруг газеты

Новый номер принесут,

В нем тебя сживают с света,

По карману больно бьют...

А тут смотришь  - гневный фактор

Впопыхах к тебе бежит:

«Господин, дескать, редактор,

Типография стоит!»

Как-нибудь гостей проводишь,

Над статьей начнешь корпеть,

Что попало производишь,

Только б к сроку подоспеть!

Вдруг... о, страх! толпою гости,

Как враги, нахлынут вновь.

От досады ноют кости,

Приливает к сердцу кровь.

День проходит, день потерян...

Заглянуть беда вперед;

На другой день  - будь уверен -

То же самое пойдет!

 

2

 

Как скучны эти господа!

Жить не дают совсем в покое.

Придут и сядут без стыда,

Болтают битый час пустое,

А ты тут думай: вот беда!

Я не один, и нас не двое.

 

3

 

А завтра публика что скажет?

Она меня же обвинит!

Кто правоту мою докажет?

Кто ей всё дело объяснит?

Кто скажет ей, что на рассвете

Я встал, забыв и сон и лень,

И что на нашем белом свете

Мне ежедневно  - черный день?

 

1841

 

Из поэмы Без роду, без племени

 

Имени и роду

Богу не скажу.

Надо - воеводу

Словом ублажу.

 

«Кто ты?» - «Я-то? Житель!»

Опустил кулак:

«Кто ты?» - «Сочинитель!

Подлинно что так».

 

Меткое, как пуля,

Слово под конец:

«Кто ты?» - «Бородуля!»,-

Прыснул! «Молодец!»

 

Я - давай бог ноги...

«С богом! Ничего!

Наберем в остроге

Помнящих родство».

 

Третий год на воле,

Третий год в пути.

Сбился в снежном поле -

Некуда идти!

 

Ночи дольше-дольше,

Незаметно дней!

Снегу больше-больше,

Не видать людей,

 

Степью рыщут волки,

С голоду легки,

Стонут, как на Волге

Летом бурлаки.

 

Весна 1877

 

Из поэмы Мать

 

1

 

 

В насмешливом и дерзком нашем веке

Великое, святое слово: «мать»

Не пробуждает чувства в человеке.

Но я привык обычай презирать.

Я не боюсь насмешливости модной.

Такую музу мне дала судьба:

Она поет по прихоти свободной

Или молчит, как гордая раба,

Я много лет среди трудов и лени

С постыдным малодушьем убегал

Пленительной, многострадальной тени,

Для памяти священной... Час настал!..

 

Мир любит блеск, гремушки и литавры,

Удел толпы - не узнавать друзей,

Она несет хвалы, венцы и лавры

Лишь тем, чей бич хлестал ее больней;

Венец, толпой немыслящею свитый,

Ожжет чело страдалицы забытой -

Я не ищу ей позднего венца.

Но я хочу, чтоб свет души высокой

Сиял для вас средь полночи глубокой,

Подобно ей несчастные сердца!..

 

Быть может, я преступно поступаю,

Тревожа сон твой, мать моя? прости!

Но я всю жизнь за женщину страдаю.

К свободе ей заказаны пути;

Позорный плен, весь ужас женской доли,

Ей для борьбы оставил мало сил,

Но ты ей дашь урок железной воли...

Благослови, родная: час пробил!

В груди кипят рыдающие звуки,

Пора, пора им вверить мысль мою!

Твою любовь, твои святые муки,

Твою борьбу - подвижница, пою!..

 

2

 

 

Я отроком покинул отчий дом.

(За славой я в столицу торопился.)

В шестнадцать лет я жил своим трудом

И между тем урывками учился.

Лет двадцати, с усталой головой,

Ни жив, ни мертв (я голодал подолгу),

Но горделив - приехал я домой.

Я посетил деревню, нивы, Волгу -

 

Всё те же вы - и нивы, и народ...

И та же всё - река моя родная...

Заметил я новинку: пароход!

Но лишь на миг мелькнула жизнь живая.

Кипела ты - зубчатым колесом

Прорытая - дорога водяная,

А берега дремали кротким сном.

Дремало всё: расшивы, коноводки,

Дремал бурлак на дне завозной лодки,

Проснется он - и Волга оживет!

Я дождался тягучих мерных звуков...

Приду ль сюда еще послушать внуков,

Где слышу вас, отцы и сыновья!

Уж не на то ль дана мне жизнь моя?

 

Охвачен вдруг дремотою и ленью,

В полдневный зной вошел я в старый сад;

В нем семь ключей сверкают и гремят.

Внимая их порывистому пенью,

Вершины лип таинственно шумят.

Я их люблю: под их зеленой сенью,

Тиха, как ночь, и легкая, как тень,

Ты, мать моя, бродила каждый день.

 

У той плиты, где ты лежишь, родная,

Припомнил я, волнуясь и мечтая,

Что мог еще увидеться с тобой,

И опоздал! И жизни трудовой

Я предан был, и страсти, и невзгодам,

Захлеснут был я невскою волной...

Я рад, что ты не под семейным сводом

Погребена - там душно, солнца нет;

Не будет там лежать и твой поэт...

..................................

..................................

..................................

..................................

И наконец вошел я в старый дом,

В нем новый пол, и новые порядки;

Но мало я заботился о том.

Я разобрал, хранимые отцом,

Твоих работ, твоих бумаг остатки

И над одним задумался письмом.

Оно с гербом, оно с бордюром узким,

Исписан лист то польским, то французским

Порывистым и страстным языком.

 

Припоминал я что-то долго, смутно:

Уж не его ль, вздыхая поминутно,

Читала ты в младенчестве моем

Одна, в саду, не зная ни о чем,

Я в нем тогда источник горя видел

Моей родной,- я сжечь его был рад,

И я теперь его возненавидел.

Глухая ночь! Иду поспешно в сад...

Ищу ее, обнять желаю страстно...

Где ты? Прими сыновний мой привет!

Но вторит мне лишь эхо безучастно...

Я зарыдал; увы! ее уж нет!

 

Луна взошла и сад осеребрила,

Под сводом лип недвижно я стоял,

Которых сень родная так любила.

Я ждал ее - и не напрасно ждал...

Она идет; то медленны, то скоры

Ее шаги, письмо в ее руке...

Она идет...Внимательные взоры

По нем скользят в тревоге и тоске.

«Ты вновь со мной!- невольно восклицаю.-

Ты вновь со мной...» Кружится голова...

Чу, тихий плач, чу, шепот! Я внимаю -

Слова письма - знакомые слова!

 

3.

 

Письмо

 

 

Варшава, 1824 год

 

Какую ночь я нынче провела!

О, дочь моя! что сделала ты с нами?

Кому, кому  судьбу ты отдала?

Какой стране родную предпочла?

Приснилось мне: затравленная псами,

Занесена ты русскими снегами.

 

Была зима, была глухая ночь,

Пылал костер, зажженный дикарями,

И у костра с закрытыми глазами

Лежала ты, моя родная дочь!

 

Дремучий лес, чернея полукругом,

Ревел как зверь... ночь долгая была,

Стонала ты, как стонет раб за плугом,

И наконец застыла - умерла!..

 

О, сколько снов... о, сколько мыслей черных!

Я знаю, бог карает непокорных,

Я верю снам и плачу, как дитя...

Позор! позор! мы басня всей Варшавы.

Ты, чьей руки М.М. искал, как славы,

В кого N.N. влюбился не шутя,

Ты увлеклась армейским офицером,

Ты увлеклась красивым дикарем!

Не спорю, он приличен по манерам,

Природный ум я замечала в нем.

Но нрав его, привычки, воспитанье...

Умеет ли он имя подписать?

Прости! Кипит в груди негодованье -

Я не могу, я не должна молчать!

...............................

Твоей красе (сурова там природа)

Уж никогда вполне не расцвести;

Твоей косы не станет на полгода,

Там свой девиз: «любить и бить»... прости.

...............................................

Какая жизнь! Полотна, тальки, куры

С несчастных баб; соседи - дикари,

А жены их безграмотные дуры...

Сегодня пир... псари, псари, псари!

Пой, дочь моя! средь самого разгара

Твоих рулад, не выдержав удара,

Валится раб... Засмейся! всем смешно...

.........................................

.........................................

В последний раз, как мать тебя целую -

Я поощрять беглянку не должна;

Решай сама, бери судьбу любую:

Вернись в семью, будь родине верна -

Или, отцом навеки проклятая

И навсегда потерянная мной,

Останься там отступницею края

И москаля презренною рабой.

.............................

 

Очнулся я. Ключи немолчные гремели,

И птички ранние на старых липах пели.

В руке моей письмо... но нет моей родной!

Смятенный, я поник уныло головой.

Природа чутким сном была еще объята;

Луна глядела в пруд; на стебле роковом

Стояли лопухи недвижно над прудом.

Так узники глядят из окон каземата

.................................

.................................

.................................

.................................

 

Я книги перебрал, которые с собой

Родная привезла когда-то издалека

Заметки на полях случайные читал:

В них жил пытливый ум, вникающий глубоко.

И снова плакал я, и думал над письмом,

И вновь его прочел внимательно сначала,

И кроткая душа, терзаемая в нем,

Впервые предо мной в красе своей предстала...

И неразлучною осталась ты с тех пор,

О мать-страдалица! с своим печальным сыном,

Тебя, твоих следов искал повсюду взор,

Досуг мой предан был прошедшего картинам.

 

Та бледная рука, ласкавшая меня,

Когда у догоравшего огня

В младенчестве я сиживал с тобою,

Мне в сумерки мерещилась порою,

И голос твой мне слышался впотьмах,

Исполненный мелодии и ласки,

Которым ты мне сказывала сказки

О рыцарях, монахах, королях.

 

Потом, когда читал я Данта и Шекспира,

Казалось, я встречал знакомые черты:

То образы из их живого мира

В моем уме напечатлела ты.

И стал я понимать, где мысль твоя блуждала,

Где ты душой, страдалица, жила,

Когда кругом насилье ликовало,

И стая псов на псарне завывала,

И вьюга в окна била и мела...

.................................

.................................

.................................

.................................

 

Незримой лестницей с недавних юных дней

Я к детству нисходил, ту жизнь припоминая,

Когда еще была ты нянею моей

И ангелом-хранителем, родная.

 

В ином краю, не менее несчастном

Но менее суровом рождена,

На севере угрюмом и ненастном

В осьмнадцать лет уж ты была одна.

Тот разлюбил, кому судьбу вручила,

С кем в чуждый край доверчиво пошла,-

Уж он не твой, но ты не разлюбила,

Ты разлюбить до гроба не могла...

.................................

.................................

.................................

.................................

.................................

.................................

.................................

.................................

 

Ты на письмо молчаньем отвечала,

Своим путем бесстрашно ты пошла.

.................................

.................................

 

Гремел рояль, и голос твой печальный

Звучал, как вопль души многострадальной,

Но ты была ровна и весела:

«Несчастна я, терзаемая другом,

Но пред тобой, о женщина раба!

Перед рабом, согнувшимся над плугом,

Моя судьба - завидная судьба!

Несчастна ты, о родина! я знаю:

Весь край в плену, весь трепетом объят,

Но край, где я люблю и умираю,

Несчастнее, несчастнее стократ!»

Хаос! мечусь в беспамятстве, в бреду!

Хаос! едва мерцает ум поэта,

Но юности священного обета

Не совершив, в могилу не сойду!

Поймут иль нет, но будет песня спета.

 

Я опоздал! я медленно и ровно

Заветный труд не в силах совершить,

Но я дерзну в картине малословной

Твою судьбу, родная, совместить.

 

И я смогу!.. Поможет мне искусство,

Поможет смерть - я скоро нужен ей!..

Мала слеза - но в ней избыток чувства...

Что океан безбрежный перед ней!..

.................................

 

Так двадцать лет подвижничества цепи

Влачила ты, пока твой час пробил.

И не вотще среди безводной степи

Струился ключ - он жаждущих поил.

И не вотще любовь твоя сияла:

Как в небесах ни много черных туч,

Но если ночь сдаваться утру стала,

Всё ж наконец проглянет солнца луч!

 

И вспыхнул день! Он твой: ты победила!

У ног твоих - детей твоих отец,

Семья давно вины твои простила,

Лобзает раб терновый твой венец...

Но... двадцать лет!.. Как сладко, умирая,

Вздохнула ты... как тихо умерла!

О, сколько сил явила ты, родная!

Каким путем к победе ты пришла!..

 

Душа твоя - она горит алмазом,

Раздробленным на тысячи крупиц

В величьи дел, неуловимых глазом.

Я понял их - я пал пред ними ниц,

Я их пою (даруй мне силы, небо!..).

Обречена на скромную борьбу,

Ты не могла голодному дать хлеба,

Ты не могла свободы дать рабу.

 

Но лишний раз не сжало чувство страха

Его души - ты то дала рабам,-

Но лишний раз из трепета и праха

Он поднял взор бодрее к небесам...

Быть может, дар беднее капли в море,

Но двадцать лет! Но тысячам сердец,

Чей идеал - убавленное горе,

Границы зла открыты наконец!

 

Твой властелин - наследственные нравы

То покидал, то бурно проявлял,

Но если он в безумные забавы

В недобрый час детей не посвящал,

Но если он разнузданной свободы

До роковой черты не доводил,-

На страже ты над ним стояла годы,

Покуда мрак в душе его царил...

 

И если я легко стряхнул с годами,

С души моей тлетворные следы

Поправшей всё разумное ногами,

Гордившейся невежеством среды,

И если я наполнил жизнь борьбою

За идеал добра и красоты,

И носит песнь, слагаемая мною,

Живой любви глубокие черты -

О мать моя, подвигнут я тобою!

Во мне спасла живую душу ты!

 

И счастлив я! уж ты ушла из мира,

Но будешь жить ты в памяти людской,

Пока в ней жить моя способна лира.

Пройдут года - поклонник верный мой

Ей посвятит досуг уединенный,

Прочтет рассказ и о твоей судьбе;

И, посетив поэта прах забвенный,

Вздохнув о нем, вздохнет и о тебе.

 

1877

 

Из рецензии на Пять стихотворений Н. ...

 

У нее, как у страдальца,

Неприятный желтый цвет;

Шириной она в два пальца,

В ней на палец толку нет.

При журнале на узоре,

Может быть, читатель мой,

Вы видали инфузорий -

Вот портрет ее живой!

По формату, по сюжету

Неописанно мала,

Странно, как, на диво свету,

В свет в наш век она зашла!

Всех возможных предприятий

Удивительней она:

Для нуждающихся братий,

Говорят, сотворена.

За усердье честь и слава

И еще бы кое-что,-

Но, нам кажется , в ней, право,

Не нуждается никто!

Видно, ей погибнуть вмале

Жребий горький предстоит.

Вот, послушайте, в начале

Что наш автор говорит:

«Доселе я не торговал

Небесным даром вдохновенья,

Ни дум, ни чувств не продавал,

Не продавал воображенья.

Зачем теперь я изменил

Обет души, обет смиренный,

Перо печатью заменил

И в торг пускаюся презренный?»

 

>

 

В самом деле, для чего вы

Изменили свой обет?

Сами ж вы, держась основы,

Говорите, наш поэт:

 

«Кто для земных, для мелких нужд

Продаст небесный дар за злато,

Корыстолюбия не чужд,

Готов платить святою платой

За хлеб, за деньги на вино,-

Ужель в душе его презренной

Есть чувство светлое одно,

Ужель певец он вдохновенный?»

 

>

 

Но пора беседе нашей

Положить конец давно,

А то больше книге вашей

Выйдет взгляд наш неравно.

В заключенье допустите

Вам совет полезный дать:

Строже впредь обет храните -

Грех обеты нарушать!

 

1842

 

Извозчик

 

1

 

Парень был Ванюха ражий,

Рослый человек, –

Не поддайся силе вражей,

Жил бы долгий век.

Полусонный по природе,

Знай зевал в кулак

И название в народе

Получил: вахлак!

Правда, с ним случилось диво,

Как в Грязной стоял:

Ел он мало и лениво,

По ночам не спал...

Всё глядит, бывало в оба

В супротивный дом:

Там жила его зазноба –

Кралечка лицом!

Под ворота словно птичка

Вылетит с гнезда,

Белоручка, белоличка...

Жаль одно: горда!

Прокатив ее, учтиво

Он ей раз сказал:

«Вишь, ты больно тороплива», –

И за ручку взял...

Рассердилась: «Не позволю!

Полно – не замай!

Прежде выкупись на волю,

Да потом хватай!»

Поглядел за нею Ваня,

Головой тряхнул:

«Не про нас ты, – молвил, – Таня», –

И рукой махнул...

Скоро лето наступило,

С барыней своей

Таня в Тулу укатила.

Ванька стал умней:

Он по прежнему порядку

Полюбил чаек,

Наблюдал свою лошадку,

Добывал оброк,

Пил умеренно горелку,

Знал копейке вес,

Да какую же проделку

Сочинил с ним бес!..

 

        2

 

Раз купец ему попался

Из родимых мест;

Ванька с ним с утра катался

До вечерних звезд.

А потом наелся плотно,

Обрядил коня

И улегся беззаботно

До другого дня...

Спит и слышит стук в ворота.

Чу! шумят, встают...

Не пожар ли? вот забота!

Чу! к нему идут.

Он вскочил, как заяц сгонный

Видит: с фонарем

Перед ним хозяин сонный

С седоком–купцом.

«Санки где твои, детина?

Покажи ступай!» –

Говорит ему купчина –

И ведет в сарай...

Помутился ум у Вани,

Он как лист дрожал...

Поглядел купчина в сани

И, крестясь, сказал:

«Слава богу! слава богу!

Цел мешок–то мой!

Не взыщите за тревогу –

Капитал большой.

Понимаете, с походом

Будет тысяч пять...»

И купец перед народом

Деньги стал считать...

И пока рубли звенели,

Поднялся весь дом –

Ваньки сонные глядели,

Оступя кругом.

«Цело всё!» – сказал купчина,

Парня подозвал:

«Вот на чай тебе полтина!

Благо ты не знал:

Серебро–то не бумажки,

Нет приметы, брат;

Мне ходить бы без рубашки,

Ты бы стал богат, –

Да господь–то справедливый

Попугал шутя...»

И ушел купец счастливый,

Под мешком кряхтя...

Над разиней поглумились

И опять легли,

А как утром пробудились

И в сарай пришли,

Глядь – и обмерли с испугу...

Ни гу–гу – молчат;

Показали вверх друг другу

И пошли назад...

Прибежал хозяин бледный,

Вся сошлась семья:

«Что такое?..» Ванька бедный –

Бог ему судья!–

Совладать с лукавым бесом,

Видно, не сумел:

Над санями под навесом

На вожжах висел!

А ведь был детина ражий,

Рослый человек, –

Не поддайся силе вражей,

Жил бы долгий век...

 

Весна 1855

 

Изгнанник

 

Еще младенцу в колыбели

Мечты мне тихо песни пели,

И с ними свыклася душа,

Они, чудесной жизни полны,

Ко мне нахлынули как волны,

Напевом слух обворожа.

Вскипело сердце дивным даром,

Заклокотал огонь в груди,

И дух, согретый чистым жаром,

Преград не ведал на пути.

Отозвались желанья воле;

Однажды ею подыша,

В мир, мне неведомый дотоле,

Рванулась пылкая душа.

Отважно я взглянул, сын праха,

В широкий, радужный эфир;

Сроднилось сердце с ним без страха,

И разлюбил я дольний мир.

И долго там, в стране лазурной,

Его чуждаясь, пробыл я

И счастье пил из полной урны

Полуземного бытия.

Мое сродство с подлунным миром,

Казалось, рушилось навек;

Я, горним дышащий эфиром,

Был больше дух, чем человек...

Но пробил час - мечты как тени

Исчезли вдруг в туманной мгле,

И после сладких сновидений

Я очутился на земле.

Тогда рука судьбы жестоко

Меня к земному пригнела,

Оковы врезались глубоко,

А жизнь за муками пришла.

Печально было пробужденье,

Я молча слезы проливал,

И вот, посланник провиденья,

Незримый голос мне сказал:

«Ты осужден печать изгнанья

Носить до гроба на челе,

Ты осужден ценой страданья

Купить в стране очарованья

Рай, недоступный на земле.

В тюрьме, за крепкими замками,

Бледнеет мысль, хладеет ум,

Но ты железными цепями

Окуй волненье мрачных дум;

Не доверяй души сомненью,

За горе жизни не кляни,

Молись святому провиденью

И веру в господа храни.

Над ложем слез, как вестник славы,

Взойдет предсмертная заря,

И воспаришь ты величаво

В обитель горнего царя,

В свою небесную отчизну...»

Умолк. И ожил я душой,

И заглушили укоризну

Слова надежды золотой...

 

И с той поры, изгнанник бедный,

Одной надеждой я живу,

Прошедшей жизни очерк бледный

Со мной во сне и наяву.

Порой, знакомый голос слыша,

Я от восторга трепещу,

Хочу лететь, подняться выше,

Но цепь звенит мне: «Не пущу!»

И я припомню, что в оковы

Меня от неба низвели,

Но проклинать в тоске суровой

Не смею жизни и земли.

И жизнь ли - цепь скорбей, страданий,

В которой каждое звено

Полно язвительных мечтаний

И ядом слез отравлено?

Наш мир - он место дикой брани,

Где каждый бьется сам с собой:

Кто - веры сын - с крестом во длани,

Кто в сердце с адскою мечтой.

Земля - широкая могила,

Где спор за место каждый час,

Пока всевластной смерти сила

Усопшим поровну не даст.

 

Я похоронен в сей могиле,

Изгнанник родины моей,

Перегорел мой дух в горниле

Земных желаний и страстей.

Но я к страданьям приучился,

Всегда готовый встретить смерть,

Не жить здесь в мире я родился,

Нет, я родился умереть...

Счастливцу прежде без границы,

Теперь отрадно мне страдать,

Полами жесткой власяницы

Несчастий пот с чела стирать.

Я утешительного слова

В изгнаньи жизни не забыл,

Я видел небо без покрова,

Награды горние вкусил;

И что страданья перед ними!

Навек себя им отдаю,

Когда я благами земными

Куплю на небе жизнь мою

И, не смутясь житейской битвой,

Окончу доблестно свой век.

С надеждой, верой и молитвой

Чего не может человек??..

 

1839

 

Истинная мудрость

 

Не всё постигнул ум надменный,

Не всё светло для мудреца,

Есть много таин во вселенной,

Ключи которых у творца.

От жажды знанья плод не сладок,

О, не кичись, средь гордых дум,

Толпой бессмысленных догадок,

Мудрец! пред богом прах твой ум;

Твои открытия случайны.

Тебе поверил ли эфир

Свои божественные тайны,

Свою судьбу сказал ли мир?

Дала ли жизнь тебе способность

Постичь хоть самого себя,

Ясна ль очам твоим загробность,

Дно моря светло ль для тебя?

Понятны ль дивные явленья

В природе неба и земли,

Пути планет, миров движенья,

Буран, что топит корабли,

Утроба гор, что родит злато

Иль мещет пламень и пожар?

Всезнанья жаждою богатый,

Ты угадал ли тайну чар,

Во сне тебе дающих крылья?

В себе ты понял ли, скажи,

Боренье силы и бессилья,

Ничтожность тела, мощь души?

А своенравная судьбина,

С которой бедственна борьба,

Что ... ....... ...

... ... ... ... . .

Играем гением и шутом,

Смиряет битвы, рушит мир,

В невежде, гордостью надутом,

Земным умам дает кумир;

Не внемлет воплей, просьб и плача,

Когда сурова и гневна,

Которой нет щедрей, богаче,

Когда раздобрится она, -

Покровы тайны, хоть украдком,

С нее ты сорвал ли, мудрец?

Не верим мы твоим догадкам:

Ты жалкий скептик, ты не жрец.

Земным умом измерить бога,

Постигнуть тайны бытия,-

Нет, это дерзко, это много,

Нет, это доля не твоя!

Благоговеть пред мистицизмом

И был и есть удел людей,

На что ж преступным скептицизмом

Мрачишь ты блеск души своей?

Зачем запретные познанья

Тебе, рабу земных оков?

Иль то для славы, для названья

... ...  ... гения веков?

Отринь губящий дух гордыни,

Не льстись надеждой ни на миг,

Что глас твой будет не в пустыне,

Когда ты скажешь: «Всё постиг!»

Страшись снискать людей презренье,

Небесной кары не накличь;

Нет славы в дерзком покушеньи

Непостижимое постичь!

Не стыд  - сознание бессилья

Пред тем, что выше сил души.

Оставь же тщетные усилья;

Не жди, не мучься, не греши!

С мольбой возьмись за труд по силе,

Путь к знаньям верой освети

И с этим факелом к могиле -

Всего отгадчице  - гряди.

Мужайся там, где слез пучина,

Люби добро, как мать птенца,

И разлюби родного сына

За отступленье от творца;

Будь бед своих сторонний зритель,

Чужих  - чувствительный отец;

Всего великого ревнитель,

Всего ничтожного беглец;

Тип в совершенстве человека

В себе одном осуществи,

Собою тварь, на диво века,

Творца достойную яви.

Вот в этом мудрость, в этом слава,

Твой долг, твой подвиг на земле!

Таким, не мудрствуя лукаво,

Явись, с смиреньем на челе.

И вознесешься ты высоко,

Блистая славою прямой -

Как это огненное око,

Что смотрит днем на мир земной.

 

1839

 

К ней!!!!!

 

Гляжу с тоской на розы я и тернии

И думой мчусь на край миров:

Моя душа в Саратовской губернии,

У светлых волжских берегов.

Я близ нее! О рай, о наслажденье!

Как на мечтах я скоро прискакал!

Бывало, я имел туда хождение

И словно конь почтовый уставал.

Страдал тогда кровавыми мозолями...

Теперь ношусь крылатою мечтой -

В эфире  - там  - близ ней  - над антресолями,-

И вот тайком влетел в ее покой!

Вот, вот она, души моей пиитика!

Сидит печальна и бледна.

В ее словах, в движениях политика,

А на челе  - тоска по мне видна.

В ее руках цепочка с закорючками,

Она от скуки ей шалит;

Любуюсь я торжественными ручками,

Приятен мне их белоснежный вид.

Но вот она, пленительная узница,

Слезу отерла рукавом...

О, что со мной? Душа моя, как кузница,

Горит мучительным огнем!

«Не надо мне ни графов, ни полковников,-

Так говорит, - останусь век вдовой,

Когда не ты, божественный Грибовников!

Супруг мой будешь роковой!»

Запрыгал я тогда от умиления,

И в пятки вдруг душа моя ушла,

И перед ней повергся на колени я,

И речь из уст, как млеко, потекла!..

«Ты ль это, - ты ль?.. Ивана ли Иваныча

Зрю пред собой!.. Какой ты путь свершил?» -

Так изрекла. «От Дона и от Маныча,

С концов миров к тебе б я поспешил,

Не устрашась ни верстами, ни милями!

Я для тебя всем жертвовать готов!

Но я не шел пешком, меж простофилями,

Я прилетел», - сказал я в кратце слов...

Тут обнялись мы сладостно и пламенно;

Ее чело стократ я лобызал!

О, в этот час растаял бы и каменный:

Стихами ей экспромтец я сказал!

Она меня попотчевала дулями,

Я стал жевать... Но ах!.. Я пробужден!..

Где я?.. один!.. лишь мечт моих ходулями

Был к ней я занесен!..

 

1840

 

Кабинет восковых фигур

 

Из Вены, в человеческий рост,

Содержащий более 125 частию вращающихся фигур

Или автоматов, групп и изображений

Предметов исторических и мифологических,

Из коих многие целые из воску.

Каждый день с 4 до 9 часов пополудни

Показываются публике

При великолепном освещении

 

Кто не учился в детстве в школах,

Историй мира не читал,

Кто исторических героев

В натуре видеть не желал,

И кто в часы уединенья,

В часы вечерней тишины

Не рисовал воображеньем

Картин геройской старины?

Чтоб оживить свои идеи,

О чем мечтала старина,

Так вы идите в галерею,

Идите в дом Осоргина.

Там всё, что умерло и сгнило,

Мы оживили навсегда.

Оно и дешево и мило:

Ей-ей, смотрите, господа!

Чем вам по Невскому слоняться,

Морозить уши и носы,

Идите с прошлым повидаться,

Смотреть истлевшие красы.

Там целый ряд былых деяний

Людей умерших и живых

Предстанет в пышных одеяньях

В лице героев восковых.

Вы их с вниманьем рассмотрите,-

Довольны будете собой,

Притом художнику дадите

За труд награду с похвалой.

Взойдете  - прямо перед вами

Стоит задумавшись один,

Тальма, прославленный людями,

Французской сцены исполин.

Его французы все любили,

Он их героев представлял;

Как мы их лица оживили,

Так он их страсти оживлял.

Иван Иваныч Штейнигер-с

С саженной бородою,

Он был в немецком городе-с

Когда-то головою.

А вот Вильгельм Васильевич

Тель, парень молодой;

Он славно дрался с немцами

За город свой родной.

Он  - штука не последняя -

В историю попал,

Хоть в жизнь свою истории

Ни разу не читал.

А жил-то он в Швейцарии

В то время, когда там

Жил Геслер, злой правитель их,

Всех щелкал по ушам.

Там этому-то Геслеру

Тель как-то нагрубил.

У Теля сын был маленький,

Отец его любил.

Ну, Геслер и велел ему,

Чтоб в сына он стрелял

И яблоко с главы его

Стрелой своею снял.

С тоскою Тель прицелился,

Вдруг воздух завизжал,

Все вскрикнули от радости -

Он в яблоко попал.

Всё это здесь представлено,

Всяк сделан как живой:

Сам Геслер, Тель, жена его,

И сын, и тесть седой -

Картина интересная.

Да что тут толковать,

Придите, так увидите -

Мы рады показать.

Вот лорд Кохрен, британец храбрый,

Одет в пурпуровый мундир;

И с ним Миаули отважный,

Известный греков командир.

И предводитель фильелинов,

Искавший счастия людей

И храбро дравшихся за греков

Для славы собственной своей;

Фабвье, полковник знаменитый,

Порядку греков он учил,

От императора французов

Он крест французский получил.

Встречался с турками он редко,

Да больно турок не любил,

Хотя и редко, да уж метко

При каждой встрече колотил.

К ним турка смуглого с посланьем

Паша египетский прислал,

Тот турок, полн негодованья,

Вождям посланье отдавал.

А здесь рожденный для короны,

Еще в младенческих летах,

Представлен сын Наполеона

У юной мамки на руках.

С дитяти глаз она не сводит,

Его лелеет, веселит,

С ним на руках весь день проводит,

Всю ночь у ног его сидит.

Смотрите больше на ребенка:

Печать несчастия на нем,

Рейштадтским герцогом он умер,

Родился римским королем.

А здесь царевна молодая

Во всей красе, во цвете лет,

С тоскою взоры устремляет

В последний раз на божий свет.

Пред нею, преклонив колена,

Стоит Мельвиль, седой старик,

Товарищ гибельного плена,

Главою грустною поник.

Вокруг, в тревожном ожиданьи,

С слезами фрельны на глазах

Сидят, прощаясь до свиданья

В блаженной жизни, в небесах.

Вот графы Кентский и Шревсбури,

И мрачен их печальный взор,

Они несут, как тучи бурю,

Царевне грозный приговор.

Еще вблизи от эшафота,

С улыбкой зверства на устах,

Стоит отверженец народа,

Палач с секирою в руках.

При первом взгляде на картину

Все фибры сердца задрожат,

Ведь это страшная кончина

Несчастной Марии Стюарт!!!

Ах, вот еще про этого,

Совсем было забыл,

Когда взойдете в двери вы,

Тут немец прежде был,

Сидит он, как оглянетесь,

Весь в черном, небольшой,

Так вы ему не кланяйтесь,

Он мертвый, восковой.

Знать, это Шульт, хозяин сам,

Сначала думал я,

Да что-то больно пристально

Он смотрит на меня.

Тут я и образумился -

Знать, это не живой,

Взглянул тотчас же в книжечку:

Ах точно, восковой.

Он Пальмом прозывается,

В Нюрнберге прежде жил,

Да книжечку какую-то

Про немцев сочинил.

Книжонка-то пустячная,

Да франков он ругал,

Так автора несчастного

Француз и расстрелял. -

А вот, пленительна как счастье,

Стройна как дикая сосна,

Царица неги, сладострастья

Сидит, детьми окружена.

Она бела, как снег ваш хладный,

Как ваши зори, румяна,

Как летний вечер ваш отрадна,

Как цвет полуденный, нежна.

Кто молод, в ком бушуют страсти,

Кто их не в силах победить,

Кто любит негу сладострастья,

Кто может пламенно любить,-

Вы не ходите в галерею,

Не пробуждайте сердца сон,

Не оживить вам Галатею,

Как оживил Пигмалион.

Венера сердцем овладеет,

Все чувства страсти пробудит,

Она и старость разогреет,

А юность? - в прах испепелит.

А здесь две старушоночки

Танцуют менуэт.

Величиной с котеночка,

А 70 лишь лет,

И рожицы умильные,

Улыбка на устах,

Старушки щепетильные,

Смешны ну так, что страх!

Ну вот и Кант, философ славный,

А вот и Лютер, Меланхтон,

Вольтер, писатель презабавный,

Сатирик злой и атеист.

А здесь сидит его патрон,

Великий Фридрих, бич австрийцев,

Король, писатель и артист.

О вы, седые дипломаты,

О вы, читатели газет,

Есть и для вас в моей палате

Презанимательный предмет.

Сюда, сюда, Кузьма Петрович,

Сюда, сюда, почтенный Шпак,

Взойдите прямо и смотрите,

Немного вправо, точно так:

Преинтересная картина -

Пред вами рядышком стоят

И черноокая Христина,

И черноусый Фердинанд. -

Хотите видеть в отдаленьи

От пулей, ядер и огня

Картину грозного сраженья

И смерть французского вождя,-

Смотрите: бледный, помертвелый,

На трупе бранного коня

Лежит Моран, беспечно смелый,

Средь грозной битвы и огня.

Он был убит под Люнебургом,

Который храбро защищал,

И эту сцену в Петербурге

Теперь кто б видеть не желал?

Смотрите ж, вот она: всё мрачно,

Вождя любимого всем жаль,

На лицах воинов бесстрашных

И безнадежность и печаль,

А их доспехи боевые

Сребром и золотом горят,

Все эти лошади  - живые,

Все эти люди говорят!

А здесь Махмуд, султан турецкий,

Среди наложниц молодых,

И азиятских, и немецких,

И итальяночек живых.

Потом Антония-девица,

Она с усами, с бородой,

Хотя с усами не годится

Ходить девице молодой.

А вот и тот, кто целый мир

Геройской славой изумил,

Пред кем Европа трепетала,

Чье слово чтилось как закон,

Чье имя храбрых ужасало,

Кто прежде был Наполеон.

Но смерть героя не щадила,

Как он при жизни не щадил,-

Она великого сразила,

Как он всю жизнь свою разил;

Под пышным черным балдахином

Лежит герой Наполеон,

Вокруг его стоят уныло

Маршал Бертран и Монтолон,

Вокруг развешаны знамена,

Трофеи славы и побед,

Под ними меч Наполеона,

Который знает целый свет.

Кто ж это в бархатной скуфейке,

С крестом французским на груди,

Сидит так смирно на скамейке,

На гроб так пристально глядит?

То славный Гете современник,

Писатель с чувством и умом,

То славный веймарский советник

Виланд, вы знаете об нем;

Виланд и Гете нам знакомы,

И город Веймар нам сродни,

Под сенью царственного дома

Они так пышно расцвели.

Как сердцу русскому не биться,

Припомнив город нам родной,

Его державная царица

Была российскою княжной.

А здесь Франклин  - в года былые

Он много истин нам открыл,

Открыл отводы громовые

И молний злобу усмирил.

Кто это кроткое созданье,

Кто эта дивная жена,

За что на горе и страданье

Она судьбой обречена?

Каким небесным выраженьем

Горят прекрасные глаза,

В чертах и кротость, и смиренье,

С ресницы катится слеза;

Вблизи страдалицы прекрасной

Истлевший череп и земля

Напоминают ей всечасно

Тщету земного бытия.

Ее назвать я вам не смею,

Она не здешняя жена,

Пред нею мир благоговеет,

Она для неба создана!-

А это просто чучело,

Стоит такой смешной,

В старинной шапке с бантиком,

С небритой бородой.

Стоит да ухмыляется,

Как лошадь на овес,

Да так и заливается,

Такую дичь понес.

Какой-то вальс чувствительный

Орган его поет,

Ну просто так разительно,

Что всякого проймет;

Из воску весь составлен он,

А как живой стоит,

Одно мне в нем не нравится -

Совсем не говорит.

Приятно б побеседовать -

Он много, чай, видал,

Когда с своей шарманкою

В Неметчине гулял.

Известно, что в Неметчине

Не то, что на Руси,

И бабы словно барыни,

Поди-ко расспроси!

Да вот хоть эта барыня,

Ведь с прялкою сидит,

А тоже, смотришь, в чепчике,

Да как еще вертит.

Смешная, но преумная,

Уж видно по глазам,

Читает, верно, книги всё -

Да только по складам.

А вот еще компаньица,

Прекраснейший народ,

Картежники да пьяницы,

Один из них урод,

Не знает он приличия,

Зевает за столом -

Но, верно, невоспитанный.

И платье-то на нем

Не то, что на хозяине.

Вот этот так дантист,

Носина преогромнейший,

Должно быть что артист.

Одет весьма прилично он,

Да только без очков:

Известно, что красавицы

Не любят старичков.

А он вот с этой девушкой

Ну, знаете, тово.-

Да кто не куртизоловал?

Так это ничего.

На свадьбе же серебряной

Не всё ведь только есть,

Жена, старушка дряхлая,

Успела надоесть.

Да к ней же подбирается

Какой-то там чудак,

Хоть стар, да , впрочем, кажется,

Что парень не дурак,

Он с розочкою аленькой

Изволит подходить,

А женщине, да старенькой,

Ведь можно всем польстить.

Проклятые картежники -

Отдельный уж народ,

Один из них хоть седенький,

А видно, что урод.

К себе он карты лучшие

Изволит подбирать,

Товарищ же вполпьяна,-

Так выгодно играть.-

А... баум, ну точно наш,

Такая же битка,

Как липочку ощиплет вас,

Проворная рука.

Вот здесь так чудо-девушка,

Бела и румяна,

Да что-то крепко спит она,

Должно быть что пьяна.

Как смотришь, так и хочется

Смотреть, не свел бы глаз,

Ведь этаких красоточек

Уж не найдешь у нас.

Хоть есть, конечно, славные,

Да знаете, не так,

Не слишком образованы,

Не скажут слова в смак.

А брат-то у красавицы

Уж парень пожилой,

Должно быть, из Японии,

Костюм такой смешной.

Халат на нем поношенный,

Из толстого сукна,

Веревкой подпоясанный,

Как сторы у окна.-

А вот еще оказия,

Ну кто б подумать мог,

Ренель, старушка дряхлая,

Родила разом трех.

Мадам Капель из Австрии

Шесть разом родила -

Да, впрочем, баба крепкая

Лет в 30, не стара;

Все мальчики смирнехонько

На столике лежат,

У столика их матери,

Как есть, они сидят.-

Вот штука любопытная,

А страшно посмотреть,

Такой ужасной смертию

Не дай бог умереть.-

А рожи все прегадкие,

Смотреть  - так страх берет,

Так, кажется, и бросится

Да кожу обдерет.

Ужасная история:

Какой-то граф весной

Отправился в Германию

Со всей своей семьей,

Наследство пребогатое

Он ехал получать.

В корчме остановилися

От бури ночевать.

Давно уж все по комнатам

Особым разошлись

И спать, когда всё стихнуло,

Покойно улеглись;

Вдруг страшные разбойники

Напали на корчму,

Сам грозный Гран-Диаволо,

Нет спуску никому!!

И старого, и малого,

И женщин, и мужчин

Колотят напропалую,

Не спасся ни один.

Всё живо так представлено,

Так жалостно глядят

Все графские дитяточки,

И видно, что кричат.

Граф, стиснутый злодеями,

Стоит уж чуть живой,

Слуга его валяется

С разбитой головой.

Тут сам и Гран-Диаволо,

Сердито так глядит,

Он держит нитку жемчугу

И спрятать норовит,

А может быть, и четки то,

Известно, что бандит

Сначала богу молится,

А после уж кутит,-

Ба, ба, а это что за рожи,

А это что за генерал?

Зачем себе и адъютанту

Он сажей рожу замарал?

Ах нет, да как бы вам не сажей,

Его уж бог так уродил,

Ведь это Гейнрих, царь Доминго

Что после сам себя убил.-

Bonjour, madame Шарлота Гаген,

И вы, которой целый мир

С таким усердьем восхищался,

Вы, улетевший наш кумир,

И вы, краса, с подмосток сцены

В такое общество пришли,

И вы, прекрасная сирена,

Среди великих сей земли!

Вот герцог Брауншвейгский Карл,

Он целый век пропировал.

Здесь Карл X, добрый царь,

Недолго был он на престоле,

На нем он с честью восседал,

Его оставил поневоле.

Леон XII, он добрый

Был церкви западной главой

И замечателен своею

Необыкновенной красотой.

А это что за старичок,

Танцует с бабой молодою?

То Жак, тирольский мужичок,

С своей девятою женою.

Здесь жертва варварства и зверства

Великой нации детей,

Погибла средь своей столицы

От рук подвластных ей людей.

То рень Мария Антоанета,

Ее убили в цвете лет.

Почтеннейшая публика,

Уж дали вы два рублика,

Так что и толковать,

Как гривны-то не дать?

А фокусы отличные

Представит жид смешной,

Ну точно как естественный,

А он ведь не живой.

Да вам уж эта нация

Известна наперед:

Хоть мертвый жид, а за пояс

Он всякого заткнет;

Уж так они рождаются,

С такою головой,-

Другой жиденок маленький,

А вострый ведь какой.

Наш жид ужасный фокусник,

Творит он чудеса,

Как будто бы колдун какой,

Отводит всем глаза.

Он сделает вам яица

Из ягод и плодов

И превратит крыс маленьких

В огромнейших котов;

Придите, так увидите,

Ужаснейший он плут,

Лимоны, сливы, яблоки

В руках его растут.

Пред ним фигурка славная

На столике стоит,

Как кончит, так хозяина

За труд благодарит.

Но я обязан в заключенье

Почтенной публике сказать,

Я сам германец, не умею

Стихов по-русски написать,

Просил об этом я другого,

А сам осмелюсь вас просить:

Мои фигуры восковые

Благоволите посетить.

Когда угодно приходите,

Мы будем рады завсегда,

Собак лишь только не водите

Да не курите, господа.

Шинели, зонтики и палки

Прошу в передней оставлять.

Потом всяк может объективно

По нашим комнатам гулять,

На всё смотрите субъективно,

Прошу руками лишь не брать.

От слишком частых потрясений

И кукла может пострадать.

Теперь скажу вам со смиреньем:

Мне честь вас видеть дорога,

Я остаюсь с моим почтеньем

(Жан Шульт), Покорный ваш слуга.

 

1843

 

Как празднуют трусу

 

Время–то есть, да писать нет возможности.

     Мысль убивающий страх:

Не перейти бы границ осторожности,

     Голову держит в тисках!

 

Утром мы наше село посещали,

     Где я родился и взрос.

Сердце, подвластное старой печали,

     Сжалось; в уме шевельнулся вопрос:

 

Новое время – свободы, движенья,

     Земства, железных путей.

Что ж я не вижу следов обновленья

     В бедной отчизне моей?

 

Те же напевы, тоску наводящие,

     С детства знакомые нам,

И о терпении новом молящие,

     Те же попы по церквам.

 

В жизни крестьянина, ныне свободного,

     Бедность, невежество, мрак.

Где же ты, тайна довольства народного?

     Ворон в ответ мне прокаркал: «дурак!»

 

Я обругал его грубым невежею.

     На телеграфную нить

Он пересел. «Не донос ли депешею

     Хочет в столицу пустить?»

 

Глупая мысль, но я, долго не думая,

     Метко прицелился. Выстрел гремит:

Падает замертво птица угрюмая,

     Нить телеграфа дрожит...

 

1870

 

Как тут таланту вырасти...

 

Как тут таланту вырасти,

Как ум тут развернешь,

Когда в нужде и сырости

И в холоде живешь!

Когда нуждой, заботою

Посажен ты за труд

И думаешь, работая:

Ах, что-то мне дадут!

Меняешь убеждения

Из медного гроша -

На заданные мнения

Глупца иль торгаша.

Преступным загасителем

Небесного огня,

Искусства осквернителем -

Прозвали вы меня.

Пусть так!.. Я рад: губительно

Стремленье ко всему,

Что сердцу так мучительно,

Что сладко так уму.

Я рад, что стал похожее

С бесчувственной толпой,

Что гаснут искры божии

В груди моей больной,

Что с каждым днем недавние,

Под гнетом суеты,

Мне кажутся забавнее,

Порывы и мечты...

Я рад!.. О, бремя тяжкое

Валится с плеч...

..........................

Скорей, скорей!..мучители,

Готов я променять

Завидный чин художника,

Любимца горних стран,

На звание сапожника,

Который вечно пьян.

 

1843

 

* * *

 

Как ты кротка, как ты послушна,

Ты рада быть его рабой,

Но он внимает равнодушно,

Уныл и холоден душой.

 

А прежде... помнишь? Молода,

Горда, надменна и прекрасна,

Ты им играла самовластно,

Но он любил, любил тогда!

 

Так солнце осени – без туч

Стоит, не грея, на лазури,

А летом и сквозь сумрак бури

Бросает животворный луч...

 

Лето 1856

 

Калистрат

 

Надо мной певала матушка,

Колыбель мою качаючи:

«Будешь счастлив, Калистратушка,

Будешь жить ты припеваючи!»

 

И сбылось, по воле божией,

Предсказанье моей матушки:

Нет богаче, нет пригожее,

Нет нарядней Калистратушки!

 

В ключевой воде купаюся,

Пятерней чешу волосыньки,

Урожаю дожидаюся

С непосеянной полосыньки!

 

А хозяйка занимается

На нагих детишек стиркою,

Пуще мужа наряжается –

Носит лапти с подковыркою!..

 

1863

 

Карета

 

О филантропы русские! Бог с вами!

Вы непритворно любите народ,

А ездите с огромными гвоздями,

Чтобы впотьмах усталый пешеход

Или шалун мальчишка, кто случится,

Вскочивши на запятки, заплатил

Увечьем за желанье прокатиться

За вашим экипажем...

 

Между 21 мая и 7 июня 1855

 

Катерина

 

Вянет, пропадает красота моя!

От лихого мужа нет в дому житья.

 

Пьяный всё колотит, трезвый всё ворчит,

Сам что ни попало из дому тащит!

 

Не того ждала я, как я шла к венцу!

К брату я ходила, плакалась отцу,

 

Плакалась соседям, плакалась родной,

Люди не жалеют - ни чужой, ни свой!

 

«Потерпи, родная,- старики твердят,-

Милого побои не долго болят!»

 

«Потерпи, сестрица!- отвечает брат.-

Милого побои не долго болят!»

 

«Потерпи!- соседи хором говорят.-

Милого побои не долго болят!»

 

Есть солдатик - Федя, дальняя родня,

Он один жалеет, любит он меня;

 

Подмигну я Феде,- с Федей мы вдвоем

Далеко хлебами за село уйдем.

 

Всю открою душу, выплачу печаль,

Всё отдам я Феде - всё, чего не жаль!

 

«Где ты пропадала?» - спросит муженек.

«Где была, там нету! так-то, мил дружок!

 

Посмотреть ходила, высока ли рожь!»

«Ах ты дура баба! ты еще и врешь...»

 

Станет горячиться, станет попрекать...

Пусть его бранится, мне не привыкать!

 

А и поколотит - не велик наклад -

Милого побои не долго болят!

 

1866

 

Клянусь звездою полуночной...

 

Клянусь звездою полуночной

И генеральскою звездой,

Клянуся пряжкой беспорочной

И не безгрешною душой!

Клянусь изрядным капитальцем,

Который в службе я скопил,

И рук усталых каждым пальцем,

Клянуся бочкою чернил!

Клянуся счастьем скоротечным,

Несчастьем в деньгах и чинах,

Клянусь ремизом бесконечным,

Клянуся десятью в червях,-

Отрекся я соблазнов света,

Отрекся я от дев и жен,

И в целом мире нет предмета,

Которым был бы я пленен!..

Давно душа моя спокойна

От страстных бурь, от бурных снов;

Лишь ты любви моей достойна -

И век любить тебя готов!..

Клянусь, любовию порочной

Давно, давно я не пылал

И на свиданье в час полночный

В дезабилье не выбегал...

Кого еще с тобой мне надо?..

Тобой одной доволен я, -

Моя любовь! моя отрада!

Федосья Карповна моя!..

 

1846

 

Княгиня

 

Дом – дворец роскошный, длинный, двухэтажный,

С садом и с решеткой; муж – сановник важный.

Красота, богатство, знатность и свобода –

Всё ей даровали случай и природа.

Только показалась – и над светским миром

Солнцем засияла, вознеслась кумиром!

Воин, царедворец, дипломат, посланник –

Красоты волшебной раболепный данник;

Свет ей рукоплещет, свет ей подражает.

Властвует княгиня, цепи налагает,

Но цепей не носит, прихоти послушна,

Ни за что полюбит, бросит равнодушно:

Ей чужое счастье ничего не стоит –

Если и погибнет, торжество удвоит!

 

Сердце ли в ней билось чересчур спокойно,

Иль кругом всё было страсти недостойно,

Только ни однажды в молодые лета

Грудь ее любовью не была согрета.

Годы пролетали. В вихре жизни бальной

До поры осенней – пышной и печальной –

Дожила княгиня... Тут супруг скончался...

Труден был ей траур, – доктор догадался

И нашел, чтоб воды были б ей полезны

(Доктора в столицах вообще любезны).

 

Если только русский едет за границу,

Посылай в Палермо, в Пизу или Ниццу,

Быть ему в Париже – так судьбам угодно!

Год в столице моды шумно и спокойно

Прожила княгиня; на второй влюбилась

В доктора–француза – и сама дивилась!

Не был он красавец, но ей было ново

Страстно и свободно льющееся слово,

Смелое, живое... Свергнуть иго страсти

Нет и помышленья... да уж нет и власти!

Решено! В Россию тотчас написали;

Немец–управитель без большой печали

Продал за бесценок в силу повеленья,

Английские парки, русские селенья,

Земли, лес и воды, дачу и усадьбу...

Получили деньги – и сыграли свадьбу...

 

Тут пришла развязка. Круто изменился

Доктор–спекулятор; деспотом явился!

Деньги, бриллианты – всё пустил в аферы,

А жену тиранил, ревновал без меры,

А когда бедняжка с горя захворала,

Свез ее в больницу... Навещал сначала,

А потом уехал – словно канул в воду!

Скорбная, больная, гасла больше году

В нищете княгиня... и тот год тяжелый

Был ей долгим годом думы невеселой!

 

Смерть ее в Париже не была заметна:

Бедно нарядили, схоронили бедно...

А в отчизне дальной словно были рады:

Целый год судили – резко, без пощады,

Наконец устали... И одна осталась

Память: что с отличным вкусом одевалась!

Да еще остался дом с ее гербами,

Доверху набитый бедными жильцами,

Да в строфах небрежных русского поэта

Вдохновленных ею чудных два куплета,

Да голяк–потомок отрасли старинной,

Светом позабытый и ни в чем невинный.

 

Начало 1856

 

Когда горит в твоей крови...

 

Когда горит в твоей крови

Огонь действительной любви,

Когда ты сознаешь глубоко

Свои законные права,-

Верь: не убьет тебя молва

Своею клеветой жестокой!

 

Постыдных, ненавистных уз

Отринь насильственное бремя

И заключи - пока есть время -

Свободный, по сердцу союз.

 

Но если страсть твоя слаба

И убежденье не глубоко,

Будь мужу вечная раба,

Не то - раскаешься жестоко!..

 

1848

 

* * *

 

Когда из мрака заблужденья

Горячим словом убежденья

Я душу падшую извлек,

И, вся полна глубокой муки,

Ты прокляла, ломая руки,

Тебя опутавший порок;

 

Когда забывчивую совесть

Воспоминанием казня,

Ты мне передавала повесть

Всего, что было до меня;

 

И вдруг, закрыв лицо руками,

Стыдом и ужасом полна,

Ты разрешилася слезами,

Возмущена, потрясена, –

 

Верь: я внимал не без участья,

Я жадно каждый звук ловил...

Я понял все, дитя несчастья!

Я все простил и все забыл.

 

Зачем же тайному сомненью

Ты ежечасно предана?

Толпы бессмысленному мненью

Ужель и ты покорена?

 

Не верь толпе – пустой и лживой,

Забудь сомнения свои,

В душе болезненно–пугливой

Гнетущей мысли не таи!

 

Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!

 

1846

 

Когда с тобой - нет меры счастью...

 

Когда с тобой  - нет меры счастью,

Вдали  - несчастен и убит!

И, словно волк голодной пастью,

Тоска пожрать меня грозит!

Куда не обращаю взоры -

Долины, облака и горы -

Всё говорит: «Люби! люби!»

Во цвете лет  - не погуби!

Не наноси смертельной раны,

Не откажи моей мольбе...

Пусть лучше растерзают враны

И сердце принесут к тебе!..

 

1848

 

Колизей

 

Поросшие мхом, окаймленные плющем,

Развалины древнего зданья стоят,

Ничем не напомнят они о живущем,

О смерти на каждом шагу говорят.

Невольно сурово глядишь на руину

И думою сходствуешь с нею вполне.

Упавший обломок там вырыл стремнину,

Там сиро колонна приткнулась к стене,

Изрезало время морщинами темя,

А ветер-нахал их насквозь просверлил,

Карниз обвалился, как лишнее бремя,

Широкие двери буран растворил.

Изящные части загадочной грудой

Являются в целом смущенным очам,

Разрушено всё вековою причудой!

Но  - слава искусству и древним умам!-

Еще нам напомнить и каждый обломок

Способен об их исполинском труде,

И днесь устыдится правдивый потомок

Дерзнуть посмеяться его наготе.

Глаза не окинут огромной руины,

И в час не обскачет пугливый олень;

Во всем, как остаток великой картины,

Былого величья хранит она тень.

Угрюмое зданье! века пробежали,

Пока к разрушенью ты сделало шаг;

Ты крупная буква на темной скрижали

Прошедших столетий; ты им саркофаг.

Твой жребий чудесный невольно мечтами

Зажег вдохновенную душу мою;

Поведай мне, как ты боролось с веками,

Поведай прошедшую участь свою.

- Великим умом я задумано было,

И думу глубокую множество рук

В существенность тяжким трудом обратило,

В красе величавой восстало я вдруг.

Взглянуть на меня собирались отвсюду,

Мой вид был прекрасен, торжествен и нов,

Дивился весь мир рукотворному чуду.

В средине седьми величавых холмов

Я грозной и прочной стояло твердыней,

И Рим, мне бессмертную участь суля,

Меня, ослепленный мятежной гордыней,

Мерилом назвал своего бытия:

«Покуда ты живо, и я не исчезну,-

Мечтал он, - тогда лишь, как миру конец,

Мы вместе провалимся в хаоса бездну».

Торжественной славой горел мой венец...

Наказан за гордость надменный мечтатель,

Мне многим досталось его пережить;

Хоть время, и люди, и жребий-каратель

С тех пор сговорились меня погубить.

Судьба к разрушенью мне путь указала:

Сперва как старик к нему тихо я шло,

Потом словно юноша быстро бежало,

А было уж старо и седо чело.

Что день, то я новые знало потери:

Все люди считали меня за свое

И рвали в куски, как голодные звери,

Невежды, изящное тело мое.

И вот от всего, что пленяло, дивило,

Безмерно гордился чем целый народ,

Осталась былого величья могила,

Теперь я скелет, безобразный урод.

Любуйся чудовищем с грустью мятежной,

Смотри и грусти обо мне надо мной,

Обдумай судьбу мою думой прилежной:

Невольно блеснут твои очи слезой.

Печален мой жребий, ужасен упадок!..

Но нет, не жалей меня, юный певец,

Удел настоящий мой темен, но сладок,

Тягчил меня славы прошедшей венец.

Ужасных картин я свидетелем было.

В день первый изменчивой жизни моей

Кровавое зрелище взор мой смутило:

В стенах моих звери терзали людей.

В годину гоненья на чад христианства

Неистово злоба в них рыскала вновь,

Страдало добро, ликовало тиранство,

Реками лилась христианская кровь.

А я содрогалось от хохота черни,

На мне отражался народный позор.

О, лучше б забвенье мильонами терний

Тогда ж закидало скорбящий мой взор!

Жалеть ли прошедшего с гибельной славой?!

Нет, странник, забыть я стараюсь его.

Взгляни: надо мною теперь величаво

Крест высится, веры святой торжество.

Там льется молитва, где страшная миру

Носилась речь злобы, как дикий буран;

Там амбра курений восходит к эфиру,

Где прежде дымилася кровь христиан.

О, я благодарна премудрому богу!

Пусть сорван покров красоты с моих чресл,

Пускай, указуя к паденью дорогу,

Меня изуродовал времени жезл -

Зато мои темные дни не тревожны,

Давно не обрызгано кровью стою...

Нет, нет, ко мне милостив рок непреложный,

Он чужд укоризны за участь мою...

Чу! звон колокольный! иди на средину

Развалин печальных, к предвечному в храм,

И спой там не жалобный гимн на судьбину,-

Мой гимн благодарственный спой небесам...

 

1839

 

Колыбель человечества

 

Есть край, где горит беззакатное солнце

Алмазным пожаром в безбрежной дали

И сыплет горстями лучи, как червонцы,

На лоно роскошной и щедрой земли,

Где северный холод, вьюга и морозы

Сердец не сжимают, не сушат костей,

Где розы  - как девы, а девы  - как розы,

Где всё наслажденье, восторг для очей,

Где тигр кровожадный свободно кочует

И робкая серна находит приют,

Но где человек человека бичует,

Где плачут и стонут, где режут и жгут,

Где волны морские окрашены кровью,

Усеяно трупами мрачное дно...

 

1845

 

Колыбельная песня

 

(Подражание Лермонтову)

 

Спи, пострел, пока безвредный!

   Баюшки–баю.

Тускло смотрит месяц медный

   В колыбель твою,

Стану сказывать не сказки –

   Правду пропою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

   Баюшки–баю.

 

По губернии раздался

   Всем отрадный клик:

Твой отец под суд попался –

   Явных тьма улик.

Но отец твой – плут известный –

   Знает роль свою.

Спи, пострел, покуда честный!

   Баюшки–баю.

 

Подрастешь – и мир крещеный

   Скоро сам поймешь,

Купишь фрак темно–зеленый

   И перо возьмешь.

Скажешь: «Я благонамерен,

   За добро стою!»

Спи – твой путь грядущий верен!

   Баюшки–баю.

 

Будешь ты чиновник с виду

   И подлец душой,

Провожать тебя я выду –

   И махну рукой!

В день привыкнешь ты картинно

   Спину гнуть свою...

Спи, пострел, пока невинный!

   Баюшки–баю.

 

Тих и кроток, как овечка,

   И крепонек лбом,

До хорошего местечка

   Доползешь ужом –

И охулки не положишь

   На руку свою.

Спи, покуда красть не можешь!

   Баюшки–баю.

 

Купишь дом многоэтажный,

   Схватишь крупный чин

И вдруг станешь барин важный,

   Русский дворянин.

Заживешь – и мирно, ясно

   Кончишь жизнь свою...

Спи, чиновник мой прекрасный!

   Баюшки–баю.

 

1845

 

Корабль, обуреваемый...

 

Корабль, обуреваемый

Волнами, - жизнь моя!

Судьбою угнетаемый,

В отставку подал я,

Немало тут утрачено -

Убыток  - и большой!

А впрочем, предназначено

Уж, видно, так судьбой.

И есть о чем печалиться,

Нашел чего жалеть!

Смерть ни над кем не сжалится -

Всем должно умереть!

Почетные регалии,

Доходные места,

Награды и так далее -

Всё прах и суета!

Мы все корпим, стараемся,

Вдаемся в плутовство,

Хлопочем, унижаемся,

А всё ведь из чего?

Умрем, так всё останется!

На срок пришли мы в свет...

Чем дольше служба тянется,

Тем более сует.

Успел уж я умаяться

В житейском мятеже,

Подумать приближается

Пора и о душе!

Уж лучше здесь быть пешкою,

Чем душу погубить...

А впрочем, что ж я мешкаю?

Уж десять хочет бить!

Есть случай к покровительству!

Тотчас же полечу

К его превосходительству

Ивану Кузьмичу -

Поздравлю с именинами...

Решится, может быть,

Под разными причинами

Блохова удалить

И мне с приличным жительством

Его местечко дать...

Не нужно покровительством

В наш век пренебрегать!..

 

1846

 

Коробейники

 

(Другу-приятелю

Гавриле Яковлевичу

(крестьянину деревни Шоды

Костромской губернии))

 

Как с тобою я похаживал

По болотинам вдвоем,

Ты меня почасту спрашивал:

Что строчишь карандашом?

 

Почитай-ка! Не прославиться,

Угодить тебе хочу.

Буду рад, коли понравится,

Не понравится - смолчу.

 

Не побрезгуй на подарочке!

А увидимся опять,

Выпьем мы по доброй чарочке

И отправимся стрелять.

 

23 августа 1861

 

Красавице

 

Красавица! не пой веселых песен мне!

Они пленительны в устах прекрасной девы,

Но больше я люблю печальные напевы:

Они манят к той дивной стороне,

Где жизнь сладка, от звуков тает камень,

Где всё восторг, поэзия и пламень,

Где без пределов радость есть,

Куда и мыслью дерзновенной

Не проникает ум надменный;

Откуда лишь мечта в наш мир заносит весть,

Когда на крыльях своевольных

Туда взлетит с границ юдольных

И там, прикована чудесным волшебством,

Вся очарована, украдкой

Заучивает гимн пленительный и сладкий,

Не смея зашуметь крылом...

Мне мил и потому печальный тон напева,

Что в первый жизни год родимая, с тоской,

Смиряла им порыв ребяческого гнева,

Качая колыбель заботливой рукой;

Что в годы бурь и бед заветною молитвой

На том же языке молилась за меня;

Что, побежден житейской битвой,

Во власть ей отдался я, плача и стеня;

Что первых слез горючей влаги

Восторга песнь не залила,

А та  - надежды и отваги

С собой мне много принесла.

И тем, что горних стран таинственная дева,

Младая муза, в первый раз,

Слетя ко мне под сень развесистого древа,

Мне в нем поведала чудесный свой рассказ;

Что мне понятен стал и дивный говор бури,

И с листом шепчущийся лист,

И шум морских валов, и ветра буйный свист,

И разговор с землей лазури -

Когда впервые я песнь грусти услыхал;

Я с ними встретил в ней нежданные созвучья.

В душе убитой им отзвучья

Я много, много отыскал!

На что ж мне песнь веселья и забавы,

Когда настроена она

На звуки томные, на грустные октавы

И только ими лишь полна?

Когда на ложе грусти вечной

Спокойно задремал мой дух?

Забудь, прекрасная, песнь радости беспечной:

Его разбудишь ты для муки бесконечной,

Когда она тревожит слух.

 

1839

 

Крестьянские дети

 

Опять я в деревне. Хожу на охоту,

Пишу мои вирши - живется легко.

Вчера, утомленный ходьбой по болоту,

Забрел я в сарай и заснул глубоко.

Проснулся: в широкие щели сарая

Глядятся веселого солнца лучи.

Воркует голубка; над крышей летая,

Кричат молодые грачи,

Летит и другая какая-то птица -

По тени узнал я ворону как раз;

Чу! шепот какой-то... а вот вереница

Вдоль щели внимательных глаз!

Все серые, карие, синие глазки -

Смешались, как в поле цветы.

В них столько покоя, свободы и ласки,

В них столько святой доброты!

Я детского глаза люблю выраженье,

Его я узнаю всегда.

Я замер: коснулось души умиленье...

Чу! шепот опять!

 

>

 

Борода!

 

>

 

А барин, сказали!...

 

>

 

Потише вы, черти!

 

>

 

У бар бороды не бывает - усы.

 

>

 

А ноги-то длинные, словно как жерди.

 

>

 

А вона на шапке, гляди-тко - часы!

 

>

 

Ай, важная штука!

 

>

 

И цепь золотая...

 

>

 

Чай, дорого стоит?

 

>

 

Как солнце горит!

 

>

 

А вона собака - большая, большая!

Вода с языка-то бежит.

 

>

 

Ружье! погляди-тко: стволина двойная,

Замочки резные...

 

>

с испугом

 

Глядит!

 

>

 

Молчи, ничего! Постоим еще, Гриша!

 

>

 

Прибьет...

 

            ---

 

Испугались шпионы мои

И кинулись прочь: человека заслыша,

Так стаей с мякины летят воробьи.

Затих я, прищурился - снова явились,

Глазенки мелькают в щели.

Что было со мною - всему подивились

И мой приговор изрекли:

«Такому-то гусю уж что за охота!

Лежал бы себе на печи!

И видно, не барин: как ехал с болота,

Так рядом с Гаврилой...» - «Услышит, молчи!»

 

          ---

 

О милые плуты! Кто часто их видел,

Тот, верю я, любит крестьянских детей;

Но если бы даже ты их ненавидел,

Читатель, как «низкого рода людей»,-

Я все-таки должен сознаться открыто,

Что часто завидую им:

В их жизни так много поэзии слито,

Как дай бог балованным деткам твоим.

Счастливый народ! Ни науки, ни неги

Не ведают в детстве они.

Я делывал с ними грибные набеги:

Раскапывал листья, обшаривал пни,

Старался приметить грибное местечко,

А утром не мог ни за что отыскать.

«Взгляни-ка, Савося, какое колечко!»

Мы оба нагнулись, да разом и хвать

Змею! Я подпрыгнул: ужалила больно!

Савося хохочет: «Попался спроста!»

Зато мы потом их губили довольно

И клали рядком на перилы моста.

Должно быть, за подвиги славы мы ждали,

У нас же дорога большая была:

Рабочего звания люди сновали

По ней без числа.

Копатель канав вологжанин,

Лудильщик, портной, шерстобит,

А то в монастырь горожанин

Под праздник молиться катит.

Под наши густые, старинные вязы

На отдых тянуло усталых людей.

Ребята обступят: начнутся рассказы

Про Киев, про турку, про чудных зверей.

Иной подгуляет, так только держится -

Начнет с Волочка, до Казани дойдет!

Чухну передразнит, мордву, черемиса,

И сказкой потешит, и притчу ввернет:

«Прощайте, ребята! Старайтесь найпаче

На господа бога во всём потрафлять:

У нас был Вавило, жил всех побогаче,

Да вздумал однажды на бога роптать,-

С тех пор захудал, разорился Вавило,

Нет меду со пчел, урожаю с земли,

И только в одном ему счастие было,

Что волосы шибко из носу росли...»

Рабочий расставит, разложит снаряды -

Рубанки, подпилки, долота, ножи:

«Гляди, чертенята!» А дети и рады,

Как пилишь, как лудишь - им всё покажи.

Прохожий заснет под свои прибаутки,

Ребята за дело - пилить и строгать!

Иступят пилу - не наточишь и в сутки!

Сломают бурав - и с испугу бежать.

Случалось, тут целые дни пролетали -

Что новый прохожий, то новый рассказ...

 

Ух, жарко!.. До полдня грибы собирали.

Вот из лесу вышли - навстречу как раз

Синеющей лентой, извилистой, длинной,

Река луговая: спрыгнули гурьбой,

И русых головок над речкой пустынной

Что белых грибов на полянке лесной!

Река огласилась и смехом, и воем:

Тут драка - не драка, игра - не игра...

А солнце палит их полуденным зноем.

Домой, ребятишки! обедать пора.

Вернулись. У каждого полно лукошко,

А сколько рассказов! Попался косой,

Поймали ежа, заблудились немножко

И видели волка... у, страшный какой!

Ежу предлагают и мух, и козявок,

Корней молочко ему отдал свое -

Не пьет! отступились...

 

               Кто ловит пиявок

На лаве, где матка колотит белье,

Кто нянчит сестренку двухлетнюю Глашку,

Кто тащит на пожню ведерко кваску,

А тот, подвязавши под горло рубашку,

Таинственно что-то чертит по песку;

Та в лужу забилась, а эта с обновой:

Сплела себе славный венок,-

Всё беленький, желтенький, бледно-лиловый

Да изредка красный цветок.

Те спят на припеке, те пляшут вприсядку.

Вот девочка ловит лукошком лошадку:

Поймала, вскочила и едет на ней.

И ей ли, под солнечным зноем рожденной

И в фартуке с поля домой принесенной,

Бояться смиренной лошадки своей?..

 

Грибная пора отойти не успела,

Гляди - уж чернехоньки губы у всех,

Набили оскому: черница поспела!

А там и малина, брусника, орех!

Ребяческий крик, повторяемый эхом,

С утра и до ночи гремит по лесам.

Испугана пеньем, ауканьем, смехом,

Взлетит ли тетеря, закокав птенцам,

Зайчонок ли вскочит - содом, суматоха!

Вот старый глухарь с облинялым крылом

В кусту завозился... ну, бедному плохо!

Живого в деревню тащат с торжеством...

 

«Довольно,Ванюша! гулял ты немало,

Пора за работу, родной!»

Но даже и труд обернется сначала

К Ванюше нарядной своей стороной:

Он видит, как поле отец удобряет,

Как в рыхлую землю бросает зерно.

Как поле потом зеленеть начинает,

Как колос растет, наливает зерно.

Готовую жатву подрежут серпами,

В снопы перевяжут, на ригу свезут,

Просушат, колотят-колотят цепами,

На мельнице смелют и хлеб испекут.

Отведает свежего хлебца ребенок

И в поле охотней бежит за отцом.

Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!»

Ванюша в деревню въезжает царем...

 

Однако же зависть в дворянском дитяти

Посеять нам было бы жаль.

Итак, обернуть мы обязаны кстати

Другой стороною медаль.

Положим, крестьянский ребенок свободно

Растет, не учась ничему,

Но вырастет он, если богу угодно,

А сгибнуть ничто не мешает ему.

Положим, он знает лесные дорожки,

Гарцует верхом, не боится воды,

Зато беспощадно едят его мошки,

Зато ему рано знакомы труды...

 

Однажды, в студеную зимнюю пору

Я из лесу вышел; был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз.

И шествуя важно, в спокойствии чинном,

Лошадку ведет под уздцы мужичок

В больших сапогах, в полушубке овчинном,

В больших рукавицах... а сам с ноготок!

«Здорово парнище!» - «Ступай себе мимо!»

-"Уж больно ты грозен, как я погляжу!

Откуда дровишки?» - «Из лесу, вестимо;

Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».

(В лесу раздавался топор дровосека.)

«А что, у отца-то большая семья?»

-"Семья-то большая, да два человека

Всего мужиков-то: отец мой да я...»

-"Так вот оно что! А как звать тебя?» - «Власом».

-"А кой тебе годик?» - «Шестой миновал...

Ну, мертвая!» - крикнул малюточка басом,

Рванул под уздцы и быстрей зашагал.

На эту картину так солнце светило,

Ребенок был так уморительно мал,

Как будто всё это картонное было,

Как будто бы в детский театр я попал!

Но мальчик был мальчик живой, настоящий,

И дровни, и хворост, и пегонький конь,

И снег, до окошек деревни лежащий,

И зимнего солнца холодный огонь -

Всё, всё настоящее русское было,

С клеймом нелюдимой, мертвящей зимы,

Что русской душе так мучительно мило,

Что русские мысли вселяет в умы,

Те честные мысли, которым нет воли,

Которым нет смерти - дави не дави,

В которых так много и злобы и боли,

В которых так много любви!

 

Играйте же, дети! Растите на воле!

На то вам и красное детство дано,

Чтоб вечно любить это скудное поле,

Чтоб вечно вам милым казалось оно.

Храните свое вековое наследство,

Любите свой хлеб трудовой -

И пусть обаянье поэзии детства

Проводит вас в недра землицы родной!..

 

          ---

 

Теперь нам пора возвращаться к началу.

Заметив, что стали ребята смелей,

«Эй, воры идут!- закричал я Фингалу.-

Украдут, украдут! Ну, прячь поскорей!»

Фингалушка скорчил серьезную мину,

Под сено пожитки мои закопал,

С особым стараньем припрятал дичину,

У ног моих лег - и сердито рычал.

Обширная область собачьей науки

Ему в совершенстве знакома была;

Он начал такие выкидывать штуки,

Что публика с места сойти не могла,

Дивятся, хохочут! Уж тут не до страха!

Командуют сами! «Фингалка, умри!»

-"Не засти, Сергей! Не толкайся, Кузяха!»

-"Смотри - умирает - смотри!»

Я сам наслаждался, валяясь на сене,

Их шумным весельем. Вдруг стало темно

В сарае: так быстро темнеет на сцене,

Когда разразиться грозе суждено.

И точно: удар прогремел над сараем,

В сарай полилась дождевая река,

Актер залился оглушительным лаем,

А зрители дали стречка!

Широкая дверь отперлась, заскрипела,

Ударилась в стену, опять заперлась.

Я выглянул: темная туча висела

Над нашим театром как раз.

Под крупным дождем ребятишки бежали

Босые к деревне своей...

Мы с верным Фингалом грозу переждали

И вышли искать дупелей.

 

1861

 

Кто видит жизнь с одной карманной точки...

 

Кто видит жизнь с одной карманной точки,

Кто туп и зол, и холоден,как лед,

Кто норовит с печатной каждой строчки

Взимать такой или такой доход,-

Тому горшок, в котором преет каша,

Покажется полезней «Ералаша».

 

Но кто не скрыл под маскою притворства

Веселых глаз и честного лица,

Кто признает, что гений смехотворства

Нисходит лишь на добрые сердца,-

Тот, может быть, того и не осудит,

Что в этом «Ералаше» есть и будет.

 

Начало 1854

 

Кто долго так способен был...

 

Кто долго так способен был

Прощать, не понимать, не видеть,

Тот, верно, глубоко любил,

Но глубже будет ненавидеть...

 

1855

 

Кузнец

 

Чуть колыхнулось болото стоячее,

Ты ни минуты не спал.

Лишь не остыло б железо горячее,

Ты без оглядки ковал.

 

В чем погрешу и чего не доделаю,

Думал,- исправят потом.

Грубо ковал ты, но руку умелую

Видно доныне во всем.

 

С кем ты делился душевною повестью,

Тот тебя знает один.

Спи безмятежно, с покойною совестью,

Честный кузнец-гражданин!

 

Вел ты недаром борьбу многолетнюю

За угнетенный народ:

Слышал ты рабскою песню последнюю,

Видел свободы восход.

 

Февраль 1872

 

Кумушки

 

Тёмен вернулся с кладбища Трофим;

Малые детки вернулися с ним,

 

Сын да девочка. Домой–то без матушки

Горько вернуться: дорогой ребятушки

 

Ревма–ревели; а тятька молчал.

Дома порылся, кубарь отыскал:

 

«Нате, ребята!— играйте, сердечные!»

И улыбнулися дети беспечные,

 

Жжжж–жи! запустили кубарь у ворот...

Кто ни проходит — жалеет сирот:

 

«Нет у вас матушки!» — молвила Марьюшка.

«Нету родимой!» — прибавила Дарьюшка.

 

Дети широко раскрыли глаза,

Стихли. У Маши блеснула слеза...

 

«Как теперь будете жить, сиротиночки!» —

И у Гришутки блеснули слезиночки.

 

«Кто–то вас будет ласкать–баловать?» —

Навзрыд заплакали дети опять.

 

«Полно, не плачьте!» — сказала Протасьевна,

«Уж не воротишь,— прибавила Власьевна.—

 

Грешную душеньку боженька взял,

Кости в могилушку поп закопал,

 

То–то, чай, холодно, страшно в могилушке?

Ну же, не плачьте! родные вы, милушки!..»

 

Пуще расплакались дети. Трофим

Крики услышал и выбежал к ним,

 

Стал унимать как умел, а соседушки

Ну помогать ему: «Полноте, детушки!

 

Что уж тут плакать? Пора привыкать

К доле сиротской; забудьте вы мать:

 

Спели церковники память ей вечную,

Чай, уж теперь ее гложет, сердечную,

 

Червь подземельный!..» Трофим поскорей

На руки взял — да в избенку детей!

 

Целую ночь проревели ребятушки:

«Нет у нас матушки! нет у нас матушки!

 

Матушку на небо боженька взял!»

Целую ночь с ними тятька не спал,

 

У самого расходилися думушки...

Ну, удружили досужие кумушки!

 

1863

 

Легенда о некоем покаявшемся старце

 

Жил да был себе издатель

И журналов и газет.

Помогал ему создатель

Много, много лет.

 

Дарованьем и трудами

(Не своими, а других)

Слыл он меж откупщиками

Из передовых.

 

Сам с осанкой благородной,

В собственном большом дому

Собирал он ежегодно

С нищих денег тьму.

 

Злу он просто был грозою,

Прославлял одно добро...

Вдруг толкнися с сединою

Бес ему в ребро.

 

И, как Лермонтова Демон,

Старцу шепчет день и ночь...

(Кто-то видел, вкрался чем он,

Ну, его не гонят прочь!)

 

>

 

Ты мудрец, и сед твой волос,-

Не к лицу тебе мечты,-

Ты запой на новый голос...

 

>

 

Но скажи, кто ты?

 

>

 

Я журналов покровитель.

Без меня вы - прожились,

Вы без денег убедите ль?

 

>

в сторону

 

Дух гордыни, провались!

 

Громко

 

Гм! Не Лермонтова Демон,

Вижу, ты! Покойник был

(Хоть помянут будь не тем он)

Юношеский пыл.

Он-то мне Ледрю-Ролена

Некогда всучил...

 

>

в сторону

 

То-то не было полена -

Я бы проучил!

 

>

продолжая

 

Но теперь с Ледрю-Роленом

Баста! вышел весь!

Твой я, Демон, новым пленом

Я горжуся днесь!

 

Рек - и заключил издатель:

«Се настал прогресс:

И отступится создатель,

Так поможет бес!»

 

1865

 

Лето

 

Умирает весна, умирает,

Водворяется жаркое лето.

Сердит муха, комар сноровляет

Укусить, - всё роскошно одето!

 

Осязательно зреющий колос

Возвышается вровень с кустами.

По росе долетающий голос

Из лесов словно пахнет грибами...

 

По утрам продолжительны росы,

А к полудню жары чрезвычайны...

(... ... ... ... ...

... ... ... ... ...)

 

От шмелей ненавистных лошадки

Забираются по уши в волны.

Вечера соблазнительно сладки

И сознательной жаждою полны.

 

Прикликает самец перепелку,

Дергачи голосят сипловато,

Дева тихо роняет иголку

И спешит, озираясь, куда-то.

 

1854

 

* * *

 

Ликует враг, молчит в недоуменье

Вчерашний друг, качая головой,

И вы, и вы отпрянули в смущенье,

Стоявшие бессменно предо мной

Великие, страдальческие тени,

О чьей судьбе так горько я рыдал,

На чьих гробах я преклонял колени

И клятвы мести грозно повторял...

Зато кричат безличные: «Ликуем!»,

Спеша в объятья к новому рабу

И пригвождая жирным поцелуем

Несчастного к позорному столбу.

 

1866

 

Литераторы

 

Три друга обнялись при встрече,

Входя в какой-то магазин.

«Теперь пойдут иные речи!» -

Заметил весело один.

«Теперь нас ждут простор и слава!» -

Другой восторженно сказал,

А третий посмотрел лукаво

И головою покачал!

 

Ноябрь-декабрь 1865

 

* * *

 

Литература с трескучими фразами,

   Полная духа античеловечного,

Администрация наша с указами

   О забирании всякого встречного,—

Дайте вздохнуть!..

 

             Я простился с столицами,

   Мирно живу средь полей,

Но и крестьяне с унылыми лицами

   Не услаждают очей;

Их нищета, их терпенье безмерное

   Только досаду родит...

Что же ты любишь, дитя маловерное,

   Где же твой идол стоит?..

 

1862

 

Любовь и труд - под грудами развалин!...

 

Любовь и труд - под грудами развалин!

Куда ни глянь - предательство, вражда,

А ты стоишь - бездействен и печален

И медленно сгораешь от стыда.

И небу шлешь укор за дар счастливый:

Зачем тебя венчало им оно,

Когда душе мечтательно-пугливой

Решимости бороться не дано ?..

 

Февраль. 1877

 

Мало на долю мою бесталанную...

 

Мало на долю мою бесталанную

Радости сладкой дано,

Холодом сердце, как в бурю туманную,

Ночью и днем стеснено.

Ах, уж страдальца краса благосклонная

Другом давно не звала

И, поцелуем живым раскаленная,

Грудь его грудью не жгла.

В свете как лишний, как чем опозоренный,

Вечно один он грустит.

Девы! ведь чувства во мне не затворены,

Я не бездушный гранит.

Дайте любови мне  - радость безумная

Вспыхнет, как пламя, в крови,

Прочь, неотвязная грусть многодумная,

Всё утоплю я в любви!

Ты не раскаешься, дева прекрасная,

Если полюбишь меня.

Склонит цветочек погода ненастная,

Нежная дева средь дня

К солнцу небесному ручкою ловкою

Тихо его повернет -

Снова, на стебле качаясь головкою,

Он ароматом цветет:

Смят я несчастьями, горем измучен я;

Дева, явися, спаси!

С мыслью о смерти теперь неразлучен я,

Жить и любить воскреси!..

 

1839

 

Мать

 

Она была исполнена печали,

И между тем, как шумны и резвы

Три отрока вокруг нее играли,

Ее уста задумчиво шептали:

«Несчастные! зачем родились вы?

Пойдете вы дорогою прямою

И вам судьбы своей не избежать!»

Не омрачай веселья их тоскою,

Не плачь над ними, мученица–мать!

Но говори им с молодости ранней:

Есть времена, есть целые века,

В которые нет ничего желанней,

Прекраснее – тернового венка...

 

1868

 

Маша

 

Белый день занялся над столицей,

Сладко спит молодая жена,

Только труженик муж бледнолицый

Не ложится – ему не до сна!

 

Завтра Маше подруга покажет

Дорогой и красивый наряд...

Ничего ему Маша не скажет,

Только взглянет... убийственный взгляд!

 

В ней одной его жизни отрада,

Так пускай в нем не видит врага:

Два таких он ей купит наряда.

А столичная жизнь дорога!

 

Есть, конечно, прекрасное средство:

Под рукою казенный сундук;

Но испорчен он был с малолетства

Изученьем опасных наук.

 

Человек он был новой породы:

Исключительно честь понимал,

И безгрешные даже доходы

Называл воровством, либерал!

 

Лучше жить бы хотел он попроще,

Не франтить, не тянуться бы в свет, –

Да обидно покажется теще,

Да осудит богатый сосед!

 

Все бы вздор... только с Машей не сладишь,

Не втолкуешь – глупа, молода!

Скажет: «Так за любовь мою платишь!»

Нет! упреки тошнее труда!

 

И кипит–поспевает работа,

И болит–надрывается грудь...

Наконец наступила суббота:

Вот и праздник – пора отдохнуть!

 

Он лелеет красавицу Машу,

Выпив полную чашу труда,

Наслаждения полную чашу

Жадно пьет... и он счастлив тогда!

 

Если дни его полны печали,

То минуты порой хороши,

Но и самая радость едва ли

Не вредна для усталой души.

 

Скоро в гроб его Маша уложит,

Проклянет свой сиротский удел,

И – бедняжка!– ума не приложит:

Отчего он так быстро сгорел?

 

Начало 1855

 

Мелодия

 

Есть страна на севере, сердцу драгоценная;

В неге поэтической

Пела лишь веселья там лира вдохновенная

Песнью гармонической.

Сердцу не забыть ее пред природой новою:

С ней жизнь сердца связана.

Словно драгоценною лентой бирюзовою,

Волгой опоясана,

Взору предстоит она стройною картиною,

Чудом оживленною:

Волны нежат слух ее дикой каватиною,

С эхом соглашенною;

Розы кашемирския ароматом дышат в ней,

Небо  - как в Авзонии;

Соловьи китайские в рощах распевают ей

Дивные симфонии.

Как она пленительна, ризою пурпурною

Солнца облеченная!

Как она торжественна в непогоду бурную

Громом ополченная!

Как она, раскинувши ветви чародейские

Полночи мечтательной,

Напевает на душу думы нежитейские

Силой обаятельной!..

Там, срывая весело лилии цветущие

С поля ароматного,

Бегал быстро юноша в дни быстротекущие

Лета благодатного.

Пылкий, любовался он мира лучезарного

Стройною красивостью,

Ложным обольщением счастия коварного

Веря с детской живостью;

Жизнь ценил он дорого, девой восхитительной

Перед ним представшую.

Там сдружился с музой он песнью усладительной

Слух очаровавшею.

Горя в чашу радостей жизни поэтической

Не было примешано;

От очей мечтателя дымкой фантастической

Даль была завешана;

Всё было одето там праздничной одеждою,

Всё так улыбалося,

И чего-то сердце там, с страхом и надеждою,

Ждало  - не дождалося...

Дни летели соколом... вдруг всё изменилося...

Увлечен желаньями,

Я простился с родиной; шибко сердце билося

Новыми страданьями...

Отлетел надежд моих призрак обольстительный,

Счастье изменило мне,

И теперь гнетет меня думой сокрушительной

Горе по родной стране.

Шлю привет то вздохом ей, то мечтой суровою;

В мыслях каждый час она.

Сердцу не забыть ее пред природой новою:

С ней жизнь сердца связана...

 

1840

 

Месть горца

 

Ассан сидел, нахмуря брови.

Кальян дымился, ветер выл.

И, грозно молвив: «Крови! Крови!» -

Он встал и на коня вскочил.

«Зюлейка! нет, твою измену

Врагу я даром не прощу!

Его как мяч на шашку вздену,

Иль сам паду, иль отомщу!»

Что было ночью в поле ратном,

О том расскажет лишь луна...

Наутро конь путем обратным

Скакал... Несчастная жена!

Мешок о лук седельный бился,

Горела под конем трава.

Но не чурек в мешке таился:

Была в нем вражья голова!

 

1850

 

Месяц бледный сквозь щели глядит...

 

Месяц бледный сквозь щели глядит

Не притворенных плотно ставней...

Петр Иваныч свирепо храпит

Подле верной супруги своей.

На его оглушительный храп

Женин нос деликатно свистит.

Снится ей черномазый арап,

И она от испуга кричит.

Но, не слыша, блаженствует муж,

И улыбкой сияет чело:

Он помещиком тысячи душ

В необъятное въехал село.

Шапки снявши, народ перед ним,

Словно в бурю валы на реке...

И подходят один за другим

К благосклонной боярской руке.

Произносит он краткую речь,

За добро обещает добром,

И виновных грозит пересечь,

И уходит в хрустальный свой дом.

Там шинель на бобровом меху

Он небрежно скидает с плеча...

«Заварить на шампанском уху

И зажарить в сметане леща!

Да живей!.. Я шутить не люблю!»

(И ногою значительно топ.)

............................

Всех величьем своим устрашив,

На минуту вздремнуть захотел

И у зеркала (был он плешив)

Снял парик и .. как смерть побледнел!

Где была лунолицая плешь,

Там густые побеги волос,

Взгляд убийственно нежен и свеж

И короче значительно нос...

Постоял, постоял  - и бежать

Прочь от зеркала, с бледным лицом...

Вот зажмурясь подкрался опять...

Посмотрел... и запел петухом!

Ухвативши себя за бока,

Чуть касаясь ногами земли,

Принялся отдирать трепака...

«Ай-лю-ли! ай-лю-ли! ай-лю-ли!

Ну узнай-ка теперича нас!

Каково? каково? каково?»

.........................

И грозя проходившей чрез двор

Чернобровке, лукаво мигнул

И подумал: «У! тонкий ты вор,

Петр Иваныч! Куда ты метнул!..»

Растворилася дверь, и вошла

Чернобровка, свежа и плотна,

И на стол накрывать начала,

Безотчетного страха полна...

Вот уж подан и лакомый лещ,

Но не ест он, не ест, трепеща...

Лещ, конечно, прекрасная вещь,

Но есть вещи и лучше леща...

«Как зовут тебя, милая?.. ась?»

-"Палагеей».-"Зачем же, мой свет,

Босиком ты шатаешься в грязь?»

-"Башмаков у меня, сударь, нет».

-"Завтра ж будут тебе башмаки...

Сядь... поешь-ка со мною леща...

Дай-ка муху сгоню со щеки!..

Как рука у тебя горяча!

Вот на днях я поеду в Москву

И гостинец тебе дорогой

Привезу...»

 

1846

 

Мне жаль, что нет теперь поэтов...

 

Мне жаль, что нет теперь поэтов,

Какие были в оны дни,-

Нет Тимофеевых, Бернетов

Ах, отчего молчат они?).

С семьей забавных старожилов

Скорблю на склоне дней моих,

Что лирой пренебрег Стромилов,

Что Печенегов приутих,

Что умер бедный Якубович,

Что запил Константин Петрович,

Что о других пропал и след,

Что нету госпожи Падерной,

У коей был талант примерный,

И Розена барона нет;

Что нет Туманских и Трилунных,

Не пишет больше Бороздна,

И нам от лир их сладкострунных

Осталась память лишь одна...

 

1853

 

Мне снилось: на утесе стоя...

 

Мне снилось: на утесе стоя,

Я в море броситься хотел,

Вдруг ангел света и покоя

Мне песню чудную запел:

«Дождись весны! Приду я рано,

Скажу: будь снова человек!

Сниму с главы покров тумана

И сон с отяжелелых век;

И музе возвращу я голос,

И вновь блаженные часы

Ты обретешь, сбирая колос

С своей несжатой полосы».

 

12 ноября 1877

 

Могила брата

 

Я был на могиле, похитившей брата,

И горькие слезы кропили ее,

В душе пролилася святая отрада,

От горя проснулося сердце мое.

 

Проснулися чувства и думы толпою,

И память о прежнем в душе ожила,

И резво, роскошно опять предо мною

Былого картина как май расцвела.

 

Как будто бы горе мое миновало,

Как будто б я с братом, и брат мой со мной,

Как будто б на сердце тоски не бывало;

Но я был обманут коварной мечтой:

 

Не брат предо мною  - могила сырая,

Сокрывшая тленный остаток того,

С кем весело мчалася жизнь молодая,

Кто был мне на свете дороже всего.

 

О слезы, о слезы! несчастных отрада!

Чрез хладную землю катитесь к нему,

На грудь упадите бесценного брата

И горе мое передайте ему!

 

Скажите, скажите, горючие слезы,

Что я одиноко веду мою жизнь,

Завяли в душе моей счастия розы

И тернии горя лишь в ней разрослись.

 

Но что я, безумец? Поймет ли бездушный

Остаток истлевший печали мои?

Душа его в небе, а гроб равнодушный

Лишь тело да кости взял в недра свои.

 

О небо, о вы, безграничные выси!

Я отдал бы счастье, оставил бы мир,

Чтоб в ваши пределы душой вознестися,

Орлом легкокрылым вспорхнуть на эфир.

 

Я там бы увидел бесценного брата

И с ним поделился бы грустью моей;

И это б мне было святая награда

За дни, проведенные в муках скорбей.

 

Увидел бы брата - и с ним не расстался;

Но небо высоко, а на небе он.

Лишь труп охладелый на память остался

И в душной могиле давно погребен.

 

Касатка порхает над братней могилой,

Душистая травка роскошно цветет,

И плющ зеленеет, и ветер унылый

Над ней заунывную песню поет.

 

Храм бога высокий, часовня, отрада,

Кресты да курганы  - кругом тишина.

Покойся же мирно, прах милого брата,

Пока не восстанешь от долгого сна.

 

1839

 

Мое разочарование

 

Говорят, что счастье наше скользко, –

Сам, увы! я то же испытал!

На границе Юрьевец–Повольска

В собственном селе я проживал.

Недостаток внешнего движенья

Заменив работой головы,

Приминал я в лето, без сомненья,

Десятин до двадцати травы;

Я лежал с утра до поздней ночи

При волшебном плеске ручейка

И мечтал, поднявши к небу очи,

Созерцая гордо облака.

Вереницей чудной и беспечной

Предо мной толпился ряд идей,

И витал я в сфере бесконечной,

Презирая мелкий труд людей.

Я лежал, гнушаясь их тревогой,

Не нуждаясь, к счастию, ни в чем,

Но зато широкою дорогой

В сфере мысли шел богатырем;

Гордый дух мой рос и расширялся,

Много тайн я совмещал в груди

И поведать миру собирался;

Но любовь сказала: погоди!

Я давно в созданье идеала

Погружен был страстною душой:

Я желал, чтоб женщина предстала

В виде мудрой Клии предо мной,

Чтоб и свет, и танцы, и наряды,

И балы не нужны были ей;

Чтоб она на всё бросала взгляды,

Добытые мыслию своей;

Чтоб она не плакала напрасно,

Не смеялась втуне никогда,

Говоря восторженно и страстно,

Вдохновенно действуя всегда;

Чтоб она не в рюмки и подносы,

Не в дела презренной суеты –

Чтоб она в великие вопросы

Погружала мысли и мечты...

И нашел, казалось, я такую.

Молода она еще была

И свою натуру молодую

Радостно развитью предала.

Я читал ей Гегеля, Жан–Поля,

Демосфена, Галича, Руссо,

Глинку, Ричардсона, Декандоля,

Волтера, Шекспира, Шамиссо,

Байрона, Мильтона, Соутэя,

Шеллинга, Клопштока, Дидеро...

В ком жила великая идея,

Кто любил науку и добро;

Всех она, казалось, понимала,

Слушала без скуки и тоски,

И сама уж на ночь начинала

Тацита читать, одев очки.

Правда, легче два десятка кегель

Разом сбить ей было, чем понять,

Как велик и плодотворен Гегель;

Но умел я вразумлять и ждать!

Видел я: не пропадет терпенье –

Даже мать красавицы моей,

Бросивши варенье и соленье,

Философских набралась идей.

Так мы шли в развитьи нашем дружно,

О высоком вечно говоря...

Но не то ей в жизни было нужно!

Раз, увы! в начале сентября

Прискакал я поутру к невесте.

Нет ее ни в зале, ни в саду.

Где ж она? «Они на кухне вместе

С маменькой» – и я туда иду.

Тут предстала страшная картина...

Разом столько горя и тоски!

Растерзав на клочья Ламартина,

На бумагу клала пирожки

И сажала в печь моя невеста!!

Я смотреть без ужаса не мог,

Как она рукой месила тесто,

Как потом отведала пирог.

Я не верил зрению и слуху,

Думал я, не перестать ли жить?

А у ней еще достало духу

Мне пирог проклятый предложить.

Вот они – великие идеи!

Вот они – развития плоды!

Где же вы, поэзии затеи?

Что из вас, усилья и плоды?

Я рыдал. Сконфузилися обе,

Видимо, перепугались вдруг;

Я ушел в невыразимой злобе,

Объявив, что больше им не друг.

С той поры я верю: счастье скользко,

Я без слез не проживаю дня;

От Москвы до Юрьевец–Повольска

Нет лица несчастнее меня!

 

Март или апрель 1851

 

Мой бедненький цветок в красе благоуханной...

 

Мой бедненький цветок в красе благоуханной,

На радостной заре твоих весенних дней

Тебя, красавица, пришелец нежеланный

Сорвал по прихоти своей.

 

Расчетам суеты покорно уступая,

Ты грустно отреклась мечтаний молодых -

И вот тебя скует развалина живая

В своих объятьях ледяных.

 

Но ведь придет пора сердечного томленья,

Желанья закипят в взволнованной крови,

И жадно грудь твоя запросит наслажденья

В горячке огненной любви.

 

Мечта коварная твой жаркий бред обманет,

И к ложу твоему полночною порой

Прекрасный юноша невидимо предстанет

В разгаре силы молодой.

 

И вся отдашься ты могучему влеченью,

И обовьешь рукой созданье грез живых,

Но призрак сладостный исчезнет в то мгновенье...

И кто ж в объятиях твоих? -

 

Старик... холодный труп!.. Тебе упреком грянут:

«Зачем смущаешь ты бесчувственный покой?»

И как мучительно, убийственно обманут

Восторг души твоей больной.

 

1841

 

Мой жребий

 

Давно от участья, от ласковой речи

Меня отучило коварство людей.

Слова их - отрава, лобзанья - картечи,

Объятья - тяжелые груды цепей.

 

Кто вырвал надежду из девственной груди?

Кто день моей жизни во мрак погрузил?

Все братья родные! всё люди да люди!

Но видит всевышний, что я им не мстил.

 

Я всё перенес! Мне ничто не обидно!

Давайте мне больше тяжелых работ.

Я труженик мира! я раб беззащитный!-

Пусть ломятся кости! пусть льется мой пот!

 

Я хитростных козней вражды не разрушу,

Тяжелого бремя не сброшу с плечей:

Пусть хлад отчужденья терзает мне душу,

Пусть я забавляю моих палачей.

 

Пускай всё отнимут - наперсники злости!

Мне в голову камень - не сетую я!

Мне в пищу обломок обглоданной кости,

Покров погребальный - одежда моя!

 

Не с острым кинжалом в карательной длани,

Не с грозным укором на бледном челе,-

С надеждой веселой под тучей страданий

Я твердой стопою пройду по земле.

 

Роптанья не вырвет мирская забота:

Томиться я буду с улыбкой в устах,

Чтоб каждая капля кровавого пота

Блаженства зерном мне взошла в небесах!..

 

1847

 

Молебен

 

Холодно, голодно в нашем селении.

Утро печальное – сырость, туман,

Колокол глухо гудит в отдалении,

     В церковь зовет прихожан.

Что–то суровое, строгое, властное

     Слышится в звоне глухом,

В церкви провел я то утро ненастное

     И не забуду о нем.

Всё население, старо и молодо,

     С плачем поклоны кладет,

О прекращении лютого голода

     Молится жарко народ.

Редко я в нем настроение строже

     И сокрушенней видал!

«Милуй народ и друзей его, боже!–

     Сам я невольно шептал.–

Внемли моление наше сердечное

     О послуживших ему,

Об осужденных в изгнание вечное,

     О заточенных в тюрьму,

О претерпевших борьбу многолетнюю

     И устоявших в борьбе,

Слышавших рабскую песню последнюю,

     Молимся, боже, тебе».

 

1877

 

Молодые

 

Повенчавшись, Парасковье

Муж имущество казал:

Это стойлице коровье,

А коровку бог прибрал!

 

Нет перинки, нет кровати,

Да теплы в избе полати,

А в клети, вместо телят,

Два котеночка пищат!

 

Есть и овощь в огороде -

Хрен да луковица,

Есть и медная посуда -

Крест да пуговица!

 

1866

 

Молодые лошади

 

Лошади бойко по рельсам катили

Полный громадный вагон.

С рельсов сошел неожиданно он...

Лошади рьяны и молоды были -

Дружно рванулись... опять и опять -

Не поддается вагон ни на пядь,

С час они силы свои напрягали,

Надорвались - и упали...

«Бедные!» - кто-то сказал из окна.

«Глупые!» - кто-то заметил с балкона...

О, поскорее на рельсы!.. Страшна

Тяжесть сошедшего с рельсов вагона.

 

1876

 

Мороз, Красный нос

 

Посвящаю моей сестре

Анне Алексеевне.

 

   Ты опять упрекнула меня,

Что я с музой моей раздружился,

Что заботам текущего дня

И забавам его подчинился.

Для житейских расчетов и чар

Не расстался б я с музой моею,

Но бог весть, не погас ли тот дар,

Что, бывало, дружил меня с нею?

Но не брат еще людям поэт,

И тернист его путь, и непрочен,

Я умел не бояться клевет,

Не был ими я сам озабочен;

Но я знал, чье во мраке ночном

Надрывалося сердце с печали,

И на чью они грудь упадали свинцом,

И кому они жизнь отравляли.

И пускай они мимо прошли,

Надо мною ходившие грозы,

Знаю я, чьи молитвы и слезы

Роковую стрелу отвели...

Да и время ушло,— я устал...

Пусть я не был бойцом без упрека,

Но я силы в себе сознавал,

Я во многое верил глубоко,

А теперь — мне пора умирать...

Не затем же пускаться в дорогу,

Чтобы в любящем сердце опять

Пробудить роковую тревогу...

 

   Присмиревшую музу мою

Я и сам неохотно ласкаю...

Я последнюю песню пою

Для тебя — и тебе посвящаю.

Но не будет она веселей,

Будет много печальнее прежней,

Потому что на сердце темней

И в грядущем еще безнадежней...

 

   Буря воет в саду, буря ломится в дом,

Я боюсь, чтоб она не сломила

Старый дуб, что посажен отцом,

И ту иву, что мать посадила,

Эту иву, которую ты

С нашей участью странно связала,

На которой поблекли листы

В ночь, как бедная мать умирала...

 

   И дрожит и пестреет окно...

Чу! как крупные градины скачут!

Милый друг, поняла ты давно —

Здесь одни только камни не плачут...

……………….

 

      Часть первая

    СМЕРТЬ КРЕСТЬЯНИНА

 

             I

 

Савраска увяз в половине сугроба,—

Две пары промерзлых лаптей

Да угол рогожей покрытого гроба

Торчат из убогих дровней.

 

Старуха, в больших рукавицах,

Савраску сошла понукать.

Сосульки у ней на ресницах,

С морозу — должно полагать.

 

             II

 

Привычная дума поэта

Вперед забежать ей спешит:

Как саваном, снегом одета,

Избушка в деревне стоит,

 

В избушке — теленок в подклети,

Мертвец на скамье у окна;

Шумят его глупые дети,

Тихонько рыдает жена.

 

Сшивая проворной иголкой

На саван куски полотна,

Как дождь, зарядивший надолго,

Негромко рыдает она.

 

             III

 

Три тяжкие доли имела судьба,

И первая доля: с рабом повенчаться,

Вторая — быть матерью сына раба,

А третья — до гроба рабу покоряться,

   И все эти грозные доли легли

   На женщину русской земли.

 

Века протекали — все к счастью стремилось,

Все в мире по нескольку раз изменилось,

Одну только бог изменить забывал

   Суровую долю крестьянки.

И все мы согласны, что тип измельчал

   Красивой и мощной славянки.

 

   Случайная жертва судьбы!

   Ты глухо, незримо страдала,

   Ты свету кровавой борьбы

   И жалоб своих не вверяла,—

 

Но мне ты их скажешь, мой друг!

Ты с детства со мною знакома.

Ты вся — воплощенный испуг,

Ты вся — вековая истома!

   Тот сердца в груди не носил,

   Кто слез над тобою не лил!

 

             IV

 

Однако же речь о крестьянке

Затеяли мы, чтоб сказать,

Что тип величавой славянки

Возможно и ныне сыскать.

 

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц,—

 

Их разве слепой не заметит,

А зрячий о них говорит:

«Пройдет — словно солнце осветит!

Посмотрит — рублем подарит!»

 

Идут они той же дорогой,

Какой весь народ наш идет,

Но грязь обстановки убогой

К ним словно не липнет. Цветет

 

Красавица, миру на диво,

Румяна, стройна, высока,

Во всякой одежде красива,

Ко всякой работе ловка.

 

И голод и холод выносит,

Всегда терпелива, ровна...

Я видывал, как она косит:

Что взмах — то готова копна!

 

Платок у ней на ухо сбился,

Того гляди косы падут.

Какой–то парнек изловчился

И кверху подбросил их, шут!

 

Тяжелые русые косы

Упали на смуглую грудь,

Покрыли ей ноженьки босы,

Мешают крестьянке взглянуть.

 

Она отвела их руками,

На парня сердито глядит.

Лицо величаво, как в раме,

Смущеньем и гневом горит...

 

По будням не любит безделья.

Зато вам ее не узнать,

Как сгонит улыбка веселья

С лица трудовую печать.

 

Такого сердечного смеха,

И песни, и пляски такой

За деньги не купишь. «Утеха!»

Твердят мужики меж собой.

 

В игре ее конный не словит,

В беде — не сробеет,— спасет;

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

 

Красивые, ровные зубы,

Что крупные перлы, у ней,

Но строго румяные губы

Хранят их красу от людей —

 

Она улыбается редко...

Ей некогда лясы точить,

У ней не решится соседка

Ухвата, горшка попросить;

 

Не жалок ей нищий убогий —

Вольно ж без работы гулять!

Лежит на ней дельности строгой

И внутренней силы печать.

 

В ней ясно и крепко сознанье,

Что все их спасенье в труде,

И труд ей несет воздаянье:

Семейство не бьется в нужде,

 

Всегда у них теплая хата,

Хлеб выпечен, вкусен квасок,

Здоровы и сыты ребята,

На праздник есть лишний кусок.

 

Идет эта баба к обедне

Пред всею семьей впереди:

Сидит, как на стуле, двухлетний

Ребенок у ней на груди,

 

Рядком шестилетнего сына

Нарядная матка ведет...

И по сердцу эта картина

Всем любящим русский народ!

 

             V

 

И ты красотою дивила,

Была и ловка, и сильна,

Но горе тебя иссушило,

Уснувшего Прокла жена!

 

Горда ты — ты плакать не хочешь,

Крепишься, но холст гробовой

Слезами невольно ты мочишь,

Сшивая проворной иглой.

 

Слеза за слезой упадает

На быстрые руки твои.

Так колос беззвучно роняет

Созревшие зерна свои...

 

             VI

 

В селе, за четыре версты,

У церкви, где ветер шатает

Подбитые бурей кресты,

Местечко старик выбирает;

 

Устал он, работа трудна,

Тут тоже сноровка нужна —

 

Чтоб крест было видно с дороги,

Чтоб солнце играло кругом.

В снегу до колен его ноги,

В руках его заступ и лом,

 

Вся в инее шапка большая,

Усы, борода в серебре.

Недвижно стоит, размышляя,

Старик на высоком бугре.

 

Решился. Крестом обозначил,

Где будет могилу копать,

Крестом осенился и начал

Лопатою снег разгребать.

 

Иные приемы тут были,

Кладбище не то, что поля:

Из снегу кресты выходили,

Крестами ложилась земля.

 

Согнув свою старую спину,

Он долго, прилежно копал,

И желтую мерзлую глину

Тотчас же снежок застилал.

 

Ворона к нему подлетела,

Потыкала носом, прошлась:

Земля как железо звенела —

Ворона ни с чем убралась...

 

Могила на славу готова,—

«Не мне б эту яму копать!

(У старого вырвалось слово.)

Не Проклу бы в ней почивать,

 

Не Проклу!..» Старик оступился,

Из рук его выскользнул лом

И в белую яму скатился,

Старик его вынул с трудом.

 

Пошел... по дороге шагает...

Нет солнца, луна не взошла...

Как будто весь мир умирает:

Затишье, снежок, полумгла...

 

             VII

 

В овраге, у речки Желтухи,

Старик свою бабу нагнал

И тихо спросил у старухи:

«Хорош ли гробок–то попал?»

 

Уста ее чуть прошептали

В ответ старику: «Ничего».

Потом они оба молчали,

И дровни так тихо бежали,

Как будто боялись чего...

 

Деревня еще не открылась,

А близко — мелькает огонь.

Старуха крестом осенилась,

Шарахнулся в сторону конь,—

 

Без шапки, с ногами босыми,

С большим заостренным колом,

Внезапно предстал перед ними

Старинный знакомец Пахом.

 

Прикрыты рубахою женской,

Звенели вериги на нем;

Постукал дурак деревенский

В морозную землю колом,

 

Потом помычал сердобольно,

Вздохнул и сказал: «Не беда!

На вас он работал довольно,

И ваша пришла череда!

 

Мать сыну–то гроб покупала,

Отец ему яму копал,

Жена ему саван сшивала —

Всем разом работу вам дал!..»

 

Опять помычал — и без цели

В пространство дурак побежал.

Вериги уныло звенели,

И голые икры блестели,

И посох по снегу черкал.

 

             VIII

 

У дома оставили крышу,

К соседке свели ночевать

Зазябнувших Машу и Гришу

И стали сынка обряжать.

 

Медлительно, важно, сурово

Печальное дело велось:

Не сказано лишнего слова,

Наружу не выдано слез.

 

Уснул, потрудившийся в поте!

Уснул, поработав земле!

Лежит, непричастный заботе,

На белом сосновом столе,

 

Лежит неподвижный, суровый,

С горящей свечой в головах,

В широкой рубахе холщовой

И в липовых новых лаптях.

 

Большие, с мозолями руки,

Подъявшие много труда,

Красивое, чуждое муки

Лицо — и до рук борода...

 

             IX

 

Пока мертвеца обряжали,

Не выдали словом тоски

И только глядеть избегали

Друг другу в глаза бедняки.

 

Но вот уже кончено дело,

Нет нужды бороться с тоской,

И что на душе накипело,

Из уст полилося рекой.

 

Не ветер гудит по ковыли,

Не свадебный поезд гремит,—

Родные по Прокле завыли,

По Прокле семья голосит:

 

«Голубчик ты наш сизокрылый!

Куда ты от нас улетел?

Пригожеством, ростом и силой

Ты ровни в селе не имел,

 

Родителям был ты советник,

Работничек в поле ты был,

Гостям хлебосол и приветник,

Жену и детей ты любил...

 

Что ж мало гулял ты по свету?

За что нас покинул, родной?

Одумал ты думушку эту,

Одумал с сырою землей,—

 

Одумал — а нам оставаться

Велел во миру; сиротам,

Не свежей водой умываться,

Слезами горючими нам!

 

Старуха помрет со кручины,

Не жить и отцу твоему,

Береза в лесу без вершины —

Хозяйка без мужа в дому.

 

Ее не жалеешь ты, бедной,

Детей не жалеешь... Вставай!

С полоски своей заповедной

По лету сберешь урожай!

 

Сплесни, ненаглядный, руками,

Сокольим глазком посмотри,

Тряхни шелковыми кудрями,

Сахарны уста раствори!

 

На радости мы бы сварили

И меду, и браги хмельной,

За стол бы тебя посадили —

Покушай, желанный, родной!

 

А сами напротив бы стали —

Кормилец, надёжа семьи!—

Очей бы с тебя не спускали,

Ловили бы речи твои...»

 

             X

 

На эти рыданья и стоны

Соседи валили гурьбой:

Свечу положив у иконы,

Творили земные поклоны

И шли молчаливо домой.

 

На смену входили другие.

Но вот уж толпа разбрелась,

Поужинать сели родные —

Капуста да с хлебушком квас.

 

Старик бесполезной кручине

Собой овладеть не давал:

Подладившись ближе к лучине,

Он лапоть худой ковырял.

 

Протяжно и громко вздыхая,

Старуха на печку легла,

А Дарья, вдова молодая,

Проведать ребяток пошла.

 

Всю ноченьку, стоя у свечки,

Читал над усопшим дьячок,

И вторил ему из–за печки

Пронзительным свистом сверчок.

 

             XI

 

Сурово метелица выла

И снегом кидала в окно,

Невесело солнце всходило:

В то утро свидетелем было

Печальной картины оно.

 

Савраска, запряженный в сани,

Понуро стоял у ворот;

Без лишних речей, без рыданий

Покойника вынес народ.

 

— Ну, трогай, саврасушка! трогай!

Натягивай крепче гужи!

Служил ты хозяину много,

В последний разок послужи!..

 

В торговом селе Чистополье

Купил он тебя сосунком,

Взрастил он тебя на приволье,

И вышел ты добрым конем.

 

С хозяином дружно старался,

На зимушку хлеб запасал,

Во стаде ребенку давался,

Травой да мякиной питался,

А тело изрядно держал.

 

Когда же работы кончались

И сковывал землю мороз,

С хозяином вы отправлялись

С домашнего корма в извоз.

 

Немало и тут доставалось —

Возил ты тяжелую кладь,

В жестокую бурю случалось,

Измучась, дорогу терять.

 

Видна на боках твоих впалых

Кнута не одна полоса,

Зато на дворах постоялых

Покушал ты вволю овса.

 

Слыхал ты в январские ночи

Метели пронзительный вой

И волчьи горящие очи

Видал на опушке лесной,

 

Продрогнешь, натерпишься страху,

А там — и опять ничего!

Да, видно, хозяин дал маху —

Зима доконала его!..

 

             XII

 

Случилось в глубоком сугробе

Полсуток ему простоять,

Потом то в жару, то в ознобе

Три дня за подводой шагать:

 

Покойник на срок торопился

До места доставить товар.

Доставил, домой воротился —

Нет голосу, в теле пожар!

 

Старуха его окатила

Водой с девяти веретен

И в жаркую баню сводила,

Да нет — не поправился он!

 

Тогда ворожеек созвали —

И поят, и шепчут, и трут —

Все худо! Его продевали

Три раза сквозь потный хомут,

 

Спускали родимого в пролубь,

Под куричий клали насест...

Всему покорялся, как голубь,—

А плохо — не пьет и не ест!

 

Еще положить под медведя,

Чтоб тот ему кости размял,

Ходебщик сергачевский Федя —

Случившийся тут — предлагал.

 

Но Дарья, хозяйка больного,

Прогнала советчика прочь;

Испробовать средства иного

Задумала баба: и в ночь

 

Пошла в монастырь отдаленный

(Верстах в десяти от села),

Где в некой иконе явленной

Целебная сила была.

 

Пошла, воротилась с иконой —

Больной уж безгласен лежал,

Одетый как в гроб, причащенный.

Увидел жену, простонал

 

И умер...

 

             XIII

 

         ...Саврасушка, трогай,

Натягивай крепче гужи!

Служил ты хозяину много,

В последний разок послужи!

 

Чу! два похоронных удара!

Попы ожидают — иди!..

Убитая, скорбная пара,

Шли мать и отец впереди.

 

Ребята с покойником оба

Сидели, не смея рыдать,

И, правя савраской, у гроба

С вожжами их бедная мать

 

Шагала... Глаза ее впали,

И был не белей ее щек

Надетый на ней в знак печали

Из белой холстины платок.

 

За Дарьей — соседей, соседок

Плелась негустая толпа,

Толкуя, что Прокловых деток

Теперь незавидна судьба,

 

Что Дарье работы прибудет,

Что ждут ее черные дни.

«Жалеть ее некому будет»,—

Согласно решили они...

 

             XIV

 

Как водится, в яму спустили,

Засыпали Прокла землей;

Поплакали, громко повыли,

Семью пожалели, почтили

Покойника щедрой хвалой.

 

Сам староста, Сидор Иваныч,

Вполголоса бабам подвыл

И «мир тебе, Прокл Севастьяныч!—

Сказал,— благодушен ты был,

 

Жил честно, а главное: в сроки,

Уж как тебя бог выручал,

Платил господину оброки

И подать царю представлял!»

 

Истратив запас красноречья,

Почтенный мужик покряхтел:

«Да, вот она жизнь человечья!»—

Прибавил — и шапку надел.

 

«Свалился... а то–то был в силе!..

Свалимся... не минуть и нам!..»

Еще покрестились могиле

И с богом пошли по домам.

 

Высокий, седой, сухопарый,

Без шапки, недвижно–немой,

Как памятник, дедушка старый

Стоял на могиле родной!

 

Потом старина бородатый

Задвигался тихо по ней,

Ровняя землицу лопатой

Под вопли старухи своей.

 

Когда же, оставивши сына,

Он с бабой в деревню входил:

«Как пьяных, шатает кручина!

Гляди–тко!..» — народ говорил.

 

             XV

 

А Дарья домой воротилась —

Прибраться, детей накормить.

Ай–ай! Как изба настудилась!

Торопится печь затопить,

 

Ан глядь — ни полена дровишек!

Задумалась бедная мать:

Покинуть ей жаль ребятишек,

Хотелось бы их приласкать,

 

Да времени нету на ласки,

К соседке свела их вдова,

И тотчас на том же савраске

Поехала в лес, по дрова...

 

 

        Часть вторая

    МОРОЗ, КРАСНЫЙ НОС

 

             XVI

 

Морозно. Равнины белеют под снегом,

   Чернеется лес впереди,

Савраска плетется ни шагом, ни бегом,

   Не встретишь души на пути.

 

Как тихо! В деревне раздавшийся голос

   Как будто у самого уха гудет,

О корень древесный запнувшийся полоз

   Стучит и визжит, и за сердце скребет.

 

Кругом — поглядеть нету мочи,

   Равнина в алмазах блестит...

У Дарьи слезами наполнились очи —

   Должно быть, их солнце слепит...

 

             XVII

 

В полях было тихо, но тише

В лесу и как будто светлей.

Чем дале — деревья всё выше,

А тени длинней и длинней.

 

Деревья, и солнце, и тени,

И мертвый, могильный покой...

Но — чу! заунывные пени,

Глухой, сокрушительный вой!

 

Осилило Дарьюшку горе,

И лес безучастно внимал,

Как стоны лились на просторе,

И голос рвался и дрожал,

 

И солнце, кругло и бездушно,

Как желтое око совы,

Глядело с небес равнодушно

На тяжкие муки вдовы.

 

И много ли струн оборвалось

У бедной крестьянской души,

Навеки сокрыто осталось

В лесной нелюдимой глуши.

 

Великое горе вдовицы

И матери малых сирот

Подслушали вольные птицы,

Но выдать не смели в народ...

 

             XVIII

 

Не псарь по дубровушке трубит,

Гогочет, сорвиголова,—

Наплакавшись, колет и рубит

Дрова молодая вдова.

 

Срубивши, на дровни бросает —

Наполнить бы их поскорей,

И вряд ли сама замечает,

Что слезы всё льют из очей:

 

Иная с ресницы сорвется

И на снег с размаху падет —

До самой земли доберется,

Глубокую ямку прожжет;

 

Другую на дерево кинет,

На плашку,— и смотришь, она

Жемчужиной крупной застынет —

Бела, и кругла, и плотна.

 

А та на глазу поблистает,

Стрелой по щеке побежит,

И солнышко в ней поиграет...

Управиться Дарья спешит,

 

Знай, рубит,— не чувствует стужи,

Не слышит, что ноги знобит,

И, полная мыслью о муже,

Зовет его, с ним говорит...

 

             XIX

 

………….

………….

«Голубчик! красавицу нашу

Весной в хороводе опять

Подхватят подруженьки Машу

И станут на ручках качать!

 

     Станут качать,

     Кверху бросать,

     Маковкой звать,

     Мак отряхать!1

 

Вся раскраснеется наша

Маковым цветиком Маша

С синими глазками, с русой косой!

 

Ножками бить и смеяться

Будет... а мы–то с тобой,

Мы на нее любоваться

Будем, желанный ты мой!..

 

             XX

 

     Умер, не дожил ты веку,

     Умер и в землю зарыт!

     Любо весной человеку,

     Солнышко ярко горит.

 

     Солнышко все оживило,

     Божьи открылись красы,

     Поле сохи запросило,

     Травушки просят косы,

 

     Рано я, горькая, встала,

Дома не ела, с собой не брала,

     До ночи пашню пахала,

     Ночью я косу клепала,

     Утром косить я пошла...

 

Крепче вы, ноженьки, стойте!

Белые руки, не нойте!

        Надо одной поспевать!

 

В поле одной–то надсадно,

В поле одной неповадно,

        Стану я милого звать!

 

     Ладно ли пашню вспахала?

     Выди, родимый, взгляни!

     Сухо ли сено убрала?

     Прямо ли стоги сметала?..

     Я на граблях отдыхала

     Все сенокосные дни!

 

Некому бабью работу поправить!

Некому бабу на разум наставить.

 

             XXI

 

Стала скотинушка в лес убираться,

Стала рожь–матушка в колос метаться,

     Бог нам послал урожай!

     Нынче солома по грудь человеку,

     Бог нам послал урожай!

     Да не продлил тебе веку,—

Хочешь не хочешь, одна поспевай!..

 

     Овод жужжит и кусает,

     Смертная жажда томит,

     Солнышко серп нагревает,

     Солнышко очи слепит,

     Жжет оно голову, плечи,

     Ноженьки, рученьки жжет,

     Изо ржи, словно из печи,

     Тоже теплом обдает,

     Спинушка ноет с натуги,

     Руки и ноги болят,

     Красные, желтые круги

     Перед очами стоят...

     Жни–дожинай поскорее,

     Видишь — зерно потекло...

     Вместе бы дело спорее,

     Вместе повадней бы шло...

 

             XXII

 

     Сон мой был в руку, родная!

     Сон перед спасовым днем.

     В поле заснула одна я

     После полудня, с серпом;

     Вижу — меня оступает

     Сила — несметная рать,—

     Грозно руками махает,

     Грозно очами сверкает.

     Думала я убежать,

     Да не послушались ноги.

     Стала просить я помоги,

     Стала я громко кричать.

 

     Слышу, земля задрожала —

     Первая мать прибежала,

     Травушки рвутся, шумят —

     Детки к родимой спешат.

     Шибко без ветру не машет

     Мельница в поле крылом:

     Братец идет да приляжет,

     Свекор плетется шажком.

     Все прибрели, прибежали,

     Только дружка одного

     Очи мои не видали...

     Стала я кликать его:

     «Видишь, меня оступает

     Сила — несметная рать,—

     Грозно руками махает,

     Грозно очами сверкает:

     Что не идешь выручать?..»

     Тут я кругом огляделась —

     Господи! Что куда делось?

     Что это было со мной?

     Рати тут нет никакой!

     Это не люди лихие,

     Не бусурманская рать,

     Это колосья ржаные,

     Спелым зерном налитые,

     Вышли со мной воевать!

 

     Машут, шумят; наступают,

     Руки, лицо щекотят,

Сами солому под серп нагибают —

     Больше стоять не хотят!

 

     Жать принялась я проворно,

     Жну, а на шею мою

     Сыплются крупные зерна —

     Словно под градом стою!

 

     Вытечет, вытечет за ночь

     Вся наша матушка–рожь...

     Где же ты, Прокл Севастьяныч?

     Что пособлять не идешь?..

 

Сон мой был в руку, родная!

Жать теперь буду одна я.

 

     Стану без милого жать,

     Снопики крепко вязать,

     В снопики слезы ронять!

 

Слезы мои не жемчужны,

Слезы горюшки–вдовы,

Что же вы господу нужны,

Чем ему дороги вы?..

 

             XXIII

 

   Долги вы, зимние ноченьки,

   Скучно без милого спать,

   Лишь бы не плакали оченьки,

   Стану полотна я ткать.

 

   Много натку я полотен,

   Тонких добротных новин,

   Вырастет крепок и плотен,

   Вырастет ласковый сын.

 

   Будет по нашему месту

   Он хоть куда женихом,

   Высватать парню невесту

   Сватов надежных пошлем...

 

Кудри сама расчесала я Грише,

Кровь с молоком наш сынок–первенец,

Кровь с молоком и невеста... Иди же!

Благослови молодых под венец!..

 

Этого дня мы, как праздника, ждали,

Помнишь, как начал Гришуха ходить,

Целую ноченьку мы толковали,

   Как его будем женить,

Стали на свадьбу копить понемногу...

   Вот — дождались, слава богу!

 

   Чу, бубенцы говорят!

   Поезд вернулся назад,

   Выди навстречу проворно —

Пава–невеста, соколик–жених!—

   Сыпь на них хлебные зерна,

   Хмелем осыпь молодых!..2

 

             XXIV

 

Стадо у лесу у темного бродит,

Лыки в лесу пастушонке дерет,

Из лесу серый волчище выходит.

     Чью он овцу унесет?

 

Черная туча, густая–густая,

Прямо над нашей деревней висит,

Прыснет из тучи стрела громовая,

     В чей она дом сноровит?

 

Вести недобрые ходят в народе,

Парням недолго гулять на свободе,

     Скоро — рекрутский набор!

 

Наш–то молодчик в семье одиночка,

Всех у нас деток — Гришуха да дочка.

     Да голова у нас вор —

     Скажет: мирской приговор!

 

Сгибнет ни за что ни про что детина.

Встань, заступись за родимого сына!

 

     Нет! не заступишься ты!..

Белые руки твои опустились,

Ясные очи навеки закрылись...

     Горькие мы сироты!..

 

             XXV

 

Я ль не молила царицу небесную?

   Я ли ленива была?

Ночью одна по икону чудесную

   Я не сробела — пошла.

 

Ветер шумит, наметает сугробы.

   Месяца нет — хоть бы луч!

На небо глянешь — какие–то гробы,

   Цепи да гири выходят из туч...

 

      Я ли о нем не старалась?

      Я ли жалела чего?

      Я ему молвить боялась,

      Как я любила его!

 

      Звездочки будут у ночи,

      Будет ли нам–то светлей?..

 

      Заяц спрыгнул из–под ночи,

      Заинька, стой! не посмей

      Перебежать мне дорогу!

 

      В лес укатил, слава богу...

      К полночи стало страшней,—

 

      Слышу, нечистая сила

      Залотошила, завыла,

         Заголосила в лесу.

 

      Что мне до силы нечистой?

      Чур меня! Деве пречистой

         Я приношенье несу!

 

      Слышу я конское ржанье,

      Слышу волков завыванье,

         Слышу погоню за мной,—

 

      Зверь на меня не кидайся!

      Лих человек не касайся,

         Дорог наш грош трудовой!

            _____

 

      Лето он жил работаючи,

      Зиму не видел детей,

      Ночи о нем помышляючи,

         Я не смыкала очей.

 

Едет он, зябнет... а я–то, печальная,

   Из волокнистого льну,

Словно дорога его чужедальная,

   Долгую — нитку тяну.

 

Веретено мое прыгает, вертится,

   В пол ударяется.

Проклушка пеш идет, в рытвине крестится,

К возу на горочке сам припрягается.

 

   Лето за летом, зима за зимой,

   Этак–то мы раздобылись казной!

 

Милостив буди к крестьянину бедному,

   Господи! всё отдаем,

Что по копейке, по грошику медному

   Мы сколотили трудом!..

 

             ХХVI

 

      Вся ты, тропина лесная!

      Кончился лес.

      К утру звезда золотая

      С божьих небес

Вдруг сорвалась — и упала,

      Дунул господь на нее,

      Дрогнуло сердце мое:

      Думала я, вспоминала —

      Что было в мыслях тогда,

      Как покатилась звезда?

      Вспомнила! ноженьки стали,

      Силюсь идти, а нейду!

      Думала я, что едва ли

      Прокла в живых я найду...

 

Нет! не попустит царица небесная!

Даст исцеленье икона чудесная!

 

   Я осенилась крестом

   И побежала бегом...

 

Сила–то в нем богатырская,

   Милостив бог, не умрет...

Вот и стена монастырская!

   Тень уж моя головой достает

До монастырских ворот.

 

Я поклонилася земным поклоном,

   Стала на ноженьки, глядь —

Ворон сидит на кресте золоченом,

   Дрогнуло сердце опять!

 

             XXVII

 

   Долго меня продержали —

Схимницу сестры в тот день погребали.

 

   Утреня шла,

Тихо по церкви ходили монашины,

   В черные рясы наряжены,

   Только покойница в белом была:

   Спит — молодая, спокойная,

   Знает, что будет в раю.

Поцеловала и я, недостойная,

   Белую ручку твою!

В личико долго глядела я:

Всех ты моложе, нарядней, милей,

Ты меж сестер словно горлинка белая

Промежду сизых, простых голубей.

 

         В ручках чернеются четки,

   Писаный венчик на лбу.

   Черный покров на гробу —

   Этак–то ангелы кротки!

 

   Молви, касатка моя,

   Богу святыми устами,

   Чтоб не осталася я

   Горькой вдовой с сиротами!

 

Гроб на руках до могилы снесли,

С пеньем и плачем ее погребли.

 

             ХХVIII

 

Двинулась с миром икона святая,

Сестры запели, ее провожая,

   Все приложилися к ней.

 

Много владычице было почету:

Старый и малый бросали работу,

   Из деревень шли за ней.

 

К ней выносили больных и убогих...

Знаю, владычица! знаю: у многих

   Ты осушила слезу...

Только ты милости к нам не явила!

…………….

…………….

Господи! сколько я дров нарубила!

   Не увезешь на возу...»

 

             XXIX

 

Окончив привычное дело,

На дровни поклала дрова,

За вожжи взялась и хотела

Пуститься в дорогу вдова.

 

Да вновь пораздумалась, стоя,

Топор машинально взяла

И тихо, прерывисто воя,

К высокой сосне подошла.

 

Едва ее ноги держали,

Душа истомилась тоской,

Настало затишье печали —

Невольный и страшный покой!

 

Стоит под сосной чуть живая,

Без думы, без стона, без слез.

В лесу тишина гробовая —

День светел, крепчает мороз.

 

             XXX

 

Не ветер бушует над бором,

Не с гор побежали ручьи,

Мороз–воевода дозором

Обходит владенья свои.

 

Глядит — хорошо ли метели

Лесные тропы занесли,

И нет ли где трещины, щели,

И нет ли где голой земли?

 

Пушисты ли сосен вершины,

Красив ли узор на дубах?

И крепко ли скованы льдины

В великих и малых водах?

 

Идет — по деревьям шагает,

Трещит по замерзлой воде,

И яркое солнце играет

В косматой его бороде.

 

Дорога везде чародею,

Чу! ближе подходит, седой.

И вдруг очутился над нею,

Над самой ее головой!

 

Забравшись на сосну большую,

По веточкам палицей бьет

И сам про себя удалую,

Хвастливую песню поет:

 

             XXXI

 

«Вглядись, молодица, смелее,

Каков воевода Мороз!

Навряд тебе парня сильнее

И краше видать привелось?

 

Метели, снега и туманы

Покорны морозу всегда,

Пойду на моря–окияны —

Построю дворцы изо льда.

 

Задумаю — реки большие

Надолго упрячу под гнет,

Построю мосты ледяные,

Каких не построит народ.

 

Где быстрые, шумные воды

Недавно свободно текли —

Сегодня прошли пешеходы,

Обозы с товаром прошли.

 

Люблю я в глубоких могилах

Покойников в иней рядить,

И кровь вымораживать в жилах,

И мозг в голове леденить.

 

На горе недоброму вору,

На страх седоку и коню,

Люблю я в вечернюю пору

Затеять в лесу трескотню.

 

Бабенки, пеняя на леших,

Домой удирают скорей.

А пьяных, и конных, и пеших

Дурачить еще веселей.

 

Без мелу всю выбелю рожу,

А нос запылает огнем,

И бороду так приморожу

К вожжам — хоть руби топором!

 

Богат я, казны не считаю,

А все не скудеет добро;

Я царство мое убираю

В алмазы, жемчуг, серебро.

 

Войди в мое царство со мною

И будь ты царицею в нем!

Поцарствуем славно зимою,

А летом глубоко уснем.

 

Войди! приголублю, согрею,

Дворец отведу голубой...»

И стал воевода над нею

Махать ледяной булавой.

 

             XXXII

 

«Тепло ли тебе, молодица?» —

С высокой сосны ей кричит.

— Тепло!— отвечает вдовица,

Сама холодеет, дрожит.

 

Морозко спустился пониже,

Опять помахал булавой

И шепчет ей ласковей, тише:

«Тепло ли?..» — Тепло, золотой!

 

Тепло — а сама коченеет.

Морозко коснулся ее:

В лицо ей дыханием веет

И иглы колючие сеет

С седой бороды на нее.

 

И вот перед ней опустился!

«Тепло ли?» — промолвил опять,

И в Проклушку вдруг обратился,

И стал он ее целовать.

 

В уста ее, в очи и в плечи

Седой чародей целовал

И те же ей сладкие речи,

Что милый о свадьбе, шептал.

 

И так–то ли любо ей было

Внимать его сладким речам,

Что Дарьюшка очи закрыла,

Топор уронила к ногам,

 

Улыбка у горькой вдовицы

Играет на бледных губах,

Пушисты и белы ресницы,

Морозные иглы в бровях...

 

      &nb

 

Московское стихотворение

 

На дальнем севере, в гиперборейском крае,

Где солнце тусклое, показываясь в мае,

Скрывается опять до лета в сентябре,

Столица новая возникла при Петре.

Возникнув с помощью чухонского народа

Из топей и болот в каких-нибудь два года,

Она до наших дней с Россией не срослась:

В употреблении там гнусный рижский квас,

С немецким языком там перемешан русский,

И над обоими господствует французский,

А речи истинно народный оборот

Там редок столько же, как честный патриот!»

 

Да, патриота там наищешься со свечкой:

Подбиться к сильному, прикинуться овечкой,

Местечка теплого добиться, и потом

Безбожно торговать и честью и умом -

Таков там человек! Но впрочем, без сомненья,

Спешу оговорить, найдутся исключенья.

Забота промысла о людях такова,

Что если где растет негодная трава,

Там есть и добрая: вот, например, Жуковский, -

Хоть в Петербурге жил, но был с душой московской.

 

Театры и дворцы, Нева и корабли,

Несущие туда со всех сторон земли

Затеи роскоши;  музеи просвещенья,

Музеи древностей - «все признаки ученья»

В том городе найдешь; нет одного: души!

Там высох человек, погрязнув в барыши,

Улыбка на устах, а на уме коварность:

Святого ничего - одна утилитарность!

 

Итак, друзья мои! кляну тщеславный град!

Рыдаю и кляну... Прогрессу он не рад.

В то время как Москва надеждами пылает,

Он погружается по-прежнему в разврат

И против гласности стишонки сочиняет!..

 

1859

 

Моя судьба

 

Мне плакать хочется, а плакать в мире стыдно,

Увидят люди - осмеют

И с едкой клеветой, с улыбкою обидной

Притворством слезы назовут.

О, горько жить, о, трудно пережить измену

Того, чем сладко было жить!..

Из чаши радостей я пил одну лишь пену,

Она мешала нектар пить...

Так прочь, прочь, чаша всех надежд и упований!

Не принесла мне счастья ты;

Меня сгубила ты; ты в чары ожиданий

Втравила тщетные мечты...

Я небу покорюсь... возьму другую чашу,

С ней съединю судьбу свою;

Не суетных надежд ее венком украшу -

Могильным плющем обовью.

И если слезы даст, по милости великой,

Бог в утешение мое,

Презря и суд глупца, и хохот черни дикой,

Наполню ими я ее.

И в день, когда совсем преполненная чаша

Ни капли боле не вместит,

Скажу «прощай» мятежной жизни нашей,

И дух мой в небо воспарит.

Там стану с ней, чужд черной ризы праха,

Все раны сердца обнажу

И у царя Судеб, как должного, без страха,

За них награды попрошу.

 

1839

 

Муж и жена

 

«Глашенька! Пустошь Ивашево -

Треть состояния нашего,

Не продавай ее, ангельчик мой!

Выдай обратно задаток...»

Слезы, нервический хохот, припадок:

«Я задолжала - и срок за спиной...»

-"Глаша, не плачь! я - хозяин плохой,

Делай что хочешь со мной.

Сердце мое, исходящее кровью,

Всевыносящей любовью

Полно, друг мой!»

 

«Глаша! волнует и мучит

Чувство ревнивое душу мою.

Этот учитель, что Петеньку учит...»

-"Так! муженька узнаю!

О, если б ты знал, как зол ты и гадок».

Слезы, нервический хохот, припадок...

«Знаю, прости! Я ревнивец большой!

Делай что хочешь со мной.

Сердце мое, исходящее кровью,

Всевыносящей любовью

Полно, друг мой!»

 

«Глаша! как часто ты нынче гуляешь;

Ты хоть сегодня останься со мной.

Много скопилось работы - ты знаешь,

Чтоб одолеть ее, нужен покой!»

Слезы, нервический хохот, припадок...

«Глаша, иди! я - безумец, я гадок,

Я - эгоист бессердечный и злой,

Делай что хочешь со мной.

Сердце мое, исходящее кровью,

Всевыносящей любовью

Полно, друг мой!»

 

9 ноября 1877

 

Муза

 

Нет, Музы ласково поющей и прекрасной

Не помню над собой я песни сладкогласной!

В небесной красоте, неслышимо, как дух,

Слетая с высоты, младенческий мой слух

Она гармонии волшебной не учила,

В пеленках у меня свирели не забыла,

Среди забав моих и отроческих дум

Мечтой неясною не волновала ум

И не явилась вдруг восторженному взору

Подругой любящей в блаженную ту пору,

Когда томительно волнуют нашу кровь

Неразделимые и Муза и Любовь...

 

Но рано надо мной отяготели узы

Другой, неласковой и нелюбимой Музы,

Печальной спутницы печальных бедняков,

Рожденных для труда, страданья и оков,-

Той Музы, плачущей, скорбящей и болящей,

Всечасно жаждущей, униженно просящей,

Которой золото - единственный кумир...

 

В усладу нового пришельца в божий мир,

В убогой хижине, пред дымною лучиной,

Согбенная трудом, убитая кручиной,

Она певала мне - и полон был тоской

И вечной жалобой напев ее простой.

Случалось, не стерпев томительного горя,

Вдруг плакала она, моим рыданьям вторя,

Или тревожила младенческий мой сон

Разгульной песнею... Но тот же скорбный стон

Еще пронзительней звучал в разгуле шумном.

Всё слышалося в нем в смешении безумном:

Расчеты мелочной и грязной суеты,

И юношеских лет прекрасные мечты,

Погибшая любовь, подавленные слезы,

Проклятья, жалобы, бессильные угрозы.

В порыве радости, с неправдою людской

Безумная клялась начать упорный бой.

Предавшись дикому и мрачному веселью,

Играла бешено моею колыбелью,

Кричала: «Мщение!» - и буйным языком

В сообщники звала господень гром!

 

В душе озлобленной, но любящей и нежной

Непрочен был порыв жестокости мятежной.

Слабея медленно, томительный недуг

Смирялся, утихал... и выкупалось вдруг

Всё буйство дикое страстей и скорби лютой

Одной божественно-прекрасною минутой,

Когда страдалица, поникнув головой,

«Прощай врагам своим!» шептала надо мной...

 

Так вечно плачущей и непонятной девы

Лелеяли мой слух суровые напевы,

Покуда наконец обычной чередой

Я с нею не вступил в ожесточенный бой.

Но с детства прочного и кровного союза

Со мною разорвать не торопилась Муза:

Чрез бездны темные Насилия и Зла,

Труда и Голода она меня вела -

Почувствовать свои страданья научила

И свету возвестить о них благословила...

 

1852

 

Музе

 

О муза! наша песня спета.

Приди, закрой глаза поэта

На вечный сон небытия,

Сестра народа - и моя!

 

1876

 

Мы вышли вместе... Наобум...

 

Мы вышли вместе... Наобум

Я шел во мраке ночи,

А ты... уж светел был твой ум,

И зорки были очи.

 

Ты знал, что ночь, глухая ночь

Всю нашу жизнь продлится,

И не ушел ты с поля прочь,

И стал ты честно биться.

 

В великом сердце ты носил

Великую заботу,

Ты как поденщик выходил

До солнца на работу.

 

Во лжи дремать ты не давал,

Клеймя и проклиная,

И маску дерзостно срывал

С глупца и негодяя.

 

И что же? луч едва блеснул

Сомнительного света,

Молва гласит, что ты задул

Свой факел... ждешь рассвета.

 

Наивно стал ты охранять

Спокойствие невежды -

И начал сам в душе питать

Какие-то надежды.

 

На пылкость юношей ворча,

Ты глохнешь год от года

И к свисту буйного бича

И к ропоту народа.

 

Щадишь ты важного глупца,

Безвредного ласкаешь

И на идущих до конца

Походы замышляешь.

 

Кому назначено орлом

Парить над русским миром,

Быть русских юношей вождем

И русских дев кумиром,

 

Кто не робел в огонь идти

За страждущего брата,

Тому с тернистого пути

Покамест нет возврата.

 

Непримиримый враг цепей

И верный друг народа,

До дна святую чашу пей,

На дне ее - свобода!

 

1860

 

* * *

 

Мы разошлись на полпути,

Мы разлучились до разлуки

И думали: не будет муки

В последнем роковом «прости»,

Но даже плакать нету силы.

Пиши – прошу я одного...

Мне эти письма будут милы

И святы, как цветы с могилы, –

С могилы сердца моего!

 

Мы с тобой бестолковые люди...

 

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

 

Говори же, когда ты сердита,

Всё, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир  - и скорее наскучит.

 

Если проза в любви неизбежна,

Так возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья...

 

1850

 

Мы, посетив тебя, Дружинин...

 

Мы, посетив тебя, Дружинин,

Остались в верном барыше:

Хотя ты с виду благочинен,

Но чернокнижник по душе.

Научишь каждого веселью,

Полуплешивое дитя,

Серьезно предан ты безделью,

А дело делаешь шутя...

Весьма радушно принимаешь

Ты безалаберных друзей

И ни на миг не оставляешь

Ты аккуратности своей:

В числе различных угощений

Ты  нам охоту снарядил

Среди наследственных владений...

И лист бумаги положил

Для чернокнижных вдохновений...

 

28 июля 1854

 

Мысли журналиста

 

при чтении программы,

обещающей не щадить

литературных авторитетов

 

Что ты задумал, несчастный?

Что ты дерзнул обещать?..

Помысел самый опасный -

Авторитеты карать!

 

В доброе старое время,

Время эклог и баллад,

Пишущей братии племя

Было скромнее стократ.

 

С неостывающим жаром

С детства до старости лет

На альманачника даром

Пишет, бывало, поэт;

 

Скромен как майская роза,

Он не гнался за грошом.

Самая лучшая проза

Тоже была нипочем.

 

Руки дыханием грея,

Труженик пел соловьем,

А журналист, богатея,

Строил - то дачу, то дом.

 

Нынче - ужасное время,

Нет и в поэтах души!

Пишущей братии племя

Стало сбирать барыши.

 

Всякий живет сибаритом...

Майков, Полонский и Фет -

Подступу к этим пиитам,

Что называется, нет!

 

Дорог ужасно Тургенев -

Публики первый герой -

Эта Елена, Берсенев,

Этот Инсаров... ой-ой!

 

Выгрузишь разом карманы

И поправляйся потом!

На Гончарова романы

Можно бы выстроить дом.

 

Даже ученый историк

Деньги лопатой гребет:

Корень учения горек,

Так подавай ему плод!

 

Русский обычай издревле

«Брать - так уж брать» говорит...

Вот Молинари дешевле,

Но чересчур плодовит!

 

Мало что денег: почету

Требовать стали теперь;

Если поправишь работу,

Рассвирепеет, как зверь!

 

«Я журналисту полезен -

Так сознаваться не смей!»

Будь осторожен, любезен,

Льсти, унижайся, немей.

 

Я ли,- о боже мой, боже!-

Им угождать не устал?

А как повел себя строже,

Так совершено пропал:

 

Гордость их так нестерпима,

Что ни строки не дают

И, как татары из Крыма,

Вон из журнала бегут...

 

1860

 

Мысль

 

Спит дряхлый мир, спит старец обветшалый,

Под грустной тению ночного покрывала,

Едва согрет остатками огня

Уже давно погаснувшего дня.

Спи, старец, спи!.. отрадного покоя

Минуты усладят заботы седины

Воспоминанием минувшей старины...

И, может быть, в тебе зажжется ретивое

Огнем страстей, погаснувших давно,

И вспыхнет для тебя прекрасное былое!..

И, может быть, распустится зерно

В тебе давно угасшей жизни силы,

И новой жизнию заглохшие могилы,

Печальный мир, повеют над тобой!

И снова ты проснешься от дремоты,

И снова, юноша с пылающей душой,

Забудешь старые утраченные годы

И будешь жить ты жизнью молодой,

Как в первый день создания природы!

……………. . .

……………. . .

   Нет! тот же всё проснулся ты,

   Такой же дряхлый, обветшалый,

   Еще дряхлей без покрывала...

   Скрой безобразье наготы

   Опять под мрачной ризой ночи!

   Поддельным блеском красоты

   Ты не мои обманешь очи!..

 

1838

 

Н. Ф. Крузе (В печальной стороне...)

 

В печальной стороне, где родились мы с вами,

Где все разумное придавлено тисками,

Где все безмозглое отмечено звездами,

     Где силен лишь обман,—

В стране бесправия, невежества и дичи —

Не часто говорить приходится нам спичи

     В честь доблестных граждан.

 

Прими простой привет, боец неустрашимый!

Луч света трепетный, сомнительный, чуть зримый,

Внезапно вспыхнувший над родиной любимой,

Ты не дал погасить,— ты объявил войну

Слугам не родины, а царского семейства,

Науку мудрую придворного лакейства

     Изведавшим одну.

 

Впервые чрез тебя до бедного народа

     Дошли великие слова:

Наука, истина, отечество, свобода,

     Гражданские права.

Вступила родина на новую дорогу.

Господь! ее храни и укрепляй.

     Отдай нам труд, борьбу, тревогу,

     Ей счастие отдай.

 

1858

 

На Волге (Не торопись, мой верный пес!..)

 

(Детство Валежникова)

 

           1

 

…………

Не торопись, мой верный пес!

Зачем на грудь ко мне скакать?

Еще успеем мы стрелять.

Ты удивлен, что я прирос

На Волге: целый час стою

Недвижно, хмурюсь и молчу.

Я вспомнил молодость мою

И весь отдаться ей хочу

Здесь на свободе. Я похож

На нищего: вот бедный дом,

Тут, может, подали бы грош.

Но вот другой — богаче: в нем

Авось побольше подадут.

И нищий мимо; между тем

В богатом доме дворник плут

Не наделил его ничем.

Вот дом еще пышней, но там

Чуть не прогнали по шеям!

И, как нарочно, все село

Прошел — нигде не повезло!

Пуста, хоть выверни суму.

Тогда вернулся он назад

К убогой хижине — и рад.

Что корку бросили ему;

Бедняк ее, как робкий пес,

Подальше от людей унес

И гложет... Рано пренебрег

Я тем, что было под рукой,

И чуть не детскою ногой

Ступил за отческий порог.

Меня старались удержать

Мои друзья, молила мать,

Мне лепетал любимый лес:

Верь, нет милей родных небес!

Нигде не дышится вольней

Родных лугов, родных полей,

И той же песенкою полн

Был говор этих милых волн.

Но я не верил ничему.

Нет,— говорил я жизни той.—

Ничем не купленный покой

Противен сердцу моему...

 

Быть может, недостало сил

Или мой труд не нужен был,

Но жизнь напрасно я убил,

И то, о чем дерзал мечтать,

Теперь мне стыдно вспоминать!

Все силы сердца моего

Истратив в медленной борьбе,

Не допросившись ничего

От жизни ближним и себе,

Стучусь я робко у дверей

Убогой юности моей:

— О юность бедная моя!

Прости меня, смирился я!

Не помяни мне дерзких грез,

С какими, бросив край родной,

Я издевался над тобой!

Не помяни мне глупых слез,

Какими плакал я не раз,

Твоим покоем тяготясь!

Но благодушно что–нибудь,

На чем бы сердцем отдохнуть

Я мог, пошли мне! Я устал,

В себя я веру потерял,

И только память детских дней

Не тяготит души моей...

 

          2

 

Я рос, как многие, в глуши,

У берегов большой реки,

Где лишь кричали кулики,

Шумели глухо камыши,

Рядами стаи белых птиц,

Как изваяния гробниц,

Сидели важно на песке;

Виднелись горы вдалеке,

И синий бесконечный лес

Скрывал ту сторону небес,

Куда, дневной окончив путь,

Уходит солнце отдохнуть.

 

Я страха смолоду не знал,

Считал я братьями людей

И даже скоро перестал

Бояться леших и чертей.

Однажды няня говорит:

«Не бегай ночью — волк сидит

За нашей ригой, а в саду

Гуляют черти на пруду!»

И в ту же ночь пошел я в сад.

Не то, чтоб я чертям был рад,

А так — хотелось видеть их.

Иду. Ночная тишина

Какой–то зоркостью полна,

Как будто с умыслом притих

Весь божий мир — и наблюдал,

Что дерзкий мальчик затевал!

И как–то не шагалось мне

В всезрящей этой тишине.

Не воротиться ли домой?

А то как черти нападут

И потащат с собою в пруд,

И жить заставят под водой?

Однако я не шел назад.

Играет месяц над прудом,

И отражается на нем

Береговых деревьев ряд.

Я постоял на берегу,

Послушал — черти ни гу–гу!

Я пруд три раза обошел,

Но черт не выплыл, не пришел!

Смотрел я меж ветвей дерев

И меж широких лопухов,

Что поросли вдоль берегов,

В воде: не спрятался ли там?

Узнать бы можно по рогам.

Нет никого! Пошел я прочь,

Нарочно сдерживая шаг.

Сошла мне даром эта ночь,

Но если б друг какой иль враг

Засел в кусту и закричал

Иль даже, спугнутая мной,

Взвилась сова над головой —

Наверно б мертвый я упал!

Так, любопытствуя, давил

Я страхи ложные в себе

И в бесполезной той борьбе

Немало силы погубил.

Зато, добытая с тех пор,

Привычка не искать опор

Меня вела своим путем,

Пока рожденного рабом

Самолюбивая судьба

Не обратила вновь в раба!

 

          3

 

О Волга! после многих лет

Я вновь принес тебе привет.

Уж я не тот, но ты светла

И величава, как была.

Кругом все та же даль и ширь,

Все тот же виден монастырь

На острову, среди песков,

И даже трепет прежних дней

Я ощутил в душе моей,

Заслыша звон колоколов.

Все то же, то же... только нет

Убитых сил, прожитых лет...

 

Уж скоро полдень. Жар такой,

Что на песке горят следы,

Рыбалки дремлют над водой,

Усевшись в плотные ряды;

Куют кузнечики, с лугов

Несется крик перепелов.

Не нарушая тишины

Ленивой медленной волны,

Расшива движется рекой.

Приказчик, парень молодой,

Смеясь, за спутницей своей

Бежит по палубе; она

Мила, дородна и красна.

И слышу я, кричит он ей:

«Постой, проказница, ужо —

Вот догоню!..» Догнал, поймал,—

И поцелуй их прозвучал

Над Волгой вкусно и свежо.

Нас так никто не целовал!

Да в подрумяненных губах

У наших барынь городских

И звуков даже нет таких.

 

В каких–то розовых мечтах

Я позабылся. Сон и зной

Уже царили надо мной.

Но вдруг я стоны услыхал,

И взор мой на берег упал.

Почти пригнувшись головой

К ногам, обвитым бечевой.

Обутым в лапти, вдоль реки

Ползли гурьбою бурлаки,

И был невыносимо дик

И страшно ясен в тишине

Их мерный похоронный крик,—

И сердце дрогнуло во мне.

 

О Волга!.. колыбель моя!

Любил ли кто тебя, как я?

Один, по утренним зарям,

Когда еще все в мире спит

И алый блеск едва скользит

По темно–голубым волнам,

Я убегал к родной реке.

Иду на помощь к рыбакам,

Катаюсь с ними в челноке,

Брожу с ружьем по островам.

То, как играющий зверок.

С высокой кручи на песок

Скачусь, то берегом реки

Бегу, бросая камешки,

И песню громкую пою

Про удаль раннюю мою...

Тогда я думать был готов,

Что не уйду я никогда

С песчаных этих берегов.

И не ушел бы никуда —

Когда б, о Волга! над тобой

Не раздавался этот вой!

 

Давно–давно, в такой же час,

Его услышав в первый раз.

Я был испуган, оглушен.

Я знать хотел, что значит он,—

И долго берегом реки

Бежал. Устали бурлаки.

Котел с расшивы принесли,

Уселись, развели костер

И меж собою повели

Неторопливый разговор.

— Когда–то в Нижний попадем?—

Один сказал: — Когда б попасть

Хоть на Илью...— «Авось придем.

Другой, с болезненным лицом,

Ему ответил. — Эх, напасть!

Когда бы зажило плечо,

Тянул бы лямку, как медведь,

А кабы к утру умереть —

Так лучше было бы еще...»

Он замолчал и навзничь лег.

Я этих слов понять не мог,

Но тот, который их сказал,

Угрюмый, тихий и больной,

С тех пор меня не покидал!

Он и теперь передо мной:

Лохмотья жалкой нищеты,

Изнеможенные черты

И, выражающий укор,

Спокойно–безнадежный взор...

Без шапки, бледный, чуть живой,

Лишь поздно вечером домой

Я воротился. Кто тут был —

У всех ответа я просил

На то, что видел, и во сне

О том, что рассказали мне,

Я бредил. Няню испугал:

«Сиди, родименькой, сиди!

Гулять сегодня не ходи!»

Но я на Волгу убежал.

 

Бог весть, что сделалось со мной?

Я не узнал реки родной:

С трудом ступает на песок

Моя нога: он так глубок;

Уж не манит на острова

Их ярко–свежая трава,

Прибрежных птиц знакомый крик

Зловещ, пронзителен и дик,

И говор тех же милых волн

Иною музыкою полн!

 

О, горько, горько я рыдал,

Когда в то утро я стоял

На берегу родной реки,—

И в первый раз ее назвал

Рекою рабства и тоски!..

 

Что я в ту пору замышлял,

Созвав товарищей детей,

Какие клятвы я давал —

Пускай умрет в душе моей,

Чтоб кто–нибудь не осмеял!

 

Но если вы — наивный бред,

Обеты юношеских лет,

Зачем же вам забвенья нет?

И вами вызванный упрек

Так сокрушительно жесток?..

 

          4

 

Унылый, сумрачный бурлак!

Каким тебя я в детстве знал,

Таким и ныне увидал:

Все ту же песню ты поешь,

Все ту же лямку ты несешь,

В чертах усталого лица

Все та ж покорность без конца.

Прочна суровая среда,

Где поколения людей

Живут и гибнут без следа

И без урока для детей!

Отец твой сорок лет стонал,

Бродя по этим берегам,

И перед смертию не знал,

Что заповедать сыновьям.

И, как ему,— не довелось

Тебе наткнуться на вопрос:

Чем хуже был бы твой удел,

Когда б ты менее терпел?

Как он, безгласно ты умрешь,

Как он, безвестно пропадешь.

Так заметается песком

Твой след на этих берегах,

Где ты шагаешь под ярмом

Не краше узника в цепях,

Твердя постылые слова,

От века те же «раз да два!»

С болезненным припевом «ой!»

И в такт мотая головой...

 

1860

 

На объявленья ловят нас...

 

На объявленья ловят нас,

Кто нынче их не рассылает...

О новой книге в день пять раз

Книгопродавец объявляет...

Все деньги шлют за новизну,

Спеша прочесть ее во здравье,

А получают старину,

Где ново  - только лишь заглавье.

Врачи зубные о зубах

Кричат немало и кричали,

А между тем не дай аллах,

Чтоб мы к ним на зубы попали.

Очки вам оптик продает,

Слепцы в которых видеть станут,-

А кто их купит, тот поймет,

Что он оптически обманут...

Какой-нибудь мосье Гримо,

Недоучившийся повеса,

Берется с глаза снять бельмо,

А сам не смыслит не бельмеса.

Вот объявленья! Вот они!

Сказать не будет неприлично,

Что объявленья в наши дни -

Легчайший способ врать публично!

 

1841

 

На погорелом месте

 

Славу богу, хоть ночь-то светла!

Увлекаться так глупо и стыдно.

Мы устали, промокли дотла,

А кругом деревеньки не видно.

 

Наконец увидал я бугор,

Там угрюмые сосны стояли,

И под ними дымился костер,

Мы с Трофимом туда побежали.

 

«Горевали, а вот и ночлег!»

- «Табор, что ли, цыганский там?» - «Нету!

Не видать ни коней, ни телег,

Не заметно и красного цвету.

 

У цыганок, куда ни взгляни,

Красный цвет - это первое дело!»

- «Косари?» - «Кабы были они,

Хоть одна бы тут женщина пела».

 

- «Пастухи ли огонь развели?..»

Через пни погорелого бора

К неширокой реке мы пришли

И разгадку увидели скоро:

 

Погорельцы разбили тут стан.

К нам навстречу ребята бежали:

«Не видали вы наших крестьян?

Побираться пошли - да пропали!»

 

- «Не видали!..» Весь табор притих...

Звучно щиплет траву лошаденка,

Бабы нянчат младенцев грудных,

Утешают ребят старушонка:

 

«Воля божья! усните скорей!

Эту ночь потерпите вы только!

Завтра вам накуплю калачей.

Вот и деньги... Глядите-ка сколько!»

 

- «Где ты, бабушка, денег взяла?»

- «У оконца, на месячном свете,

В ночи зимние пряжу пряла...»

Побренчали казной ее дети...

 

Старый дед, словно царь Соломон,

Роздал им кой-какую одежу.

Патриархом библейских времен

Он глядел, завернувшись в рогожу;

 

Величавая строгость в чертах,

Череп голый, нависшие брови,

На груди и на голых ногах

След недавних обжогов и крови.

 

Мой вожатый к нему подлетел:

«Здравствуй, дедко!» - «Живите здоровы!»

- «Погорели? а хлеб уцелел?

Уцелели лошадки, коровы?..»

 

- «Хлебу было сгореть мудрено,-

Отвечал патриарх неохотно,-

Мы его не имели давно.

Спите, детки, окутавшись плотно!

 

А к костру не ложитесь: огонь

Подползет - опалит волосенки.

Уцелел - из двенадцати - конь,

Из семнадцати - три коровенки».

 

- «Нет и ваших дремучих лесов?

Век росли, а в неделю пропали!»

- «Соблазняли они мужиков,

Шутка! сколько у барина крали!»

 

Молча взял он ружье у меня,

Осмотрел, осторожно поставил.

Я сказал: «Беспощадней огня

Нет врага - ничего не оставил!»

 

- «Не скажи. Рассудила судьба,

Что нельзя же без древа-то в мире,

И оставила нам на гроба

Эти сосны...» (Их было четыре...)

 

1874

 

На покосе

 

Сын с отцом косили поле,

Дед траву сушил.

«Десять лет, как вы на воле,

Что же, братцы, хорошо ли?» -

Я у них спросил.

 

«Заживили поясницы»,-

Отвечал отец.

«Кабы больше нам землицы,-

Молвил молодец,-

 

За царя бы я прилежно

Господа молил».

-"Неуежно, да улежно»,-

Дедушка решил...

 

5 августа 1874

 

На постоялом дворе

 

Вступили кони под навес,

Гремя бесчеловечно.

Усталый, я с телеги слез,

Ночлегу рад сердечно.

 

Спрыгнули псы; задорный лай

Наполнил всю деревню;

Впустил нас дворник Николай

В убогую харчевню.

 

Усердно кушая леща,

Сидел уж там прохожий

В пальто с господского плеча.

«Спознились, сударь, тоже?» -

 

Он, низко кланяясь, сказал.

«Да, нынче дни коротки.-

Уселся я, а он стоял.-

Садитесь! выпьем водки!»

 

Прохожий выпил рюмки две

И разболтался сразу:

«Иду домой... а жил в Москве...

До царского указу

 

Был крепостной: отец и дед

Помещикам служили.

Мне было двадцать восемь лет,

Как волю объявили,

 

Наш барин стал куда как лих,

Сердился, придирался.

А перед самым сроком стих,

С рабами попрощался,

 

Сказал нам: «Вольны вы теперь,-

И очи помутились,-

Идите с богом!» Верь, не верь,

Мы тоже прослезились

 

И потянулись кто куда...

Пришел я в городишко,

А там уж целая орда

Таких же - нет местишка!

 

Решился я идти в Москву,

В конторе записался,

И вышло место к Покрову.

Не барин - клад попался!

 

Сначала, правда, злился он.

Чем больше угождаю,

Тем он грубей: прогонит вон...

За что?.. Не понимаю!

 

Да с ним - как я смекнул поздней -

Знать надо было штучку:

Сплошал - сознайся поскорей,

Не лги, не чмокай в ручку!

 

Не то рассердишь: «Ермолай!

Опомнись! как не стыдно!

Привычки рабства покидай!

Мне за тебя обидно!

 

Ты человек! ты гражданин!

Знай: сила не в богатстве,

Не в том - велик ли, мал ли чин,

А в равенстве и братстве!

 

Я раболепства не терплю,

Не льсти, не унижайся!

Случиться может: сам вспылю -

И мне не поддавайся!..»

 

Работы мало, да и той

Сам половину правил,

Я захворал - всю ночь со мной

Сидел - пиявки ставил;

 

За каждый шаг благодарил.

С любовью, не со страхом

Три года я ему служил -

И вдруг пошло всё прахом!

 

Однажды он сердитый стал,

Порезался, как брился,

Всё не по нем! весь день ворчал

И вдруг совсем озлился.

 

Кастит!.. «Потише, господин!» -

Сказал я, вспыхнув тоже.

«Как! что?.. Зазнался, хамов сын!» -

И хлоп меня по роже!

 

По старой памяти я прочь,

А он за мной - бедовый!..

«Так вот,- продумал я всю ночь,-

Каков он - барин новый!

 

Такие речи поведет,

Что слушать любо-мило,

А кончит тем же, что прибьет!

Нет, прежде проще было!»

 

Обидно! Я его считал

Не барином, а братом...

Настало утро - не позвал.

Свернувшись под халатом,

 

Стонал как раненый весь день,

Не выпил чашки чаю...

А ночью барин словно тень

Прокрался к Ермолаю.

 

Вперед уставился лицом:

«Ударь меня скорее!

Мне легче будет!..» (Мертвецом

Глядел он, был белее

 

Своей рубахи.) «Мы равны,

Да я сплошал... я знаю...

Как быть? сквитаться мы должны...

Ударь!.. Я позволяю.

 

Не так ли, друг? Скорее хлоп

И снова правы, святы...»

- «Не так! Вы барин - я холоп,

Я беден, вы богаты!

 

(Сказал я.) Должен я служить,

Пока стает терпенья,

И я служить готов... а бить

Не буду... с позволенья!..»

 

Он всё свое, а я свое,

Спор долго продолжался,

Смекнул я: тут мне не житье!

И с барином расстался.

 

Иду покамест в Арзамас,

Там у меня невеста...

Нельзя ли будет через вас

Достать другое место?..»

 

1874

 

На псарне

 

Ты, старина, здешь живешь как в аду,

Воля придет — чай, бежишь без оглядки?

— Нашто мне воля? куда я пойду?

Нету ни батьки, ни матки,

Нету никем никого;

Хлеб добывать не умею,

Только и знаю кричать: «Го–го–го!

Горе косому злодею!..»

 

1860

 

На родине

 

Роскошны вы, хлеба заповедные

Родимых нив –

Цветут, растут колосья наливные,

А я чуть жив!

Ах, странно так я создан небесами,

Таков мой рок,

Что хлеб полей, возделанных рабами,

Нейдет мне впрок!

 

Лето 1855

 

На скользком море жизни бурной...

 

На скользком море жизни бурной

Пусть ваша скромная ладья

Плывет по гладкости лазурной

До темной цели бытия

Без бурь, без горя, без ненастья...;

Пускай роскошные мечты

Вас подарят годами счастья,

Слетя с безбрежной высоты...

Пускай убийственная скука

От вас далеко улетит

И никогда печалей мука

Младого сердца не смутит.

 

1840

 

На смерть Шевченко

 

Не предавайтесь особой унылости:

Случай предвиденный, чуть не желательный.

Так погибает по божией милости

Русской земли человек замечательный

С давнего времени: молодость трудная,

Полная страсти, надежд, увлечения,

Смелые речи, борьба безрассудная,

Вслед за тем долгие дни заточения.

 

Всё он изведал: тюрьму петербургскую,

Справки, допросы, жандармов любезности,

Всё – и раздольную степь Оренбургскую,

И ее крепость. В нужде, в неизвестности

Там, оскорбляемый каждым невеждою,

Жил он солдатом с солдатами жалкими,

Мог умереть он, конечно, под палками,

Может, и жил–то он этой надеждою.

 

Но, сократить не желая страдания,

Поберегло его в годы изгнания

Русских людей провиденье игривое.

Кончилось время его несчастливое,

Всё, чего с юности ранней не видывал,

Милое сердцу, ему улыбалося.

Тут ему бог позавидовал:

              Жизнь оборвалася.

 

1861

 

На улице

 

1

           ВОР

 

Спеша на званый пир по улице прегрязной,

Вчера был поражен я сценой безобразной:

Торгаш, у коего украден был калач,

Вздрогнув и побледнев, вдруг поднял вой и плач

И, бросясь от лотка, кричал: «Держите вора!»

И вор был окружен и остановлен скоро.

Закушенный калач дрожал в его руке;

Он был без сапогов, в дырявом сюртуке;

Лицо являло след недавнего недуга,

Стыда, отчаянья, моленья и испуга...

Пришел городовой, подчаска подозвал,

По пунктам отобрал допрос отменно строгий,

И вора повели торжественно в квартал.

Я крикнул кучеру: «Пошел своей дорогой!» –

И богу поспешил молебствие принесть

За то, что у меня наследственное есть...

 

          2

       ПРОВОДЫ

 

Мать касатиком сына зовет,

Сын любовно глядит на старуху,

Молодая бабенка ревет

И все просит остаться Ванюху;

А старик непреклонно молчит:

Напряженная строгость во взоре,

Словно сам на себя он сердит

За свое бесполезное горе.

 

Сивка дернул дровнишки слегка –

Чуть с дровней не свалилась старуха.

Ну! нагрел же он сивке бока,

Да помог старику и Ванюха...

 

          3

       ГРОБОК

 

Вот идет солдат. Под мышкою

Детский гроб несет детинушка.

На глаза его суровые

Слезы выжала кручинушка.

 

А как было живо дитятко,

То и дело говорилося:

«Чтоб ты лопнуло, проклятое!

Да зачем ты и родилося?»

 

           4

        ВАНЬКА

 

Смешная сцена! Ванька дуралей,

Чтоб седока промыслить побогаче,

Украдкой чистит бляхи на своей

Ободранной и заморенной кляче.

Не так ли ты, продажная краса,

Себе придать желая блеск фальшивый,

Старательно взбиваешь волоса

На голове давно полуплешивой?

Но оба вы – извозчик дуралей

И ты, смешно причесанная дама, –

Вы пробуждаете не смех в душе моей

Мерещится мне всюду драма.

 

1850

 

Наборщики

 

Чей это гимн суровый

Доносит к нам зефир?

То армии свинцовой

Смиренный командир -

 

Наборщик распевает

У пыльного станка,

Меж тем как набирает

Проворная рука:

 

«Рабочему порядок

В труде всего важней

И лишний рубль не сладок,

Когда не спишь ночей!

 

Работы до отвалу,

Хоть не ходи домой.

Тетрадь оригиналу

Еще несут... ой, ой!

 

Тетрадь толстенька в стане,

В неделю не набрать.

Но не гордись заране,

Премудрая тетрадь!

 

Не похудей в цензуре!

Ужо мы наберем,

Оттиснем в корректуре

И к цензору пошлем.

 

Вот он тебя читает,

Надев свои очки:

Отечески марает -

Словечко, полстроки!

 

Но недостало силы,

Вдруг руки разошлись,

И красные чернилы

Потоком полились!

 

Живого нет местечка!

И только на строке

Торчит кой-где словечко,

Как муха в молоке.

 

Угрюмый и сердитый

Редактор этот сброд,

Как армии разбитой

Остатки подберет;

 

На ниточки нанижет,

Кой-как сплотит опять

И нам приказ напишет:

«Исправив, вновь послать».

 

Набор мы рассыпаем

Зачеркнутых столбцов

И литеры бросаем,

Как в ямы мертвецов,

 

По кассам! Вновь в порядке

Лежат одна к одной.

Потерян ключ к разгадке,

Что выражал их строй!

 

Так остается тайной,

Каков и где тот плод,

Который вихрь случайный

С деревьев в бурю рвет.

 

(Что, какова заметка?

Недурен оборот?

Случается нередко

У нас лихой народ.

 

Наборщики бывают

Философы порой:

Но всё же набирают

Они сумбур пустой.

 

Встречаются статейки,

Встречаются умы -

Полезные идейки

Усваиваем мы...)

 

Уж в новой корректуре

Статья не велика,

Глядишь - опять в цензуре

Посгладят ей бока.

 

Вот наконец и сверстка!

Но что с тобой, тетрадь?

Ты менее наперстка

Являешься в печать!

 

А то еще бывает,

Сам автор прибежит,

Посмотрит, повздыхает

Да всю и порешит!

 

Нам все равны статейки,

Печатай, разбирай,-

Три четверти копейки

За строчку нам отдай!

 

Но не равны заботы.

Чтоб время наверстать,

Мы слепнем от работы...

Хотите ли писать?

 

Мы вам дадим сюжеты:

Войдите-ка в полночь

В наборную газеты -

Кромешный ад точь-в-точь!

 

Наборщик безответный

Красив, как трубочист...

Кто выдумал газетный

Бесчеловечный лист?

 

Хоть целый свет обрыщешь,

И в самых рудниках

Тошней труда не сыщешь -

Мы вечно на ногах;

 

От частой недосыпки,

От пыли, от свинца

Мы все здоровьем хлипки,

Все зелены с лица;

 

В работе беспорядок

Нам сокращает век.

И лишний рубль не сладок,

Как болен человек...

 

Но вот свобода слова

Негаданно пришла,

Не так уж бестолково

Авось пойдут дела!»

 

>

 

Поклон тебе, свобода!

Тра-ла, ла-ла, ла-ла!

С рабочего народа

Ты тяготу сняла!

 

Ноябрь-декабрь 1865

 

Над чем мы смеемся

 

Раз сказал я за пирушкой:

«До свидания, друзья!

Вечер с матушкой-старушкой

Проведу сегодня я:

Нездорова - ей не спится,

Надо бедную занять...»

С той поры, когда случится

Мне с друзьями пировать,

Как запас вестей иссякнет

И настанет тишина,

Кто-нибудь наверно брякнет:

«Человек! давай вина!

Выпьем мы еще по чаше

И - туда... живей, холоп!

Ну... а ты - иди к мамаше!

Ха! ха! ха!...» Хоть пулю в лоб!..

 

Водовоз воды бочонок

В гололедицу тащил;

Стар и слаб, как щепка тонок,

Бедный выбился из сил.

Я усталому салазки

На бугор помог ввезти.

На беду, в своей коляске

Мчался Митя по пути -

Как всегда, румян и светел,

Он рукою мне послал

Поцелуй - он всё заметил

И друзьям пересказал.

С той поры мне нет проходу:

Филантроп да филантроп!

«Что, возил сегодня воду?..

Ха! ха! ха!..» Хоть пулю в лоб!..

 

1874

 

* * *

 

Надрывается сердце от муки,

Плохо верится в силу добра,

Внемля в мире царящие звуки

Барабанов, цепей, топора.

 

Но люблю я, весна золотая,

Твой сплошной, чудно–смешанный шум;

Ты ликуешь, на миг не смолкая,

Как дитя, без заботы и дум.

В обаянии счастья и славы

Чувству жизни ты вся предана, –

Что–то шепчут зеленые травы,

Говорливо струится волна;

В стаде весело ржет жеребенок,

Бык с землей вырывает траву,

А в лесу белокурый ребенок –

Чу! кричит: «Парасковья, ау!»

По холмам, по лесам, над долиной

Птицы севера вьются, кричат,

Разом слышны – напев соловьиный

И нестройные писки галчат,

Грохот тройки, скрипенье подводы,

Крик лягушек, жужжание ос,

Треск кобылок, – в просторе свободы

Всё в гармонию жизни слилось...

 

Я наслушался шума инова...

Оглушенный, подавленный им,

Мать–природа! иду к тебе снова

Со всегдашним желаньем моим –

Заглуши эту музыку злобы!

Чтоб душа ощутила покой

И прозревшее око могло бы

Насладиться твоей красотой.

 

1863

 

Накануне светлого праздника

 

1

 

Я ехал к Ростову

Высоким холмом,

Лесок малорослый

Тянулся на нем;

 

Береза, осина,

Да ель, да сосна;

А слева - долина,

Как скатерть ровна.

 

Пестрел деревнями,

Дорогами дол,

Он всё понижался

И к озеру шел,

 

Ни озера, дети

Забыть не могу,

Ни церкви на самом

Его берегу:

 

Тут чудо картину

Я видел тогда!

Ее вспоминаю

Охотно всегда...

 

2

 

Начну по порядку:

Я ехал весной,

В страстную субботу,

Пред самой Святой.

 

Домой поспешая

С тяжелых работ,

С утра мне встречался

Рабочий народ;

 

Скучая смертельно,

Решал я вопрос:

Кто плотник, кто слесарь,

Маляр, водовоз!

 

Нетрудное дело!

Идут кузнецы -

Кто их не узнает?

Они молодцы

 

И петь, и ругаться,

Да - день не такой!

Идет кривоногий

Гуляка-портной:

 

В одном сертучишке,

Фуражка как блин,-

Гармония, трубка,

Утюг и аршин!

 

Смотрите - красильщик!

Узнаешь сейчас:

Нос выпачкан охрой

И суриком глаз;

 

Он кисти и краски

Несет за плечом,

И словно ландкарта

Передник на нем.

 

Вот пильщики: сайку

Угрюмо жуют

И словно солдаты

Все в ногу идут,

 

А пилы стальные

У добрых ребят,

Как рыбы живые,

На плечах дрожат!

 

Я доброго всем им

Желаю пути;

В родные деревни

Скорее прийти,

 

Омыть с себя копоть

И пот трудовой

И встретить Святую

С веселой душой...

 

3

 

Стемнело. Болтая

С моим ямщиком,

Я ехал всё тем же

Высоким холмом,

 

Взглянул на долину,

Что к озеру шла,

И вижу - долина

Моя ожила:

 

На каждой тропинке,

Ведущей к селу,

Толпы появились;

Вечернюю мглу

 

Огни озарили

Куда-то идет

С пучками горящей

Соломы народ.

 

Куда? Я подумать

О том не успел,

Как колокол громко

Ответ прогудел!

 

У озера ярко

Горели костры,-

Туда направлялись,

Нарядны, пестры,

 

При свете горящей

соломы,- толпы...

У божьего храма

Сходились тропы,-

 

Народная масса

Сдвигалась, росла.

Чудесная, дети,

Картина была!...

 

20 марта 1873

 

Наконец не горит уже лес...

 

Наконец не горит уже лес,

Снег прикрыл почернелые пенья,

Но помещик душой не воскрес,

Потеряв половину именья.

 

Приуныл и мужик. «Чем я буду топить?» -

Говорит он, лицо свое хмуря.

«Ты не будешь топить - будешь пить»,-

Завывает в ответ ему буря...

 

1868

 

Нарядов нет - прекрасный пол...

 

Нарядов нет  - прекрасный пол

Капризится, тоскует, плачет;

Наряды есть - прекрасный пол

Под потолок в восторге скачет.

 

1843

 

Наследство

 

Скончавшись, старый инвалид

Оставил странное наследство:

Кем, сколько раз, когда был бит

До дней преклонных с малолетства,-

 

Он всё под цифрами писал

В тетрадку - с толком и раченьем

И после странный свой журнал

Читал с душевным умиленьем.

 

Так я люблю воспоминать

О днях и чувствах пережитых,

Читая пыльную тетрадь

Моих стихов - давно забытых...

 

1855

 

Начало поэмы

 

Опять она, родная сторона

С ее зеленым, благодатным летом,

И вновь душа поэзией полна...

Да, только здесь могу я быть поэтом!

 

(На Западе - не вызвал я ничем

Красивых строф, пластических и сильных,

В Германии я был как рыба нем,

В Италии - писал о русских ссыльных,

 

Давно то было... Город наш родной,

Санкт-Петербург, как он ни поэтичен,

Но в нем я постоянно сам не свой -

Зол, озабочен или апатичен...)

 

Опять леса в уборе вековом,

Зверей и птиц угрюмые чертоги,

И меж дерев, нависнувших шатром,

Травнистые, зеленые дороги!

 

На первый раз сказать позвольте вам,

Чем пахнут вообще дороги наши -

То запах дегтя с сеном пополам.

Не знаю, каково на нервы ваши

 

Он действует, но мне приятен он,

Он мысль мою свежит и направляет:

Куда б мечтой я ни был увлечен,

Он вмиг ее к народу возвращает...

 

Чу! воз скрипит! Плетутся два вола,

Снопы пред нами в зелени ныряют,

Подобие зеленого стола,

На коем груды золота мелькают.

 

(Друзья мои картежники! для вас

Придумано сравненье на досуге...)

Но мы догнали воз - и порвалась

Нить вольных мыслей. Вздрогнул я в испуге:

 

Почудились на этом мне возу,

Сидящие рядком, как на картине,

Столичный франт со стеклышком в глазу

И барыня в широком кринолине!..

 

1864

 

Наш мир - театр. На сцене света...

 

Наш мир  - театр. На сцене света

Играть нам роли суждено,

В репертуаре жизни этой

Пиесы те же уж давно:

Любовь  - ошиканная драма,

Честь  - историческая быль,

Приязнь  - на век наш эпиграмма,

И Совесть  - шутка-водевиль.

Мы в жизни бенефицианты.

Вся трудность в том, что надо знать,

Чтоб показать свои таланты,

Какую пьесу разыграть:

В Любви и Дружбе мало смеху,

От Чести выгодой не льстись,

А Совесть дай толпе в потеху,-

Так схватишь славный бенефис!

 

1841

 

Наша книжная торговля...

 

Наша книжная торговля

Так уж исстари идет:

Простачков невинных ловля -

Первый авторов доход!

В кабинете примут знатно

И сигарочку дадут,

И почтеннейшим печатно,

И умнейшим назовут;

С аккуратностью большою

Рассчитают барыши,

А издашь  - махни рукою

И в подвалы положи!

Разорили  - и отстали -

Всякий с ним уже не тот!

Только деньги размотали -

Глядь, господь другого шлет!

С ним опять развязка та же...

Я и сам богат бывал,

Жил когда-то в бельэтаже,

Всех морочил, надувал;

Драл с живых и с мертвых шкуру,

Не боялся никого,

А попал в литературу -

И надули самого.

Здесь хватило б и для внуков,

Да сто книжек издал в год,

И теперь карман мой звуков

Никаких не издает!

 

1844

 

Не гордись, что в цветущие лета...

 

Не гордись, что в цветущие лета,

В пору лучшей своей красоты

Обольщения модного света

И оковы отринула ты,

 

Что, лишь наглостью жалкой богаты,

В то кипучее время страстей

Не добились бездушные фаты

Даже доброй улыбки твоей,-

 

В этом больше судьба виновата,

Чем твоя неприступность, поверь,

И на шею повеситься рада

Ты < > будешь теперь.

 

1855

 

Не за Якова Ростовцева...

 

Не за Якова Ростовцева

Ты молись, не за Милютина,

........ ты молись

О всех в казематах сгноенных,

О солдатах, в полках засеченных,

О повешенных ты помолись.

 

конец декабря 1876

 

Не знаю, как созданы люди другие...

 

Не знаю, как созданы люди другие,-

Мне любы и дороги блага земные.

 

Я милую землю, я солнце люблю,

Желаю, надеюсь, страстями киплю.

 

И жаден мой слух, и мой глаз любопытен,

И весь я в желаньях моих ненасытен.

 

Зачем (же) я вечно тоскую и плачу

И сердце на горе бесплодное трачу?

 

Зачем не иду по дороге большой

За благами жизни, за пестрой толпой?

 

1855

 

Не пошлость старого обычая поэтов...

 

Не пошлость старого обычая поэтов

Стихами воспевать красавицу свою

Причиною тому, что никаких куплетов,

Красавица моя, тебе я не пою,

Но чувство сладкого и гордого сознанья,

Что выше ты похвал, как выше описанья

Мадонна  - полная нетленной красоты,

Чистейшей прелести и чудной простоты,

Перед которою чем глубже впечатленье,

Тем молчаливей восхищенье...

 

1840

 

* * *

 

Не рыдай так безумно над ним,

Хорошо умереть молодым!

 

  Беспощадная пошлость ни тени

Положить не успела на нем,

Становись перед ним на колени,

Украшай его кудри венком!

Перед ним преклониться не стыдно,

Вспомни, сколькие пали в борьбе,

Сколько раз уже было тебе

За великое имя обидно!

А теперь его слава прочна:

Под холодною крышкою гроба

На нее не наложат пятна

Ни ошибка, ни сила, ни злоба...

 

  Не хочу я сказать, что твой брат

Не был гордою волей богат,

Но, ты знаешь, кто ближнего любит

Больше собственной славы своей,

Тот и славу сознательно губит,

Если жертва спасает людей.

Но у жизни есть мрачные силы –

У кого не слабели шаги

Перед дверью тюрьмы и могилы?

Долговечность и слава – враги.

 

  Русский гений издавна венчает

Тех, которые мало живут,

О которых народ замечает:

«У счастливого недруги мрут,

У несчастного друг умирает...».

 

1868

 

Не тростник высок колышется...

 

Только молодец и жив бывал.

   (Старинная былина)

 

Не тростник высок колышется,

Не дубровушки шумят,-

Молодецкий посвист слышится,

Под ногой сучки трещат.

Показался пес в ошейничке,

Вот и добрый молодец:

«Путь-дорога, коробейнички!»

-"Путь-дороженька, стрелец!»

-"Что ты смотришь?» -"Не прохаживал

Ты, как давеча в Трубе

Про дорогу я расспрашивал?»

-"Нет, почудилось тебе.

Трои сутки не был дома я,

Жить ли дома леснику?»

-"А кажись, лицо знакомое»,-

Шепчет Ванька старику.

«Что вы шепчетесь?» - «Да каемся,

Лучше б нам горой идти.

Так ли, малый, пробираемся

В Кострому?» - «Нам по пути,

Я из Шуньи». - «А далеко ли

До деревни, до твоей?»

-"Верст двенадцать. А по многу ли

Поделили барышей?»

-"Коли знать всю правду хочется,

Весь товар несем назад».

Лесничок как расхохочется!

«Ты, я вижу, прокурат!

Кабы весь, небось не скоро бы

Шел ты, старый воробей!» -

И лесник приподнял коробы

На плечах у торгашей.

«Ой! легохоньки коробушки,

Всё повыпродали, знать?

Наклевалися воробушки,

Полетели отдыхать!»

-"Что, дойдем в село до ноченьки?»

-"Надо, парень, добрести,

Сам устал я, нету моченьки -

Тяжело ружье нести.

Наше дело подневольное,

День и ночь броди в лесу».

И с плеча ружье двуствольное

Снял - и держит на весу.

«Эх вы, стволики-голубчики!

Больно вы уж тяжелы».

Покосились наши купчики

На тяжелые стволы:

Сколько ниток понамотано!

В палец щели у замков.

«Неужели, парень, бьет оно?»

-"Бьет на семьдесят шагов».

Деревенский, видно, плотничек

Строит ложу - тяп да ляп!

Да и сам христов охотничек

Ростом мал и с виду слаб.

Выше пояса замочена

Одежонка лесника,

Борода густая склочена,

Лычко вместо пояска.

А туда же пес в ошейнике,

По прозванию Упырь.

Посмеялись коробейники:

«Эх ты, горе-богатырь!..»

 

Час идут, другой. «Далеко ли?»

-"Близко».-"Что ты?» У реки

Курапаточки закокали.

И детина взвел курки.

«Ай, курочки! важно щелкнули,

Хоть медведя уложу!

Что вы, други, приумолкнули?

Запоем для куражу!»

 

Коробейникам не пелося:

Уж темнели небеса,

Над болотом засинелася,

Понависнула роса.

«День-деньской и так умелешься,

Сам бы лучше ты запел...

Что ты?.. эй! в кого ты целишься?»

-"Так, я пробую прицел...»

 

Дождик, что ли собирается,

Ходят по небу бычки,

Вечер пуще надвигается,

Прытче идут мужики.

Пес бежит сторонкой, нюхает,

Поминутно слышит дичь.

Чу! как ухалица ухает,

Чу! ребенком стонет сыч.

Поглядел старик украдкою:

Парня словно дрожь берет.

«Аль спознался с лихорадкою?»

-"Да уж три недели бьет,-

Полечи!» - А сам прищурился,

Словно в Ваньку норовит.

Старый Тихоныч нахмурился.

«Что за шутки!- говорит.-

Чем шутить такие шуточки,

Лучше песни петь и впрямь.

Погодите полминуточки -

Затяну лихую вам!

Знал я старца еле зрячего,

Он весь век с сумой ходил

И про странника бродячего

Песню длинную сложил.

Ней от старости, ней с голоду

Он в канавке кончил век,

А живал богато смолоду,

Был хороший человек,

Вспоминают обыватели.

Да его попутал бог:

По ошибке заседатели

Упекли его в острог:

Нужно было из Спиридова

Вызвать Тита Кузьмича,

Описались - из Давыдова

Взяли Титушку-ткача!

Ждет сердечный: «Завтра, нонче ли

Ворочусь на вольный свет?»

Наконец и дело кончили,

А ему решенья нет.

«Эй, хозяйка! нету моченьки.

Ты иди к судьям опять!

Изойдут слезами оченьки,

Как полотна буду ткать?»

Да не то у Степанидушки

Завелося на уме:

С той поры ее у Титушки

Не видали уж в тюрьме.

Захворала ли, покинула,-

Тит не ведал ничего.

Лет двенадцать этак минуло -

Призывают в суд его.

Пред зерцалом, в облачении

Молодой судья сидел.

Прочитал ему решение,

Расписаться повелел

И на все четыре стороны

Отпустил - ступай к жене!

«А за что вы, черны вороны,

Очи выклевали мне?»

Тут и сам судья покаялся:

«Ты прости, прости любя!

Вправду ты задаром маялся,

Позабыли про тебя!»

 

Тит - домой. Поля не ораны,

Дом растаскан на клочки,

Продала косули, бороны,

И одежу, и станки,

С барином слюбилась женушка,

Убежала в Кострому.

Тут родимая сторонушка

Опостылела ему.

Плюнул! Долго не разгадывал,

Без дороги в путь пошел.

Шел - да песню эту складывал,

Сам с собою речи вел.

И говаривал старинушка:

«Вся-то песня - два словца,

А запой ее, детинушка,

Не дотянешь до конца!

Эту песенку мудреную

Тот до слова допоет,

Кто всю землю, Русь крещеную,

Из конца в конец пройдет».

Сам ее христов угодничек

Не допел - спит вечным сном.

Ну! подтягивай, охотничек!

Да иди ты передом!

 

1861

 

Недолго нас незнанье мучит...

 

Недолго нас незнанье мучит,-

Чуть закипит огонь в крови,

Сейчас же сердце нас научит

Всем тайнам языка любви.

Не верьте, если уверяем,

Что не понять нам слов иных,

А сами взоры потупляем,

Краснеем при намеках злых.

Притворство явно и безбожно!

Зачем бы взоры потуплять?

Того стыдится невозможно,

Что невозможно понимать!

Нам всё понятно чрезвычайно,

И существует под луной

В шестнадцать лет одна лишь тайна...

А иногда - и ни одной!..

 

1842

 

Незабвенная

 

... Для сердца нужно верить.

                                      (Пушкин)

 

О память, память! образ нежный

Надолго в сердце заключи!..

Запри его рукой прилежной

И брось ненужные ключи!..

 

Не дай забыть того мгновенья,

Когда в полуночной тиши,

Затворник дум и вдохновенья,

Звучал я, полный восхищенья,

На струнах огненной души,-

И вдруг, чудесной невидимкой,

Как гений кроткий и благой,

Явилась дева предо мной,

Одета радужною дымкой

Туманной утренней зари,

В устах с улыбкою беспечной.

О память, память! сердцу вечно

Об ней мне в жизни говори!..

 

Я в ней искать единоверца

В мою любовь, в мои мечты

Пойду везде. О сердце, сердце!

Зачем так страстно любишь ты?..

 

Я не простыну до могилы...

Чуждаясь света и пиров,

В чертог заветный к деве милой

Искать лишь буду я следов.

И близь нее, в ее чертоге

Жить будет сердце век мое;

Или умру я на пороге

Жилища райского ее...

 

Но если это сон волшебный,

Одна мечта  - и на пути

Тревожный жизни рок враждебный

Мне не судил ее найти?!.

 

Я и мечту лелеять буду,

Любови к ней не погашу,

Свиданья сладкую минуту

На память сердцу запишу.

Солью мечтательное счастье

С моей существенной бедой

И жизни мрачное ненастье

Пройду бестрепетной стопой.

И верю  - там, в стране лазурной,

Где радость и любовь вечна,

В награду бедствий жизни бурной

Осуществится мне она.

 

1839

 

Незабвенный вечер

 

Как быстро, быстро промелькнул

Восторг любви первоначальной!

Я помню: ветер тихо дул,

Приветно пел ручей кристальный,

Дышали негою поля,

Как колыбель была земля,

Луна, как девственная жрица,

Раскинув пышные лучи,

В великолепной багрянице

Из огнерадужной парчи,

Казалась видимой короной

Главы незримого творца;

Звезд и созвездий легионы,

Как отблеск божьего лица,

Сияли в выспреннем эфире,

Веселым пламенем горя,

Как бы любуясь миром в мире,

Привет небес ему даря.

Он им амброзией растений

Курил чистейший фимиам,

И ароматный дым курений

Противен не был небесам.

Роскошно, пышно, чудотворно

Живописалась близь и даль:

Там всё в огне, а здесь всё черно,

Внизу цветы, вверху эмаль.

Я пил, в блаженстве замирая,

Восторга чистого струю,

Казалось мне, я был в раю;

Но средь чарующего рая

Чего-то взором я искал,

Чего-то мне не доставало...

Вдруг мягкий дерн затрепетал,

Вдали мелькнуло покрывало.

Она! дополнился восторг!

Он в сердце влил напиток райский,

Он взор и душу мне зажег...

В благоуханной сфере майской

Картина полночи немой

С ее немыми красотами,

И дева - ангел неземной

С живыми черными очами,

Вся из улыбки и огня,

С обетом счастия во взоре -

Всё это лило на меня

Блаженства истинного море.

Душа, казалось, то нашла,

Что ей вдали светлело метой,

Жизнь без чего для ней была

Прекрасной песнью недопетой.

Я понял, радостью горя,

Не отягчен мирской заботой,

Как гармонирует с природой

Любви восходная заря.

 

Промчались дни. Бывали ночи

Той и прекрасней и ясней,

В них мне не раз являлись очи,

Роскошный шелк  витых кудрей,

Изящны формы плеч и стана,

Меня пронзал лобзанья жар,

Каким родит жерло волкана

Вокруг и пламень и пожар,-

Но нет того очарованья!

Душе остынувшей моей

Всё слаще первое лобзанье,

Тот первый вечер всё милей.

И все вы новые порывы

Любить, ласкать, лобзать и жечь,

Как вы ни бурны, как ни живы,

Меня не можете увлечь

В стихию прежнего блаженства.

И если временем мне в грудь

Прекрасной девы совершенства,

Как лаву, жар палящий льют

И, будто гнев в душе капризной,

Опять пылает страсть в крови, -

То не любовь, то только тризна

По первой радостной любви...

 

1839

 

Непонятная песня

 

... Забываю песни муз,

              Мне моря сладкий шум милее.

                                 Пушкин

 

Клокочет, бушует, волнуется море

Сердито и грозно; седые валы,

Как вихри, летают на буйном просторе

И силятся сдвинуть крутые скалы,

Смотрите, смотрите  - как грудью могучей

Они, разъяренные, бьют в берега!

Но вот на средину отхлынули тучей,

Как будто заслыша признанья врага.

Как будто меж ними затеялась ссора -

Ревут ураганом, громами гремят,

Понять невозможно их чудного хора,

Но, кажется, что-то они говорят.

Кто ж знает? быть может, в тревожном волненьи

Безбрежной пучины бушующих вод

Есть тайные речи  - и смысл и значенье.

Но кто их постигнет, но кто их поймет?..

Нас волны пленяют гармонией стройной,

И бурных желаний, и диких страстей.

Нет, нет, не без смысла их говор безвестный!

Прислушайтесь к звукам таинственных слов:

В них что-то поэзией веет небесной,

Как в песнях творцом вдохновенных певцов;

Как будто бы слышны то вопли разлуки,

То буйная радость, то к небу мольбы...

Но кто их постигнет волшебные звуки,

Кому же откроется тайна судьбы?..

 

О, если бы можно понять, хоть случайно,

То, что говорят меж собою оне!

О, если б ты, море, заветною тайной

Со мной поделилось, поведало мне:

Об чем беспрестанно, шумя и бушуя,

Ты, море, так сладко душе  говоришь,

Об чем, то рыдая, то буйно ликуя,

Порою хохочешь, порою грустишь?

 

Открой мне, кипучее, бурное море,

Тайник заповеданный, дай мне понять,

Что дивное скрыто в твоем разговоре,

Что бурные волны твои говорят!

Их говор безвестный несется далече

И чем-то высоким пленяет меня;

Но если б я понял чудесные речи,

Душа б утонула в восторге моя...

 

1839

 

Несжатая полоса

 

Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,

 

Только не сжата полоска одна...

Грустную думу наводит она.

 

Кажется, шепчут колосья друг другу:

«Скучно нам слушать осенную вьюгу,

 

Скучно склоняться до самой земли,

Тучные зерна купая в пыли!

 

Нас, что ни ночь, разоряют станицы1

Всякой пролетной прожорливой птицы,

 

Заяц нас топчет, и буря нас бьет...

Где же наш пахарь? чего еще ждет?

 

Или мы хуже других уродились?

Или недружно цвели–колосились?

 

Нет! мы не хуже других – и давно

В нас налилось и созрело зерно.

 

Не для того же пахал он и сеял

Чтобы нас ветер осенний развеял?..»

 

Ветер несет им печальный ответ:

– Вашему пахарю моченьки нет.

 

Знал, для чего и пахал он и сеял,

Да не по силам работу затеял.

 

Плохо бедняге – не ест и не пьет,

Червь ему сердце больное сосет,

 

Руки, что вывели борозды эти,

Высохли в щепку, повисли, как плети.

 

Очи потускли, и голос пропал,

Что заунывную песню певал,

 

Как на соху, налегая рукою,

Пахарь задумчиво шел полосою.

 

22–25 ноября 1854

 

Несчастные

 

1.

 

Тяжел мой крест: уединенье,

Преступной совести мученье,

Нужда, недуги. Говорят,

К цветущей юности возврат -

Под старость нам одно спасенье,

Отрада верная. - «Живи,

Покуда кровь играет в жилах,

А станешь стариться, нарви

Цветов, растущих на могилах,

И ими сердце обнови...»

И я попробовал... но что же?..

Душа по-прежнему нема,

И с одичалого ума

Стереть угрюмости клейма

Ничто не властно. Правый боже!

Ужели долгая тюрьма,

Ограбив сердце без пощады,

Душе моей не даст отрады

В воспоминаньи юных лет?..

Иль точно нам отрады нет?

Увы! Там душно, там пустыня.

Любя, прощая, чуть дыша,

Там угасает, как рабыня,

Святая женская душа.

Переступить порог не смея,

Тоски и ужаса полна,

Так вянет сказочная фея

В волшебном замке колдуна.

Воображенье прихотливо

Рисует ей другие дни:

В чертогах, убранных на диво,

Горят венчальные огни;

Невеста ждет, жених приходит,

И речь его тиха, нежна...

Где ум красавицы не бродит,

Чего не думает она?

Ликует день, щебечут птицы,

Красою блещут небеса,

Доходят до дверей темницы

Любви и воли голоса, -

Но ей нет воли, нет отрады.

Не нужно камней дорогих,

Возьмите пышные наряды!

Где мать? где сестры? где жених?

Где няня с песенкой и сказкой?

Никто не сжалится над ней,

И только докучает лаской

Противный, старый чародей.

Но нет!.. Она любить не станет,

Скорей умрет... Уходит он

И в гневе подданных тирани