Николай Карамзин

Николай Карамзин

Все стихи Николая Карамзина

Impromptu двум молодым дамам

 

Ничто, ничто сокрыть любезных не могло!

На вас и маска как стекло.

Прелестные глаза прелестных обличают:

Под маскою они не менее сияют.

Взглянул - и сердце мне

Сказало: вот оне!

 

1797

 

Алина

 

О дар, достойнейший небес,

Источник радости и слез,

Чувствительность! сколь ты прекрасна,

Мила, - но в действиях несчастна!..

Внимайте, нежные сердца!

 

В стране, украшенной дарами

Природы, щедрого творца,

Где Сона светлыми водами

Кропит зеленые брега,

Сады, цветущие луга,

Алина милая родилась;

Пленяла взоры красотой,

А души ангельской душой;

Пленяла - и сама пленилась.

Одна любовь в любви закон,

И сердце в выборе невластно:

Что мило, то всегда прекрасно;

Но нежный юноша Милон

Достоин был Алины нежной;

Как старец, в младости умен,

Любезен всем, от всех почтен.

С улыбкой гордой и надежной

Себе подруги он искал;

Увидел - вольности лишился:

Алине сердцем покорился;

Сказав: люблю! ответа ждал...

Еще Алина слов искала;

Боялась сердцу волю дать,

Но всё молчанием сказала. -

Друг друга вечно обожать

Они клялись чистосердечно.

Но что в минутной жизни вечно?

Что клятва? - искренний обман!

Что сердце? - ветреный тиран!

Оно в желаньях своевольно

И самым счастьем - недовольно.

И самым счастьем! - Так Милон,

Осыпанный любви цветами,

Ее нежнейшими дарами,

Вдруг стал задумчив. Часто он,

Ласкаемый подругой милой,

Имел вид томный и унылый

И в землю потуплял глаза,

Когда блестящая слеза

Любви, чувствительности страстной

Катилась по лицу прекрасной;

Как в пламенных ее очах

Стыдливость с нежностью сражалась,

Грудь тихо, тайно волновалась,

И розы тлели на устах.

Чего ему недоставало?

Он милой был боготворим!

Прекрасная дышала им!

Но верх блаженства есть начало

Унылой томности в душах;

Любовь, восторг, холодность смежны.

Увы! почто ж сей пламень нежный

Не вместе гаснет в двух сердцах?

 

Любовь имеет взор орлиный:

Глаза чувствительной Алины

Могли ль премены не видать?

Могло ль ей сердце не сказать:

«Уже твой друг не любит страстно»?

Она надеется (напрасно!)

Любовь любовью обновить:

Ее легко найти исканьем,

Всегдашней ласкою, стараньем;

Но чем же можно возвратить?

Ничем! в немилом всё немило.

Алина - то же, что была,

И всех других пленять могла,

Но чувство друга к ней простыло;

Когда он с нею - скука с ним.

Кто нами пламенно любим,

Кто прежде сам любил нас страстно,

Тому быть в тягость наконец

Для сердца нежного ужасно!

Милон не есть коварный льстец:

Не хочет больше притворяться,

Влюбленным без любви казаться -

И дни проводит розно с той,

Которая одна, без друга,

Проводит их с своей тоской.

Увы! несчастная супруга

В молчании страдать должна...

И скоро узнает она,

Что ветреный Милон другою

Любезной женщиной пленен;

Что он сражается с собою

И, сердцем в горесть погружен,

Винит жестокость злой судьбины!*

Удар последний для Алины!

Ах! сердце друга потерять

И счастию его мешать

В другом любимом им предмете -

Лютее всех мучений в свете!

Мир хладный, жизнь противны ей;

Она бежит от глаз людей...

Но горесть лишь себе находит

Во всем, везде, где б ни была!..

Алина в мрачный лес приходит

(Несчастным тень лесов мила!)

И видит храм уединенный,

Остаток древности священный;

Там ветр в развалинах свистит

И мрамор желтым мхом покрыт;

Там древность божеству молилась;

Там после, в наши времена,

Кровь двух любовников струилась:

Известны свету имена

Фальдони, нежныя Терезы;**

Они жить вместе не могли

И смерть разлуке предпочли.

Алина, проливая слезы,

Равняет жребий их с своим

И мыслит: «Кто любя любим,

Тот должен быть судьбой доволен,

В темнице и в цепях он волен

Об друге сладостно мечтать -

В разлуке, в горестях питать

Себя надеждою счастливой.

Неблагодарные! зачем

В жару любви нетерпеливой

И в исступлении своем

Вы небо смертью оскорбили?

Ах! мне бы слезы ваши были

Столь милы, как... любовь моя!

Но счастьем полным насладиться,

Изменой вдруг его лишиться

И в тягость другу быть, как я...

 

* Женщина, в которую Милон был влюблен, по словам госпожи Н., сама любила его, но имела твердость отказать

ему от дому, для того, что он был женат.

* * См. III часть «Писем русского путешественника». Церковь, в которой они застрелились, построена на развалинах

древнего храма, как сказывают. Все, что здесь говорит или мыслит Алина, взято из ее журнала, в котором она

почти с самого детства записывала свои мысли и который хотела сжечь, умирая, но не успела. За день до смерти

несчастная ходила на то место, где Фальдони и Тереза умертвили себя.

 

В подобном бедствии нас должно

Лишь богу одному судить!..

Когда мне здесь уже не можно

Для счастия супруга жить,

Могу еще, назло судьбине,

Ему пожертвовать собой!»

 

Вдруг обнаружились в Алине

Все признаки болезни злой,

И смерть приближилась к несчастной.

Супруг у ног ее лежал;

Неверный слезы проливал

И снова, как любовник страстный,

Клялся ей в нежности, в любви;

(Но поздно!) говорил: «Живи,

Живи, о милая! для друга!

Я, может быть, виновен был!»

- «Нет! - томным голосом супруга

Ему сказала, - ты любил,

Любил меня! и я сердечно,

Мой друг, благодарю тебя!

Но если здесь ничто не вечно,

То как тебе винить себя?

Цвет счастья, жизнь, ах! всё неверно!

Любви блаженство столь безмерно,

Что смертный был бы самый бог,

Когда б продлить его он мог...

Ничто, ничто моей кончины

Уже не может отвратить!

Последний взор твоей Алины

Стремится нежность изъявить...

Но дай ей умереть счастливо;

Дай слово мне - спокойным быть,

Снести потерю терпеливо

И снова - для любови жить!

Ах! если ты с другою будешь

Дни в мирных радостях вести,

Хотя Алину и забудешь,

Довольно для меня!.. Прости!

Есть мир другой, где нет измены,

Нет скуки, в чувствах перемены,

Там ты увидишься со мной

И там, надеюсь, будешь мой!..»

Навек закрылся взор Алины.

Никто не мог понять причины

Сего внезапного конца;

Но вы, о нежные сердца,

Ее, конечно, угадали!

В несчастьи жизнь нам немила...

Спросили медиков: узнали,

Что яд Алина приняла...

Супруг, как громом пораженный,

Хотел идти за нею вслед;

Но, гласом дружбы убежденный,

Остался жить. Он слезы льет;

И сею горестною жертвой

Суд неба и людей смягчил;

Живой Алине изменил,

Но хочет верным быть ей мертвой!

 

1790

 

Амур в плену у муз

 

Я неволен,

Но доволен

И желаю пленным быть.

Милы узы

Ваши, музы:

Их не тягостно носить.

Что мне в воле?

Я в неволе

Весел, счастлив и блажен.

Наслаждаюсь,

Восхищаюсь

И любовью упоен.

 

1793

 

Анакреонтические стихи А. А. Петрову

 

Зефир прохладный веет,

И, Флору оставляя,

Зефир со мной играет,

Меня утешить хочет;

 

Печаль мою развеять

Намерен непременно.

Зефир! напрасно мыслишь

Меня развеселити,

Мне плакать не давая!

Ты в сердце не проникнешь,

Моя же горесть в сердце.

Но если ты намерен

Мне службу сослужити,

Лети, Зефир прекрасный,

К тому, который любит

Меня любовью нежной;

Лети в деревню к другу;

Найдя его под тенью

Лежащего покойно,

Ввей в слух его тихонько

Что ты теперь услышишь:

 

«Расставшися с тобою,

Чего не думал сделать?

Рассматривал я приему,

Желая то увидеть,

Что Нютонову душу

Толико занимало,

Что Нютоново око

В восторге созерцало.

Но, ах! мне надлежало

Тотчас себе признаться,

Что Нютонова дара

Совсем я не имею;

Что мне нельзя проникнуть

В состав чудесный света,

Дробить лучей седмичных

Великого светила.-

Я Нютона оставил.

 

Читая философов,

Я вздумал философом

Прослыть в ученом свете;

Схватив перо, бумагу,

Хотел писать я много

О том, как человеку

Себя счастливым сделать

И мудрым быть в сей жизни

Но, ах! мне надлежало

Тотчас себе признаться,

Что дух сих философов

Во мне не обитает;

Что я того не знаю,

О чем писать намерен. -

Вздохнув, перо я бросил.

 

Шатаяся по рощам,

Внимая Филомеле,

Я Томсоном быть вздумал

И петь златое лето;

Но, ах! мне надлежало

Тотчас себе признаться,

Что Томсонова гласа

Совсем я не имею,

Что песнь моя несносна.-

Вздохнув, молчать я должен.

 

Теперь брожу я в поле,

Грущу и плачу горько,

Почувствуя, как мало

Талантов я имею».

 

Зефир, Зефир прекрасный!

Лети в деревню к другу;

Найдя его под тенью

Лежащего покойно,

Ввей в слух его тихонько

Что ты теперь услышал.

 

1788

 

Аркадский памятник

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Палемон, старый пастух.

Лизиас, молодой спартанец.

Эвфемон, аркадский пастух.

Дафна, Лизиасова невеста.

Эвергета, жена Эвфемонова.

Лавра

дочери Эвфемоновы.

Дорис

 

Действие в Аркадии.

 

 

ЯВЛЕНИЕ 1

 

Лизиас, Дафна.

 

Лизиас

 

Конечно, мы с тобою

В Аркадию пришли,

Любезнейшая Дафна!

Здесь вечная весна

В долинах зеленеет;

Здесь кроткий ветерок

Колеблет воздух свежий.

Без терна цвет растет,

И небо чисто, ясно.

Конечно, мы с тобой,

Любезнейшая Дафна,

В Аркадию пришли.

 

Дафна

 

Ах, Лизиас! мы верно

В Аркадии теперь;

Здесь всё покойно, мирно.

Гармония певцов,

Поющих на кусточках,

В восторг приводит нас.

Они, не зная страха,

Навстречу к нам летят.

Ах! Лизиас! мы верно

В Аркадии теперь.

 

Вместе

 

Будьте вы благословенны,

Вы, долины и луга,

Где вовеки обитают

Добродетель и покой!

Приимите нас, долины,

Приимите нежно нас

И укройте с лаской юность!

Мы пришли сюда искать

Счастья, вольности, покоя.

Нам любовь, кончая жизнь,

Счастья здесь искать велела,

Счастья, мира, тишины.

 

Дафна

 

Добродетельная Аканта, сказав, что я только в Аркадии могу быть

счастлива, конечно нас не обманула. Какое великолепное зрелище

открывается со всех сторон! Везде блистает Натура избраннейшими

своими сокровищами и для каждого чувства приготовляет богатое

пиршество. Мне кажется, что я дышу здесь гораздо чистейшим воздухом.

Совсем необыкновенные чувства разливаются у меня в сердце; восторг,

сладостное упоение... Ах, добродетельный юноша! Как я тебе благодарна,

что ты исполнил мое желание и привел меня сюда!

 

Лизиас

 

Но исполнишь ли теперь и мое желание, любезная Дафна? Ведь ты

помнишь, что мне обещала?

 

Дафна

 

Руку мою? Не правда ли? - Ах, друг мой! Могу ли чем нибудь

маловажнейшим наградить тебя за то, что ты оставил для меня свое

отечество?

 

Лизиас

 

А сердце твое? - Ах, Дафна! Можешь ли ты наградить меня чем нибудь

важнейшим?

 

Дафна

 

Сердце давно уже отдано тебе за твои добродетели. Разве ты этого не

знаешь?

 

Лизиас

 

Для чего же никогда еще не осмеливался я хорошенько спросить тебя о

том, для чего ты в самой Спарте не хотела мне вместе с сердцем дать

руки своей?

 

Дафна

 

Для испытания твоей любви ко мне.

 

Лизиас

 

Разве бы я не пошел уже с тобою на край света, когда бы ты увенчала

любовь мою? Неужели ты этого боялась?

 

Дафна

 

Нет, я боялась отсрочки. Скажи мне, юноша, как бы я, став твоею, могла

тебя в чем нибудь не послушаться?

 

Лизиас

 

А как же бы и я мог тебя не послушаться и не исполнить твоего желания,

как бы скоро узнал его? - Ведь я знаю, что мать твоя Аканта хотела

этого.

 

Дафна

 

Мать моя, говоришь ты? Так знай же, что Аканта была мне не мать.

 

Лизиас

 

Не мать?

 

Дафна

 

Нет, однако ж я обязана была любить ее, как мать свою, потому что она

воспитывала меня с такою нежною попечительностью, с таким

неусыпным старанием...

 

Лизиас

 

Да кто же она была? и откуда?

 

Дафна

 

Из Аркадии. В последнее нападение спартанцев на безоружные

Аркадские долины была она уведена отсюда вместе с другими

пленниками. Она вышла замуж за похитителя своего, более по

принуждению, нежели по избранию; а по прошествии пятнадцати лет

смерть мужа ее освободила ее от брачных уз.

 

Лизиас

 

Какое чудо! А я всегда почитал тебя Акантиною дочерью.

 

Дафна

 

И я так думала, потому что с самого того времени, как начала себя

чувствовать, не помню ни одной женщины, которая бы меня так любила,

как она, и которую бы могла я почесть своею матерью. Иногда носится в

моих мыслях какой то образ, который приводит сердце мое в несказанное

сладостное движение, и в таком случае кажется мне, будто я его когда

то видела, может быть в самых первых летах детства; но подлинно не

знаю, что это такое: одна ли мечта сновидения, или память моя старается

опять возобновить существенный образ, заглаженный временем. Но

будем говорить об Аканте. Поздно уже настало время свободы ее. Будучи

снедаема тайною горестию, она должна была оставить ту сладкую

надежду, которая ободряла ее во время неволи, - надежду увидеть опять

любезные свои долины; а это ускорило конец ее.

 

Лизиас

 

Итак, она недолго жила по смерти мужа своего?

 

Дафна

 

Только десять горестных месяцев. День ото дня слабость ее

увеличивалась; и в самый тот час, как светильник жизни ее готов был

погаснуть, она подозвала меня к постели своей и прерывающимся

голосом сказала мне: «Дафна! Я приняла на себя имя матери твоей только

для того, чтобы муж мой любил тебя; ты дочь любезнейшей моей

приятельницы». Потом говорила она:

 

Если боги присудили

Быть здесь счастливой тебе,

То в Аркадии ты можешь

Счастье, мир, покой найти.

Там опять найти то можешь,

Что теряешь здесь во мне.

 

Она хотела говорить более, но смерть отняла у нее язык и покрыла

мраком глаза ее, которые она несколько раз с тоскою на меня устремляла.

Молча пожала она руку мою и скончалась.

 

Лизиас

 

И во всю жизнь свою не говорила тебе ничего такого, по чему бы можно

было догадаться, кто были родители твои и где тебе искать их?

 

Дафна

 

Ничего. Она говаривала только об одном отечестве своем; и сердце ее

столько им занималось, что Аркадия была у нее всегда на языке. Там

только, говорила она, только в этой радостной стране можно еще найти

истинное благополучие.

 

Богатый там всегда умерен,

Доволен бедный, и в трудах

Там всякий весел и покоен,

Там верны, нежны все в любви.

Там старый молод, бодр весельем,

А юный нравом, духом стар.

Там нет вражды, коварства, злобы.

Златое время там течет.

 

Коротко сказать, в Аркадии царствует простота, невинность и радость.

Такими прелестными изображениями сердце мое пленилось, и я

внутренне решилась не выходить замуж ни за какого юношу без того,

чтобы он не дал мне слова проводить меня в счастливую Аркадию. Тебе

известно, что с моей стороны не было иного условия, когда ты за меня

стал свататься.

 

Лизиас

 

Оно исполнено, любезная Дафна! Для тебя оставил я свое отечество,

Спарту.

 

Дафна

 

Однако ж ты не раскаиваешься?

 

Лизиас

 

Ах! когда бы добродетель

Наших предков и отцов

И поныне напрягала

Мышцы наших сограждан,

В неге, в роскоши ослабших;

Ах! когда бы гражданин

И теперь еще героем,

Патриотом умирал, -

Я тогда бы мог стыдиться,

Мог раскаяться, тужить.

Но когда порок в тиранов

И в рабов их превратил

И когда любовь к корысти,

Злоба, бунты, заговор

Вольность в узы заключают, -

Ах! могу ли я тогда

Пожалеть, оставя Спарту,

И раскаяться в душе?

 

Но мог ли бы я и в самых счастливейших обстоятельствах раскаяться в

том, когда ты будешь моею наградою? - Ты, любезная Дафна! - Но

когда же - когда?

 

Дафна

 

Всякую минуту. При первом олтаре, посвященном Пану, поклянусь я быть

твоею. Для счастия любви нашей потребно благословение богов.

 

Лизиас

 

Правда, что для успеха каждого дела потребно благословение богов. И

конечно, они благословят любовь нашу. Ты прекрасна, и еще более,

нежели прекрасна, - ты добродетельна. Ах, как я счастлив!

 

Дафна

 

Как и я счастлива! Потому что и ты добродетелен.

 

Лизиас

 

Но не идти ли нам к этим счастливым хижинам и не познакомиться ли с

жителями, чтобы они указали нам место олтарей своих?

 

Дафна

 

С радостию. Если они так добры, как Аканта говорила, то им надобно

радоваться нашему благополучию; потому что добрые люди всегда

веселятся радостию других, и гостеприимство, сказывают, нигде так не

наблюдается, как здесь.

 

Лизиас

 

Однако ж будем несколько поосторожнее.

 

Дафна

 

А что?

 

Лизиас

 

Пятнадцать лет, говоришь ты, Аканта не была в Аркадии. Мороз может

в одну ночь побить самые прекраснейшие цветы, а заразительный порок

может в малое время переменить народные нравы. Подумай о моем

отечестве - о Спарта! Зачем называю тебя таким именем!

 

Дафна

 

Не бойся ничего; я полагаюсь на предчувствие сердца своего - на тайное

движение, туда меня влекущее.

 

Лизиас

 

По крайней мере позволь мне идти наперед и поискать кого нибудь из

жителей. Может быть, угадаю по виду и словам его, какого приема нам

здесь ожидать надобно. Между тем ты можешь укрыться здесь в лесу. Я

пойду только за этот кустарник, который закрывает от нас часть хижин.

 

Дафна

 

Хорошо. Только поскорее приходи назад.

 

Лизиас

 

Как голубь, который летит назад к своей голубке.

(Уходит.)

 

 

ЯВЛЕНИЕ 2

 

Дафна

 

одна

 

Добродушный Лизиас! - Как он старается о моем счастии! Любовь

делает его боязливым; а между тем он забывает, что без него могло бы

мне быть еще страшнее. Однако ж в этой спокойной долине нечего

бояться.

 

Где нравы просты, тихи, кротки;

Где в сельских хижинах живут

И любят воздухом питаться;

Где пища состоит в плодах

И где руно одеждой служит -

Невинность безопасна там.

Но где во мраморных чертогах

Со скукой праздность жизнь влачит,

Где червь индийский есть одежда,

Куда из Тира пурпур шлют,

Где алчность к злату горы роет, -

Невинность там страшись всего!

 

Кажется - кажется, что в кустах слышу я шум. - Тише! - Шорох

приближается. - Я спрячусь за дерево и посмотрю, кто это.

 

(Прячется за куст.)

 

 

ЯВЛЕНИЕ 3

 

Лавра и Дорис, неся в руках корзинки с цветами.

 

Лавра

 

Цветочек мил в лугах,

Когда росою утра

Бывает окроплен;

Когда днем юным, ясным

Бывает позлащен.

Но он тогда милее,

Когда в полдневный жар,

Головку распустивши,

Пестреет, как звезда.

 

(Смотрит на цветочек.)

 

Дорис

 

Но он еще милее,

Когда престанет луч

Блестящего светила

Палить его огнем;

Когда прохладный воздух.

Бальзамом напоен;

Когда зефиры дышат

И пурпур на него

Дыханьем навевают.

 

Посмотри, как прекрасно все вокруг нас блистает! Как все хорошо пахнет!

- Мне, право, кажется, что ввечеру, когда заходит солнце, все виды

бывают прекраснее, нежели поутру.

 

Лавра

 

А я лучше люблю утро. Когда вдруг все поля, покрытые мраком, в

чистейшем свете представятся глазам нашим; когда дремавшая Природа

пробудится и снова придет в движение, и все, на что ни взглянешь, оживет

и возрадуется; когда весь хор маленьких сладкогласных птичек, сидящих

по кусточкам, пристанет к кроткой песне парящего жаворонка...

 

Дорис

 

А когда после жаркого дня приближится сладостный вечер и прольет на

все нежную прохладу; когда под тихий шепот осинника и тополя и под

журчание ручья запоет соловей громкую вечернюю песнь свою; когда

стада протянутся вниз по пригорку, благовонными травами усеянному...

 

Лавра

 

Так мы обе правы, миленькая сестрица. Каждое время в сутках имеет

свои приятности; всякое любезно и сладостно и наполняет сердце

благодарением и радостью.

 

Дорис

 

Правда, правда, любезная Лавра. Поутру буду я с тобою хвалить утро, а

ввечеру хвали со мною вечер - так вот мы и согласны. Да послушай,

сестрица, - довольно ли у нас цветов?

 

Лавра

 

И очень, очень довольно. Посмотри, сколько у меня. Старичок наш мог

бы ими покрыть все кипарисы вокруг монумента - все, сверху донизу.

 

Дорис

 

Когда цветы сплетешь в венки поплотнее, так их много пойдет. А мне

хочется, чтобы и для нас сколько нибудь осталось.

 

Лавра

 

Да если бы их и недостало, так бы нам не о чем было тужить. Ведь здесь

везде растут цветы; мы их ногами топчем. Только скажу тебе за тайну,

что ныне мне очень тяжело рвать цветы, хотя это упражнение для меня

очень приятно в другое время.

 

Дорис

 

Отчего же?

 

Лавра

 

Ведь ты знаешь, на что цветы надобны нашему Палемону?

 

Дорис

 

Конечно, на воспоминание прежней потери своей.

 

Лавра

 

Не прерывает ли оно на несколько минут всегдашней радости нашей?

По крайней мере придет тут в голову какая нибудь печальная мысль, а

этого я не люблю.

 

Любезны мне мирты,

Торжественный блеск,

Веселы свирели,

И танцы и плеск,

И пиршество Пана,

И праздники жертв;

И жизнь всю в забавах

Хочу провождать,

Не зная печали.

Как ввек небеса

В Аркадии чисты,

Так Лаврины дни

Да будут прекрасны,

И чисты, и ясны,

И веселы ввек!

 

Дорис

 

Однако ж, любезная Лавра,

 

Разве солнце не прекрасно

И тогда, как облака

Флером солнце покрывают?

И Природа красоту

Разве тратит в те минуты,

Как торжественная ночь

Тьмой Природу покрывает?

Ведь для света тень нужна.

 

Дафна потихоньку выходит и показывается Лавре.

 

Лавра

(бросаясь к сестре)

 

Ах, Дорис! посмотри, посмотри!

 

Дорис

 

О боги! Кто это? - Какое чудное платье!

Дорис и Лавра обнимаются и пристально смотрят на Дафну.

 

Лавра

(тихонько)

 

Она так прекрасна, что я могла бы почесть ее за богиню.

 

 

ЯВЛЕНИЕ 4

 

Лавра, Дорис, Дафна.

 

Дафна

 

(вслушавшись в слова Лаврины)

 

Нет, нет, любезные дети! Я такая же смертная, как и вы. Я друг ваш, и

почту себя счастливою, если вы захотите быть моими друзьями.

 

Лавра

 

Как этого не хотеть! Вид твой показывает, что ты не хуже самой лучшей

пастушки нашей.

 

Дорис

 

И мы бы, конечно, почли тебя своею, если бы на тебе было не такое

платье.

 

Дафна

 

Я не ваша. Однако ж желаю принадлежать вам, если вы захотите принять

меня.

 

Лавра

 

С радостию, с радостию! Пойдем в наши хижины; и все, что у нас есть,

будет твое.

 

Дорис

 

Все, все. Стада наши будут тебя кормить и одевать; ты будешь питаться

лучшими плодами, которые для нашего наслаждения растут у нас на

прекрасных деревах.

 

Дафна

 

Прелестные девушки! Позвольте мне вас обнять и прижать к сердцу!

(Про себя.) Вижу теперь, что добродетельная Аканта правду говорила.

- Удивление и радость.

 

Лавра

 

Удивление! Чему ты удивляешься? Старики наши говорят, что

чужестранцы, которым мы нравимся, конечно приятны богам, любящим

свободу и простоту. Народ должен радоваться, когда умножается число

честных людей, которые всеми силами стараются быть добродетельными

и чрез то возбуждают нас к добру. Слава богам, что будет больше

прилежных людей, обрабатывающих долины наши! От этого они еще

более украсятся.

 

Дорис

 

Можем ли мы думать, что благодетельная Природа только для нас

произвела плоды и стада и только для нас украшает луга благовонными

цветами?

 

Попеременно.

 

Дорис

 

Когда у нас цветами

Покроются поля,

 

Лавра

 

Когда у нас плодами

Покроются леса,

 

Дорис

 

Приятно ли мне будет

Всегда одной их рвать?

 

Лавра

 

Приятно ли мне будет

Одной плоды срывать?

 

Вместе

 

На что, на что нам всё бoгaтство,

Когда делить его нельзя?

 

Дафна

 

(сперва одна, а потом все три вместе)

 

Блажен, блажен, кто в счастье ближних

Находит счастие свое!

Везде во всем, всегда он счастлив;

Всегда доволен, рад, блажен!

 

 

ЯВЛЕНИЕ 5

 

Прежние, Лизиас, Эвфемон.

 

Лавра

(увидев Лизиаса и Эвфемона)

 

О боги! Дорис! Посмотри, посмотри! Вот опять новое

явление.

 

Дорис

 

Ах, этот молодой пастух - однако ж он не пастух; он совсем не таков,

как пастухи наши, - верно, пришел с нашим другом (указывая на

Дафну), ведь ты хочешь быть другом нашим? Однако ж у тебя должно

быть и другое имя?

 

Дафна

 

Дафна - я Дафна, а он (указывая на Лизиаса) Лизиас, мой спутник.

 

Лавра и Дорис

(вместе)

 

Лизиас!

 

Эвфемон

 

Итак, это твоя любезная, которая с тобою ищет у нас прибежища?

Здравствуй, прекрасная девушка! Ты найдешь здесь все, чего желаешь.

 

Дафна

 

Благодарю тебя за твою любовь. Эти милые дети подали мне радостную

надежду на хороший прием.

 

Лавра

 

Ах, батюшка! Как ласково, как приятно обошлась она с нами!

 

Дорис

 

Она обнимала нас...

 

Лавра

 

Прижимала к своему сердцу...

 

Дорис

 

И называла своими друзьями.

 

Лизиас

 

Так ты отец этих любезных девушек?

 

Эвфемон

 

Так, друг мой. (Детям) Не забыли ли вы, что вам приказал почтенный

Палемон?

 

Лавра

 

Ах, нет! Только нечаянная встреча с прекрасною Дафною - кажется,

зовут ее Дафною - задержала вас здесь.

 

Дорис

 

Посмотри, батюшка, - цветы уже нарваны.

 

Эвфемон

 

Да еще не сплетены в венки; а вам, может быть, ныне же надобно будет

с своими подругами нарвать больше цветов. Завтра при восхождении

солнца ваши девические руки украсят наш брачный олтарь.

 

Лавра

(сестре своей)

 

Мне это пришло на мысль в ту же минуту, как я его увидела...

 

Дорис

 

И ее подле него. Ах! Пойдем поскорее. Как же обрадуются наши пастухи

и пастушки!.

 

Лавра

 

Мне нетерпеливо хочется сказать им о том.

 

Дорис

 

Однако ж нам надобно наперед сплести свои венки.

 

Обе поспешно уходят.

 

 

ЯВЛЕНИЕ 6

 

Лизиас, Эвфемон, Дафна.

 

Лизиас

 

Слышишь, любезная Дафна, что этот добрый пастух берет радостное

участие в исполнении моего желания, желания соединиться с тобою,

добродетельная Дафна!

 

Дафна

 

В сердце своем благодарю его за такое приветливое дружелюбие, и язык

мой не может изъяснить чувствуемой мною благодарности.

 

Эвфемон

 

Боги пламенно желают

Счастья смертных чад земли

И хотят, чтоб человеки

Знали счастие свое.

Если ж им уподобляться

Кто захочет из людей,

То святая добродетель

Есть единый путь к тому.

 

Лизиас

 

Ах! Если бы все так думали, то зачем бы было нам искать счастия в такой

отдаленности?

 

Эвфемон

 

Здесь вы, конечно, найдете счастие, если ищете его в тихом спокойствии

и в тех дарах, которыми благодетельный Пан награждает наши легкие

труды. Часы дня употребляем мы на сельские работы, чтобы,

утомившись, наслаждаться ночью приятнейшим сном. Общественное

согласие и гармония соединяют всех нас твердым союзом. От умеренной

пищи бываем мы здоровы, покойны, веселы.

 

Лизиас

(подавая Дафне руку)

 

Ах! Какое счастие ожидает нас здесь!

 

Эвфемон

 

Но если ищете его в искусственных сценах жизни, где пышность в

обманчивых мечтах ослепляет глаза блеском - в роскошной,

драгоценной пище или в шумных забавах, - то вы, конечно, обманетесь,

и ничего по желанию своему не найдете здесь.

 

Дафна

 

Мы всего этого убегаем. Я видела издали роскошь и пышность, видела и

презрела. Та, которая меня воспитывала, показала мне все опасные

следствия их и увещевала меня искать счастия в такой земле, где

добродетель исполняют без гражданского закона и где невинность

доставляет чистые радости, которые не влекут за собою раскаяния, -

коротко сказать, здесь, в Аркадии.

 

Лизиас

 

Я уже сказывал тебе, добродушный пастух, что это было причиною

долговременной отсрочки моего благополучия, которое никак бы не

могло совершиться, если бы я не исполнил ее воли и не привел бы ее

сюда, положась на ее обещание, что здесь увенчается мое желание.

 

Эвфемон

 

Оно увенчается, и день вашего союза будет радостным днем для всей

Аркадии. Мы не пропускаем случаев к веселию, почитая за благоразумие

пользоваться жизнию, пока еще невинность и умеренность бывают

душою наших забав, потому что веселая улыбка на устах добродетели

есть, конечно, приятная жертва богам. И тот день бывает для нас днем

радостнейшим, в который можем мы споспешествовать счастию добрых

людей, приятных небу.

 

Дафна

 

Мы надеемся на милость богов, пришедши сюда единственно с тем

намерением, чтобы в тишине подражать вашим добродетелям. Конечно,

сами бессмертные вели нас с Лизиасом, потому что мы никогда не теряли

дороги и перешли такое великое расстояние без большой опасности и

утомления.

 

Эвфемон

 

Однако ж вам, конечно, нужно отдохновение. Пойдемте же со мною. Там,

за тенью этих высоких дерев, где извивается маленький ручеек, стоит

моя хижина; она обросла ясмином и козьим листом. Сперва прохладитесь

соком плодов, а потом представлю вас друзьям своим.

 

Лизиас

 

О, если бы они все были подобны тебе!

 

Дафна

 

И милым дочерям твоим!

 

Эвфемон

 

Перестаньте! Иначе буду думать, что вас заразила лесть тех городов,

откуда вы пришли к нам; а истина есть у нас первое правило. Когда

отдохнете, то поведу вас к нашему старому Палемону, чтобы он дал вам

свое благословение.

 

Лизиас

 

Палемону? - Да кто он?

 

Эвфемон

 

Наш общий отец и друг, один из первых пастухов наших и господин

многочисленных стад. С некоторого времени он совсем почти удалился

от нашего небольшого общества и построил себе грот в этом лесу, где

оплакивает некоторую важную потерю свою, которая отвратила его от

радостей жизни и преждевременно покрыла сединою голову его.

 

Дафна

 

Кажется, что дочери твои об нем упоминали.

 

Эвфемон

 

Может быть; потому что мы все любим его, как отца. Благоразумие,

опытность и добродетели его вселили в нас такое к нему почтение, что в

долинах наших не делается ничего без его совета и ведома. Иногда

призывает он к себе детей наших и сообщает им добрые наставления в

приятных сказках. Всякий боится впасть в порок, чтобы не потерять

любви его. Никто из юношей и девушек наших не хочет любить без того,

чтобы не посоветоваться с ним о своем выборе и не испросить на свой

союз его отеческого благословения. Он всегда предводительствует нами,

когда мы приносим жертву Пану, и кажется, что за молитву его оказывает

нам небо свое благоволение.

 

Дафна

 

Поведи нас к нему, добродушный пастух, чтобы он и за нас помолился и

чтобы его благословение осчастливило союз наш. Не знаю, какое

сладостное чувство во мне возбуждается! При имени его бьется у меня

сердце и кровь волнуется. Пусть он совокупит руки тех, которых сердца

любовию совокупились! Ах, Лизиас! Пусть он отдаст нас друг другу!

 

Еще приятнее мне будет

Союз с тобою, нежный друг,

Когда рука святого мужа

Его навеки утвердит.

Отца и матери не зная,

Не зная, как отец и мать

Свое дитя ласкают, нежат,

Почту его своим отцом

И нежно поцелую руку

Того, кто нас благословит.

 

Лизиас

(Эвфемону)

 

Он, конечно, это сделает, когда узнает ее доброе, чистое, невинное

сердце, достойное Аркадии.

 

Эвфемон

 

Конечно; луч света освещает тогда горестную душу его, когда он видит

людей счастливых и сам может их счастливыми делать.

 

Уходят.

 

 

ЯВЛЕНИЕ 7

 

Открывается лес и гробница, на которой лежит молодая Нимфа. Внизу

большими буквами написано: и я была в Аркадии. Недалеко от сего места

видна пещера, из которой выходит Палемон, сперва кругом

осматривается и наконец идет потихоньку.

 

Палемон

 

Как приятно сияет солнце на западе! Как прекрасно позлащает оно

слабеющими лучами своими уединенную мою хижину! - Печальное

воспоминание!

 

В сей день я некогда лишился

Всего, что было мило мне, -

Тебя, любезнейшая Дафна!

В последний раз тогда твой взор

Приятный, кроткий обращался

С улыбкой нежной на меня.

 

И вдруг рука спартанцев злобных

Тебя исторгнула навек

Из нежных, пламенных объятий

Отца, который слез своих

Еще не осушал о смерти

Любезной матери твоей!

Но время не могло исторгнуть

Тебя из сердца моего.

В нем вечно будет жить твой образ;

Он там глубоко впечатлен.

(Указывая на монумент)

Всегда сей памятник я буду

Слезами горести кропить.

 

Ныне, ныне минуло уже пятнадцать лет тому, как ты, милый ангел, - и

точно в этот час - вместе с нашею верною приятельницею, которой

умирающая мать твоя поручила нежное твое детство, досталась в добычу

злодеям. Тщетно буду надеяться где нибудь найти тебя или узнать, что

ты жива! - Но так богам угодно, и непостижимый совет их всегда бывает

премудр! - Может быть, предвидели они, что сердце мое слишком бы

прилепилось к этой милой дочери; что я великою своею любовию изнежил

бы ее и в изнеженном младенце воспитал бы ядовитое растение для

прекрасных и здравых долин Аркадских - непослушную дочь, дурную

супругу и беспечную мать, а наконец в родительском восторге забыл бы

и самих богов. Кто может поручиться за человеческое сердце, когда оно

предастся страсти? - Теперь уже, конечно, уединенные сени, мудрое

размышление и долговременные опыты научили меня истине; и если бы

я нашел тебя ныне, когда уже укротился всякий мятеж вожделений в

душе моей, когда жизнь моя течет тихо, подобно этому ручью, и когда

спокойно ожидаю отзыва, - если бы ныне нашел тебя... Но начто такие

мечты! Несбыточные сны, быв не что иное, как мечта, возбуждают только

горесть. Лучше предамся сладостной меланхолии, столь приятной моему

сердцу, - увенчаю цветами пустую гробницу, мною сделанную, чтобы

нежные Зефиры развевали вокруг их бальзамический дух; и когда придут

ко мне в уединенное мое жилище юные аркадские пастухи и пастушки,

буду их приготовлять к разным случаям человеческой жизни, от которых

не спасается и самое чистейшее человеческое счастие. - Что же нейдут

ко мне любимые мои пастушки, дочери Эвфемоновы, которым я поручил

нарвать цветов, на что они всегда с радостию вызывались? Неужели

приключилось им что нибудь неприятное? - На всякий случай и сам я

могу нарвать... Тише! кто то идет по кустам. - Посмотреть. (Идет

туда, где слышит шорох.) А! Это они.

 

 

ЯВЛЕНИЕ 8

 

Палемон, Дорис, Лавра, обе запыхавшиеся.

 

Палемон

 

Где вы по сю пору были, любезные дети? Бывало, вам лишь только слово

скажешь, так уже и все сделано. А я ведь, кажется, поручил вам приятное

дело.

 

Лавра

 

Ах, любезный Палемон! Не сердись. Не сердись! Видишь - они нарваны.

 

Дорис

 

И в венки сплетены - только:

 

Палемон

 

Прежде отдохните, милые мои.

 

Лавра

 

Только мы были задержаны:

 

Дорис

 

И против воли опоздали; потому что на дороге увидели мы чудное

явление...

 

Палемон

 

Не дурное ли?

 

Лавра

 

О нет! Приятное...

 

Дорис

 

Самое приятнейшее, потому что оно возбудило в нас величайшее

любопытство.

 

Палемон

 

Неисполнение должности - а что мы сделать обещали, то есть уже

должность наша, - неисполнение должности, любезные дети, не всегда

извиняется побуждением любопытства. Но как обещание ни важно...

 

Лавра

 

Ах! Мы чувствуем, что нехорошо сделали. Ведь ты для нас всего дороже!

 

Дорис

 

Да как было удержаться? Двое молодых чужестранных; пастух - однако

ж не в таком платье, как мы...

 

Лавра

 

С молодою Нимфою - однако ж не совсем такою, как мы...

 

Палемон

 

Пастух с Нимфою? Правда, что это чудное явление, потому что люди,

живущие в больших городах и воспитанные в изобилии и шуме, убегают

тихих, уединенных долин, где надобно прилежною работою доставать себе

умеренную и простую пищу, где не терпится праздность и где уважаются

одни невинные и чистые нравы. - Не слыхали вы, откуда они пришли?

 

Дорис

 

Кажется, что они, когда мы плели венки, говорили о Спарте.

 

Палемон

 

(с некоторым движением)

 

О Спарте? Они из Спарты? Так надобно стараться поскорее сбыть их с

рук. Они, конечно, обманщики, разбойники. Берегитесь их, берегитесь,

милые дети!

(С горестию оборачивается к монументу.)

 

Лавра

 

Нет, нет, любезный Палемон! Они не обманщики, не разбойники...

 

Дорис

 

Он так добр, как аркадский пастух; а она так невинна, как аркадская

пастушка. Тебе надобно только увидеть их...

 

Лавра

 

И услышать их слова. - Она мила, прекрасна!

Как пурпур в час вечерний

Собою красит облака,

Так лилии и розы

Сияют на лице ее.

 

Дорис

 

Глаза ее подобны

Лазури утренних небес.

В ее открытых взорах

Видна вся внутренность души.

 

Лавра

 

Не чудно бы мне было,

Когда бы пчелки на уста

Ее толпой слетелись

И стали меду в них искать.

 

Дорис

 

Так волны не сребрятся

У брега пенистых озер,

Как волосы сребрятся

На шее в кудрях у нее.

 

Лавра

 

А рост ее.

 

Дорис

 

А походка ее...

 

Лавра

 

И все, что она делает...

 

Дорис

 

И все, что говорит...

 

Лавра

 

А он - он так хорош - так прекрасен, как молодой кедр.

 

Дорис

 

Кроток, как улыбающийся месяц.

 

Палемон

 

Хорошо, хорошо! Только молодым девушкам не надлежало бы с такою

прилежностию рассматривать приятности молодых пастухов и описывать

их с таким красноречием. А то...

 

Дорис

 

А то подумают, что мы влюблены в них, и станут над нами смеяться.

 

Лавра

 

А смеялась ли ты над молодою пастушкою, что она любит юношу?

 

Дорис

 

Это совсем другое - она большая, и разве ты не слыхала, что батюшка

говорил о свадебных венках, которые нам скоро надобно будет для них

сплести?

 

Палемон

 

О свадебных венках? - Отец ваш? - Это меня уверяет, что их не

надобно бояться и что они не только прекрасны, но и добродетельны.

 

Лавра

 

Конечно, конечно добродетельны! Они хотят, чтобы мы их приняли.

 

Дорис

 

И пришли сюда с тем, чтобы у нас навсегда остаться.

 

Лавра

 

И хотят здесь праздновать брак свой.

 

Дорис

 

И придут к тебе просить благословения.

 

Палемон

 

Моего благословения? Да кто им обо мне сказал?

 

Лавра

 

Верно, батюшка.

 

Палемон

(в беспокойстве)

 

Однако ж они, конечно, не ныне придут ко, мне?

 

Дорис

 

Ныне, ныне - теперь же.

 

Лавра

 

Они отдыхают, потому что от дальней дороги очень устали; а прохладясь

плодами, тотчас сюда придут.

 

Палемон

(подумав)

 

Нет, нет! Они помешали бы мне в сладостной меланхолии совершать

память любезной дочери моей. Они хотят перед олтарями нашими

заключить союз любви, - может быть, радостные сердца их наполнились

бы печальными предчувствиями, когда бы они, пришедши ко мне за

благословением, увидели здесь памятник осиротевшей родительской

нежности и нашли меня подле печальных кипарисов. Лучше мне

предупредить их.

 

Лавра

 

Они уже, может быть, идут.

 

Дорис

 

А может быть, и близко.

 

Палемон

 

По крайней мере надобно, чтобы мы с ними не здесь увиделись. Отнесите

свои корзинки в мою хижину, побегите и скажите, что я приду. Я пойду

стороною к ним навстречу и ворочу их. - Подите, дети, подите!

 

Пастушки относят свои корзинки в пещеру и уходят.

 

 

ЯВЛЕНИЕ 9

 

Палемон

 

Как неприятно, когда мешают печалиться! - Что вздумалось Эвфемону

теперь, в самое это время... Ведь ему известно... Однако ж он, по своему

добродушию, может быть хочет этим выгнать из души моей

меланхолические мысли нынешнего вечера. Ах! Он не знает, что в самом

унынии есть несказанная сладость! - Да они из Спарты! А ему известно,

что это имя возмущает душу мою! Однако ж я чувствую в сердце своем

великое движение - мне бы хотелось видеть их. - А они из Спарты! -

Чудно! я охуждаю любопытство в молодых пастушках, а сам - сам

чувствую неизвестное побуждение... Пойду, пойду. Только наперед

обвешаю цветами пустую гробницу моей Дафны. Пусть этот ежегодный

обряд пребудет доказательством, что я помню ее! Вот единственный дар,

который она может получить от родительской нежности!

(Идет, приносит корзину с цветами и увенчивает ими монумент. Между тем поет)

 

Ах, как в венках прекрасны розы!

Но скоро меркнет алый цвет,

И скоро розы опадают.

Когда же завтра я спрошу:

Где роза, цвет прекрасный, гордый,

Краса долин, полей, лугов, -

То роза жалобно мне скажет:

И я в Аркадии цвела!

(Помолчав.)

И ты в Аркадии была,

Моя любезнейшая Дафна!

В пучочке видел я твой цвет.

Ах, если б я теперь увидел

Тебя, любезнейшая дочь!

Теперь бы в полном, в пышном цвете

Сияла Дафна как звезда.

В пучочке видел я цвет Дафнин -

Она в Аркадии была!

 

А теперь нет тебя! - А если ты еще жива, то как? где? - Может быть,

живешь ты в неволе;

 

И если цепи носишь,

То цепи облегчай

Надеждою на небо!

Они легки тогда,

Когда душа свободна,

Невинна и мудра.

А если дух твой чистый

Взирает на меня

Со свода голубого,

То радуйся, моя

Любезнейшая Дафна!

Я скоро буду там.

Сошла почти нить жизни,

И смерть близка ко мне.

Отверстая могила

Готовится принять

В свои покойны недра

Меня и скорбь мою.

(После горестного молчания.)

 

Однако ж я долго медлю. В горести своей совсем забыл, что гости наши

меня дожидаются. Пойду скорее, чтобы скорее возвратиться сюда, к своей

меланхолии. - Кажется, что кто то идет. - Спрячусь.

(Прячется за гробницу.)

 

 

ЯВЛЕНИЕ 10

 

Дафна, Лавра, Дорис.

 

Дафна

 

Только на минуту останусь здесь, любезные дети! Ведь вы говорите, что

его здесь нет и что он хотел стороною выйти к нам навстречу? - А мне

хочется видеть по крайней мере жилище его.

 

Лавра

 

Однако ж, прекрасная Нимфа, что ты там смотришь? - Он это запретил;

а нет на свете такого человека, которого приказания уважали бы мы более

Палемонова слова.

 

Дорис

 

Если и друг твой, Лизиас, сюда же придет, так мы совсем пропали. Ах!

Один важный взор укоризны...

 

Дафна

 

Так подите же и не пускайте его сюда.

 

Лавра

 

А где он?

 

Дафна

 

Он намерен был сплести мне брачный венок. Отец ваш хотел вести его в

розовый кустарник и ушел с ним незадолго перед вашим приходом.

 

Дорис

 

Так мы пойдем к ним навстречу, а ты приходи за нами. Эта дорожка в

правую сторону приведет тебя туда.

 

Дафна

 

Хорошо, хорошо. (Указывая на пещеру) Так это жилище

добродетельного старца?

 

Лавра

 

Да.

 

Дафна

 

Для чего же не хотел он нас принять здесь?

 

Дорис

 

Ныне он совершает память любезного младенца.

 

Лавра

 

И не хочет, чтобы ему мешали заниматься горестными мыслями.

 

Дорис

 

А более всего не хочет того, чтобы его приветствие было для вас печально.

- Однако ж нам надобно идти. А ты еще не хочешь идти с нами, любезная

Нимфа?

 

Дафна

&nb

 

Без награды добродетель...

 

Без награды добродетель

Не бывает никогда;

Ей в подсолнечной свидетель

Бог и совесть завсегда.

Люди также примечают,

Кто похвально жизнь ведет;

За невинность увенчают

Девушку в осьмнадцать лет...*

 

* Ей непременно надлежало быть осьмнадцати лет.

 

1790

 

Берег

 

После бури и волненья,

Всех опасностей пути,

Мореходцам нет сомненья

В пристань мирную войти.

 

Пусть она и неизвестна!

Пусть ее на карте нет!

Мысль, надежда им прелестна

Там избавиться от бед.

 

Если ж взором открывают

На брегу друзей, родных,

О блаженство! восклицают

И летят в объятья их.

 

Жизнь! ты море и волненье!

Смерть! ты пристань и покой!

Будет там соединенье

Разлученных здесь волной.

 

Вижу, вижу... вы маните

Нас к таинственным брегам!..

Тени милые! храните

Место подле вас друзьям!

 

1802

 

Весело в поле работать...

 

Весело в поле работать:

Будьте прилежны, друзья!

Класы златые ссекайте

Махом блестящей косы!

 

Солнце сияет над нами;

Птицы в кусточках поют.

Весело в поле работать:

Будьте прилежны, друзья!

 

Чувствуйте милость Цереры,

Доброй богини плодов!

Жителям неба любезен

Глас благодарных сердец.

 

Скоро настанет и вечер;

Вечер для отдыха дан.

Пользуйтесь часом работы,

Пользуйтесь временем дня!

 

Весело в поле работать:

Будьте прилежны, друзья!

Класы златые ссекайте

Махом блестящей косы!

 

Звери работы не знают,

Птицы живут без труда;

Люди не звери, не птицы -

Люди работой живут.

 

1793

 

Веселый час

 

Братья, рюмки наливайте!

Лейся через край, вино!

Все до капли выпивайте!

Осушайте в рюмках дно!

 

Мы живем в печальном мире;

Всякий горе испытал –

В бедном рубище, в порфире –

Но и радость бог нам дал.

 

Он вино нам дал на радость, –

Говорит святой Мудрец, –

Старец в нем находит младость,

Бедный – горестям конец.

 

Кто все плачет, все вздыхает,

Вечно смотрит сентябрем –

Тот науки жить не знает

И не видит света днем.

 

Все печальное забудем,

Что смущало в жизни нас;

Петь и радоваться будем

В сей приятный, сладкий час!

 

Да светлеет сердце наше,

Да сияет в нем покой,

Как вино сияет в чаше,

Осребряемо луной!

 

1791

 

Весеннее чувство

 

Пришла весна - цветет земля,

Древа шумят в венцах зеленых,

Лучами солнца позлащенных,

Красуются луга, поля,

Стада вокруг холмов играют,

На ветвях птички воспевают

Приятность теплых, ясных дней,

Блаженство участи своей!

 

И лев, среди песков сыпучих,

Любовь и нежность ощутил;

И хищный тигр в лесах дремучих

Союз с Природой заключил.

Любовь! везде твоя держава;

Везде твоя сияет слава;

Земля есть твой огромный храм.

Тебе курится фимиам

Цветов, и древ, и трав душистых,

На суше, на водах сребристых,

Во всех подсолнечных странах,

Во всех чувствительных сердцах!

Но кто дерзает мир священный,

Мир кроткий, мир блаженный

Своею злобой нарушать?..

Бессмертный человек!.. созданный

Собой Натуру украшать!..

Любимец божества избранный!

Венец творения и цвет!

 

Когда Природа оживает,

Любовь сердца зверей питает,

Он кровь себе подобных льет;*

Безумства мраком ослепленный

И адской желчью упоенный,

Терзает братий и друзей,

Ко счастью вместе с ним рожденных,

Душою, чувством одаренных,

Отца единого детей!

 

* Начало военных действий весною.

 

1 мая 1793

 

Весенняя песнь меланхолика

 

Зима свирепая исчезла,

Исчезли мразы, иней, снег;

И мрак, всё в мире покрывавший,

Как дым рассеялся, исчез.

 

Не слышим рева ветров бурных,

Страшивших странника в пути;

Не видим туч тяжелых, черных,

Текущих с севера на юг.

 

Весна с улыбкою приходит;

За нею следом мир течет.

На персях нежныя Природы

Играет, резвится Зефир.

 

Дождь тихий с неба к нам лиется

И всё творение живит;

В полях все травы зеленеют,

И луг цветами весь покрыт.

 

Уже фиалка распустилась,

Смиренно под кустом цветет,

Амброзией питает воздух;

Не ждя похвал, благотворит.

 

На ветвях птички воспевают

Хвалу всещедрому творцу;

Любовь их песни соглашает,

Любовь сердца их веселит.

 

Овечки кроткие гуляют

И щиплют травку на лугах;

В сердцах любовь к творцу питают -

Без слов его благодарят.

 

Пастух играет на свирели,

Лежа беспечно на траве;

Питаясь духом благовонным,

Он хвалит красоту весны.

 

Везде, везде сияет радость,

Везде веселие одно;

Но я, печалью отягченный,

Брожу уныло по лесам.

 

В лугах печаль со мною бродит.

Смотря в ручей, я слезы лью;

Слезами воду возмущаю,

Волную вздохами ее.

 

Творец премудрый, милосердый!

Когда придет весна моя,

Зима печали удалится,

Рассеется душевный мрак?

 

1788

 

Вздох

 

Месяц восходит, месяц прекрасный,

Тихий, любезный спутник земли;

Сребряный, ясный свет изливает,

Нежно блистает в чистых водах.

 

В счастии, в мире, в тихом весельи

Я наслаждался светом твоим,

Месяц прекрасный! здесь с Альциндором

В роще дубовой ночью сидев.

 

Чувства из груди в грудь преливались,

Нежные чувства дружбы, любви.

Нет Альциндора!.. Тисы над гробом

Юного друга томно шумят.

 

1789

 

Военная песнь

 

В чьих жилах льется кровь героев,

Кто сердцем муж, кто духом росс -

Тот презри негу, роскошь, праздность,

Забавы, радость слабых душ!

 

Туда, где знамя брани веет,

Туда, где гром войны гремит,

Где воздух стонет, солнце меркнет,

Земля дымится и дрожит;

 

Где жизнь бледнеет и трепещет;

Где злобы, клятвы, ада дщерь,

Где смерть с улыбкой пожирает

Тьмы жертв и кровь их жадно пьет,-

 

Туда спеши, о сын России!

Разить бесчисленных врагов!

Как столп огня, палящий нивы,

Теки, стремись по их рядам!

 

Перуном будь, и стрелы грома

Бросай на них и всех губи!

Да в буре гнева глас промчится:

Умри, умри, России враг!

 

Губи! - Когда же враг погибнет,

Сраженный храбростью твоей,

Смой кровь с себя слезами сердца:

Ты ближних, братий поразил!

 

1788

 

Волга

 

Река священнейшая в мире,

Кристальных вод царица, мать!

Дерзну ли я на слабой лире

Тебя, о Волга! величать,

Богиней песни вдохновенный,

Твоею славой удивленный?

Дерзну ль игрою струн моих,

Под шумом гордых волн твоих -

Их тонкой пеной орошаясь,

Прохладой в сердце освежаясь -

Хвалить красу твоих брегов,

Где грады, веси процветают,

Поля волнистые сияют

Под тению густых лесов,

В которых древле раздавался

Единый страшный рев зверей

И эхом ввек не повторялся

Любезный слуху глас людей, -

Брегов, где прежде обитали

Орды Златыя племена;

Где стрелы в воздухе свистали

И где неверных знамена

Нередко кровью обагрялись

Святых, но слабых християн;

Где враны трупами питались

Несчастных древних россиян;

Но где теперь одной державы

Народы в тишине живут

И все одну богиню чтут,

Богиню счастия и славы,*

Где в первый раз открыл я взор,

Небесным светом озарился

И чувством жизни насладился;

Где птичек нежных громкий хор

Воспел рождение младенца;

Где я Природу полюбил,

Ей первенцы души и сердца -

Слезу, улыбку - посвятил

И рос в веселии невинном,

Как юный мирт в лесу пустынном?

Дерзну ли петь, о мать река!

Как ты, красуяся в теченье

По злату чистого песка,

Несешь земли благословенье**

На сребряном хребте своем,

Везде щедроты разливаешь,

Везде страны обогащаешь

В блистательном пути твоем;

Как быстро плаватель бесстрашный

Летит на парусных крылах

Среди пучин стихии влажной,

В твоих лазоревых зыбях,

Хваля свой жребий, милость неба,

Хваля благоприятный ветр,

И как, прельщенный светом Феба,

Со дна подъемлется осетр,

Играет наверху с волнами,

С твоими пенными буграми,

И плесом рассекает их?

Когда ж под тучами со гневом,

С ужасным шумом, грозным ревом

Начнешь кипеть в брегах своих,

Как вихри воздух раздирают,

Как громы с треском ударяют

И молнии шипят в волнах,

Когда пловцы, спастись не чая

И к небу руки простирая,

Хлад смерти чувствуют в сердцах, -

Какая кисть дерзнет представить

Великость зрелища сего?

Какая песнь возможет славить

 

* Писано в царствование Екатерины.

* * То есть суда с хлебом и с другими плодами земли.

 

Ужасность гнева твоего?..

Едва и сам я в летах нежных,

Во цвете радостной весны,

Не кончил дней в водах мятежных

Твоей, о Волга! глубины.

Уже без ветрил, без кормила

По безднам буря нас носила;

Гребец от страха цепенел;

Уже зияла хлябь под нами

Своими пенными устами;

Надежды луч в душах бледнел;

Уже я с жизнию прощался,

С ее прекрасною зарей;

В тоске слезами обливался

И ждал погибели своей...

Но вдруг творец изрек спасенье -

Утихло бурное волненье,

И брег с улыбкой нам предстал.

Какой восторг! какая радость!

Я землю страстно лобызал

И чувствовал всю жизни сладость.

Сколь ты в величии своем,

О Волга! яростна, ужасна,

Столь в благости мила, прекрасна:

Ты образ божий в мире сем!

 

Теки, Россию украшая;

Шуми, священная река,

Свою великость прославляя,

Доколе времени рука

Не истощит твоей пучины:

Увы! сей горестной судьбины

И ты не можешь избежать:

И ты должна свой век скончать!

Но прежде многие народы

Истлеют, превратятся в прах,

И блеск цветущия Природы

Померкнет на твоих брегах.*

 

1793

 

Время

 

Все вещи разрушает время,

И мрачной скукой нас томит;

Оно как тягостное бремя

У смертных на плечах лежит.

 

Нам, право, согласиться должно

Ему таким же злом платить

И делать всё, чем только можно

Его скорее погубить.

 

1795

 

Всеобщая молитва

 

Отец всего, согласно чтимый

Во всяком веке, всех странах -

И диким, и святым, и мудрым, -

Иегова, Зевс или господь!

 

Источник первый, непонятный,

Открывший мне едино то,

Что ты еси источник блага,

Что я и немощен и слеп;

 

Но давший мне в сем мраке око

От блага злое отличать,

И, всё здесь року покоряя,

Свободы не лишивший нас!

 

Что совесть делать понуждает,

То паче неба да люблю;

Но то мне будь страшнее ада,

Что совесть делать не велит!

 

Да буйно не отвергну дара

Твоей щедроты и любви!

Доволен ты, когда он принят, -

Вкушая дар, тебе служу.

 

Но к сей земной и бренной жизни

Да ввек не буду прилеплен;

Не чту себя единой тварью

Творца бесчисленных миров!

 

Не дай руке моей бессильной

Брать стрелы грома твоего

И всех разить во гневе злобном,

Кого почту твоим врагом!

 

Когда я прав, то дай мне, боже,

Всегда во правде пребывать;

Когда неправ, рассей туманы

И правду в свете мне яви!

 

Да тем безумно не хвалюся,

Что дар есть благости твоей;

Да ввек за то роптать не буду,

Чего, премудрый, мне не дашь!

 

Да в горе с ближним сострадаю,

Сокрою ближнего порок!

Как я оставлю долги братьям,

Так ты остави долги мне!

 

Быв слаб, тогда бываю силен,

Когда твой дух меня живит;

Веди меня во дни сей жизни,

И в смерти, боже, не оставь!

 

В сей день мне дай покой и пищу;

Что сверх сего под солнцем есть

И нужно мне, ты лучше знаешь -

Твоя будь воля ввек и ввек!

 

Тебе, чей храм есть всё пространство,

Олтарь - земля, моря, эфир,

Тебе вся тварь хвалу пой хором,

Кури, Натура, фимиам!

 

1789

 

Выбор жениха

 

Лиза в городе жила,

Но невинною была;

Лиза, ангел красотою,

Ангел нравом и душою.

Время ей пришло любить...

Всем любиться в свете должно,

И в семнадцать лет не можно

Сердцу без другого жить.

 

Что же делать? где искать?

И кому люблю сказать?

Разве в свете появиться,

Всех пленить, одним плениться?

Так и сделала она.

Лизу люди окружили,

Лизе все одно твердили:

«Ты прельщать нас рождена!»

 

«Будь супругою моей! -

Говорит богатый ей.-

Всякий день тебе готовы

Драгоценные обновы;

Станешь в золоте ходить;

Ожерельями, серьгами,

Разноцветными парчами

Буду милую дарить».

 

Что ж красавица в ответ?

Что сказала? да иль нет?

Лиза только улыбнулась;

Прочь пошла, не оглянулась.

Гордый барин ей сказал:

«Будь супругою моею;

Будешь знатной госпожею:

Знай, я полный генерал!»

 

Что ж красавица в ответ?

Что сказала? да иль нет?

Генералу поклонилась;

Только чином не пленилась;

Лиза... далее идет;

Ищет, долго не находит...

«Так она и век проходит!..»

Ошибаетесь - найдет!

 

Лизе суженый сказал:

«Чином я не генерал

И богатства не имею,

Но любить тебя умею.

Лиза! будь навек моя!»

Тут прекрасная вздохнула,

На любезного взглянула

И сказала: «Я твоя!»

 

1795

 

Выздоровление

 

Нежная матерь Природа!

   Слава тебе!

Снова твой сын оживает!

   Слава тебе!

 

Сумрачны дни мои были.

   Каждая ночь

Медленным годом казалась

   Бедному мне.

 

Желчию облито было

   Все для меня;

Скука, уныние, горесть

   Жили в душе.

 

Черная кровь возмущала

   Ночи мои

Грозными, страшными снами,

   Адской мечтой.

 

Томное сердце вздыхало

   Ночью и днем.

Тронули матерь Природу

   Вздохи мои.

 

Перст ее, к сердцу коснувшись,

   Кровь разжидил;

Взор ее светлый рассеял

   Мрачность души.

 

Все для меня обновилось;

   Всем веселюсь:

Солнцем, зарею, звездами,

   Ясной луной.

 

Сон мой приятен и кроток;

   Солнечный луч

Снова меня призывает

   К радости дня.

 

13 декабря 1789, Женева

 

Гектор и Андромаха

 

(Во время сражения троян с греками Гектор у ворот городских

прощается с Андромахою; подле нее стоит кормилица, держа на

руках маленького сына их. Сия сцена изображена на многих

картинах и эстампах.)

 

Безмолвствуя, герой на милую взирает

И к сердцу нежному супругу прижимает;

Тоска в ее душе, уныние и страх.

«О Гектор! - говорит печальная в слезах, -

Ты хочешь умереть! оставить сиротою

Младенца бедного, меня навек вдовою!

Ах! можно ль жить тому, кто жизни не щадит?

Геройство, храбрый дух тебя не защитит.

Враги бесчисленны: тебе погибнуть должно!..

О боги! если вам спасти его не можно,

Пусть прежде я навек сомкну глаза свои!

В печали, в горести возникли дни мои, -

В печали, в горести им должно и скончаться!

Почто мне в свете жить? кем буду утешаться?

Все ближние мои в сырой земле лежат.

Озлобленный Ахилл разрушил славный град,

Где царствовал наш род; убийственной рукою

Лишив меня отца, Ахилл почтил слезою

Его пустынный гроб, над коим царский щит,

Блестящее копье и шлем с мечом висит;

Где тлеет прах его под тенью древ священных,

Руками ореад в сем месте насажденных.

И братия мои в невинности своей

Погибли на заре цветущих, юных дней.

Зеленые луга их кровью обагрились,

Где с агнцами они играя веселились.

Смерть в младости страшна! Осталась мать моя;

Но строгий, тяжкий плен был жребием ея;

Когда же наконец в отчизну возвратилась,

От горести и слез в мир теней преселилась.

Но я не сирота, пока супруг мой жив;

И с Гектором судьбу мою соединив,

Родителей, друзей и братии в нем имею.

В тебе они живут: ты смертию своею

Их снова умертвишь. - Ах! сжалься надо мной...

Над бедным, плачущим, безмолвным сиротой!

Сей день ужасен мне: останься, Гектор, с нами!

Пусть воины твои сражаются с врагами;

Но ты останься здесь и город защищай.

Смотри, как вождь Атрид, как храбрый Менелай,

Аякс, Идоменей, Ахейские герои

Стремятся дерзостно к вратам священной Трои!

Будь стражем наших стен; супругу успокой!»

«Что скажут обо мне (ответствует герой)

Фригийские сыны и дщери Илиона,

Когда укроюсь здесь? Не я ль защитник трона

Родителей моих? - Кто с самых юных дней

Учился не робеть сверкающих мечей;

Кто в битвах возмужал и дышит только славой,

Тому опасности все должны быть забавой.

Сиянье дел моих затмится ль ныне вдруг?..

Погибнет не в стенах, но в поле твой супруг!

Увы! настанет день, предсказанный судьбою,

Настанет в ужасе, и в прах низвергнет Трою!..

Падет, разрушится священный Илион!

Падет, разрушится Приамов светлый трон!

Падут его сыны!.. Фригийская держава

Исчезнет как мечта - умолкнет наша слава!..

Но что душе моей ужаснее всего?

Не гибель Фригии и рода моего,

Не жалостная смерть родителей почтенных

И братии, в юности цветущей убиенных,

Но участь слезная супруги моея...

Стенание, тоска неволи твоея

В отечестве врагов!.. Там гордый победитель,

Троянских древних стен свирепый сокрушитель,

Захочет при тебе сей подвиг величать,

Чтоб горестью твоей свой злобный дух питать;

Велит тебе идти с фиалою златою

На Гиперийский ключ, за пенистой водою -

И мстительный народ, твою печаль любя,

С коварной радостью там спросит у тебя:

«Супругу ль Гектора мы видим пред собою?»

Ты тяжко воздохнешь и слезною рекою

Омоешь грудь свою!.. Но прежде боги мне

Откроют путь во гроб. В глубоком, вечном сне

Не буду зреть, что ты, любезная, страдаешь,

Пока твой Гектор жив, печали не узнаешь!»

 

Сказав сие, герой младенца хочет взять,

Чтоб с нежной ласкою прелестного обнять;

Но грозный шлем его младенца устрашает:

Он плачет и глаза рукою закрывает.

С улыбкой Гектор зрит на сына своего,

И черный, грозный шлем снимает для него;

Берет любезного, целует с восхищеньем

И, вверх его подняв, вещает с умиленьем:

«Премудрый царь богов, всесильный бог Зевес!

И вы, бессмертные властители небес!

Храните дни его! Под вашею защитой

Да будет он герой, в потомстве знаменитый;

Да будет Гектором счастливейших времен...

Украшен славою и храбрыми почтен,

Ужасен для врагов, непобедимый воин!

Да скажут все об нем: «Сей сын отца достоин,

Бессмертен по делам и подвигам своим!..

И сердце матери да радуется им!»

 

Сказав, любезного младенца ей вручает.

Она берет его и к сердцу прижимает,

Покоит на груди, усмешкой веселит.

Но нежная слеза в очах ее блестит;

Трепещет грудь ее, волнуется от страха, -

Со вздохом Гектор ей вещает: «Андромаха!

Ты плачешь?.. Ах! почто безвременно страдать?

Не властен у меня враг злобный жизнь отнять,

Доколе я храним державными богами.

Назначен всем предел небесными судьбами,

И рано ль, поздно ли скончается наш век;

Неустрашимый вождь и робкий человек -

Со славой иль стыдом - низыдет в гроб безмолвно,

Оставя милых, всех родных, друзей... Но полно!

Поди, любезная! и дома скорбь рассей

Трудами нежных рук. Глас трубный, стук мечей

Зовет меня на брань. Тому, кто всех славнее,

Быть должно впереди, - быть там, где враг сильнее».

 

Герой в последний раз на милую воззрел,

Обтер ее слезу... и грозный шлем надел.

Супруга нежная должна повиноваться -

Идет в свой тихий дом слезами обливаться -

Взирает издали на друга своего -

Взирает... но уже вдали не зрит его!

Вздохнув, спешит она в чертог уединенный,

Древами мрачными печально осененный.

Там в горести своей желает умереть;

Предчувствуя удар, оплакивает смерть

Супруга своего; зрит в мыслях пред собою

Его кровавый труп, несомый тихо в Трою

На греческих щитах... И солнце для нее

Утратило навек сияние свое.

 

1795

 

Гимн

 

Четыре времена, в пременах ежегодных,

Ничто иное суть, как в разных видах бог.

Вращающийся год, отец наш всемогущий,

Исполнен весь тебя. Приятною весной

Повсюду красота твоя, господь, сияет,

И нежность и любовь твоя везде видна.

Краснеются поля, бальзамом воздух дышит,

И эхо по горам разносится, звучит;

С улыбкою леса главу свою подъемлют -

Веселием живут все чувства и сердца.

Грядет к нам в летних днях твоя, о боже! слава;

Повсюду на земле блистает свет и жар;

От солнца твоего лиется совершенство

На полнящийся год; и часто к нам твой глас,

Свод неба потряся, вещает в страшных громах;

И часто на заре, в средине жарких дней,

В тенистом вечеру, по рощам и потокам,

Приятно шепчет он в прохладном ветерке.

В обильной осени твоя безмерна благость

И милость без конца бывает нам явна,

Всеобще празднество для тварей учреждая.

Зимою страшен ты! Там бури, облака

Свивая вкруг себя, гоняя вьюгу вьюгой,

В величественной тьме на вихрях вознесясь,

Ты мир благоговеть со страхом заставляешь;

Натуру всю смирит шумливый твой Борей!

 

О таинственный круг! Какой великий Разум,

Какую силу в сем глубоко ощутишь!

Простейший оборот, но благо учрежденный, -

Столь мудро и добро, добро для тварей всех, -

Столь неприметно тень в другую переходит,

И в целом, вместе всё так стройно, хорошо,

Что всякий новый вид вновь сердце восхищает.

Но часто человек, в безумии бродя,

Совсем не зрит тебя, твоей руки всесильной,

Чертящей в тишине безмолвных сфер пути

И действующей в сей сокрытой, тайной бездне,

Откуду чрез пары те блага шлешь ты к нам,

Которые весну всегда обогащают, -

Руки, которая огнем палящий день

Из солнца прямо к нам на землю извергает,

Питает тварей всех и бури мещет вниз;

Которая - когда приятная премена

Является везде на радостной земле -

Восторгом движет все пружины жизни в мире.

 

Внимай Натура вся! и всё, что в ней живет,

Соединись под сим пространным храмом неба,

Усердием горя воспеть всеобщий гимн!

Приятные певцы, прохладные Зефиры,

Да веете тому, чей дух дыхает в вас!

Вещайте вы о нем во тьмах уединенных,

Где сосна на горе, едва качая верх,

Священных ужасов мрак теней исполняет!

И вы, которых рев слух издали разит

И весь смятенный мир приводит в ужас, в трепет!

Возвысьте к небесам свою бурливу песнь!

Поведайте, кто вас толь грозно разъяряет!

Журчите вы, ручьи, трепещущий поток,

Журчите песнь ему, хвалу его гласите,

Вещайте мне сию сладчайшую хвалу,

Когда я в тишине глубоко размышляю!

Вы, реки быстрые, кипящи глубины -

Кротчайшая вода, блестящим лавиринфом

Текущая в лугах, - великий Океан,

Мир тайный, мир чудес, чудес неисчислимых!

Воскликните его предивную хвалу,

Того, который вам величественным гласом

Шуметь и утихать мгновенно, вдруг велит!

Чистейший фимиам все вкупе воскурите,

Травы, цветы, плоды, в смешенных облаках

Тому, который вас всех солнцем возвышает,

Дыханием своим вливает запах сей

И кистию своей толь чудно испещряет!

Качайтеся, леса, волнуйтесь, нивы все,

Волнуйтеся ему и песнь свою ввевайте

В сердечный слух жнецу, когда идет домой,

На отдых по труде, при лунном кротком свете!

Вы, стражи в небесах, когда без чувств земля

В глубоком сне лежит, - созвездия! излейте

Кротчайшие лучи, когда на тверди сей,

Блистающей в огнях, все ангелы играют

На лирах сребряных! О ты, источник дня,

Великого творца внизу здесь лучший образ,

О солнце, - что всегда из мира в мир лиешь

Сей жизни океан! пиши на всей Натуре

Огнем лучей своих хвалу сего творца!

Гремит ужасный гром!.. Молчи благоговейно,

Преклонший выю мир, доколе облака,

Едино за другим, поют сей гимн великий!

Да холмы возгласят блеяние свое!

Удерживайте звук, громады мшистых камней!

Долины да гласят отзывный громкий рев!

Великий пастырь царь, и царство безмятежно

Сего царя царей еще приидет впредь.

Проснитесь все леса! из рощ да изнесется

Пространнейшая песнь! Когда ж мятежный день,

Кончаяся, весь мир вертящийся повергнет

В дремоту, в крепкий сон, - сладчайшая из птиц,

Прогнеина сестра! пленяй молчащи тени

И нощи возвещай премудрого хвалу!

А вы, для коих всё творение ликует, -

Вы сердце и глава всего, всего язык!

Вам должно увенчать сей важный гимн Природы!

В обширных городах толпящийся народ!

Соедини свой глас с глубоким сим органом,*

Долгоотзывный глас, который по часам,

Сквозь толстый, шумный бас, в торжественные стойки

Пронзительно звучит; и как единый жар,

Смешаяся с другим, жар общий увеличит,

В усердии все вдруг возвысьте вы его, -

Возвысьте все свой глас к превыспреннему небу!

Когда же лучше вам густые тени сел,

Когда для вас суть храм священныя дубравы, -

То пусть всегда свирель пастушья, девы песнь -

Прелестный серафим, в восторги приводящий, -

И лира бардова там бога всех времен,

Во всё теченье их согласно воспевают!

А если б я забыл любезный свой предмет,

Когда цветут цветы, луч солнца жжет равнину

И осень на земле, лия в сердца восторг,

Сияет и блестит; когда с востока ветры,

Навея мрак на всё, к нам зиму принесут, -

То пусть тогда язык мой вовсе онемеет,

Утратит мысль моя всю живость, весь свой жар

И, радостям умрев, забудет сердце биться!

 

* Кто знает музыку, тому не странно покажется выражение глубокий орган, т. е. орган, издающий глубокие тоны.

 

Хотя бы мне судьба на отдаленный край

Зеленыя земли сокрыться повелела -

В те дальние страны, где варвары живут,

К рекам, которых ввек не поминали песни,

Где солнце наперед лучом своим златит

Верхи Индийских гор, где луч его вечерний

Блистает посреде Атлантских островов,-

Равно то для меня, когда господь присутствен

И чувствуем везде: в пустынях и степях,

Равно как в городах, наполненных народом,-

Где жизнью дышит он, там радость быть должна.

Когда же наконец настанет час важнейший

Мистический полет мой окрилить в миры,

Которым быти впредь, - я рад повиноваться;

И там, усилясь вновь, начну я воспевать

Велики чудеса, которые увижу.

 

Куда я ни пойду, везде, везде узрю

Всеобщая Любви блаженную улыбку;

Любви, которою круги миров стоят,

Живут все их сыны и коя вечно благо

Выводит из того, что кажется нам злом,

Из блага лучшее, и лучшее во веки...

Конца сей цепи нет. Но я теряюсь в нем,

Теряюся совсем в Неизреченном Свете.

Молчание! гряди витийственно вникать,

Вникать в хвалу его!..

 

1789

 

Гимн глупцам

 

Блажен не тот, кто всех умнее -

Ах, нет! он часто всех грустнее, -

Но тот, кто, будучи глупцом,

Себя считает мудрецом!

Хвалю его! блажен стократно,

Блажен в безумии своем!

К другим здесь счастие превратно -

К нему всегда стоит лицем.

 

Ему ли ссориться с судьбою,

Когда доволен он собою?

Ему ль чернить сей белый свет?

По маслу жизнь его течет.

Он ест приятно, дремлет сладко;

Ничем в душе не оскорблен.

Как ночью кажется всё гладко,

Так мир для глупых совершен.

 

Когда другой с умом обширным,

Прослыв философом всемирным,

Вздыхает, чувствуя, сколь он

Еще от цели удален;

Какими узкими стезями

Нам должно мудрости искать;

Как трудно слабыми очами

Неправду с правдой различать;

 

Когда Сократ, мудрец славнейший,

Но в славе всех других скромнейший,

Всю жизнь наукам посвятив,

Для них и жизни не щадив,

За тайну людям объявляет,

Что всё загадка для него

И мудрый разве то лишь знает,

Что он не знает ничего, -

 

Тогда глупец в мечте приятной

Нам хвалит ум свой необъятный:

«Ему подобных в мире нет!»

Хотите ль? звезды он сочтет

Вернее наших астрономов.

Хотите ль? он расскажет, как

Сияет солнце в царстве гномов,

И рад божиться вам, что так!

 

Боясь ступить неосторожно

И зная, как упасть возможно,

Смиренно смотрит вниз мудрец -

Глядит спесиво вверх глупец.

Споткнется ль, в яму упадая?

Нет нужды! встанет без стыда,

И, грязь с себя рукой стирая,

Он скажет: это не беда!

 

С умом в покое нет покоя.

Один для имени героя

Рад мир в могилу обратить,

Для крестика без носа быть;

Другой, желая громкой славы,

Весь век над рифмами корпит;

Глупец смеется: «Вот забавы!»

И сам - за бабочкой бежит!

 

Ему нет дела до правлений,

До тонких, трудных умозрений,

Как страсти к благу обращать,

Людей учить и просвещать.

Царь кроткий или царь ужасный

Любезен, страшен для других -

Глупцы Нерону не опасны:

Нерон не страшен и для них.

 

Другим чувствительность - страданье,

Любовь не дар, а наказанье:

Кто ж век свой прожил, не любя?

Глупец!.. он любит лишь себя,

И, следственно, любим не ложно;

Не ведает измены злой!

Другим грустить в разлуке должно, -

Он весел: он всегда с собой!

 

Когда, узнав людей коварных,

Холодных и неблагодарных,

Душою нежный человек

Клянется их забыть навек

И хочет лучше жить с зверями,

Чем жертвой лицемеров быть, -

Глупец считает всех друзьями

И мнит: «Меня ли не любить?»

 

Есть томная на свете мука,

Змея сердец; ей имя скука:

Она летает по земле

И плавает на корабле;

Она и с делом и с бездельем

Приходит к мудрым в кабинет;

Ни шумом светским, ни весельем

От скуки умный не уйдет.

 

Но счастливый глупец не знает,

Что скука в свете обитает.

Гремушку в руки - он блажен

Один среди безмолвных стен!

С умом все люди - Гераклиты

И не жалеют слез своих;

Глупцы же сердцем Демокриты:

Род смертных - Арлекин для них!

 

Они судьбу благословляют

И быть умнее не желают.

Раскроем летопись времен:

Когда был человек блажен?

Тогда, как, думать не умея,

Без смысла он желудком жил.

Для глупых здесь всегда Астрея

И век златой не проходил.

 

1802

 

Гимн слепых

 

Владыко мира и судьбины!

Дай видеть нам луч солнца твоего

Хотя на час, на миг единый,

И новой тьмой для нас покрой его,

Лишь только б мы узрели

Благотворителей своих

И милый образ их

Навек в сердцах запечатлели.

 

1790

 

Господину Дмитриеву на болезнь его

 

Болезнь есть часть живущих в мире;

Страдает тот, кто в нем живет.

В стране подлунной всё томится;

В юдоли сей покоя нет.

 

Но тем мы можем утешаться,

Что нам не век в сем мире жить;

Что скоро, скоро мы престанем

Страдать, стенать и слезы лить.

 

В страны блаженства вознесемся,

Где нет болезни, смерти нет.

Тогда, мой друг, тогда узнаем,

Почто страдали столько лет.

 

Тогда мы, светом озаряся,

Падем, поклонимся творцу;

В восторге слезы проливая,

Воскликнем к нашему отцу:

 

«Ты благ, премудр, могущ чудесно!

Ты всё во благо превратил,

Что нам великим злом казалось;

Ты нас к блаженству сотворил!»

 

1788

 

Господь есть бедных покровитель...

 

Господь есть бедных покровитель

И всех печальных утешитель;

Всевышний зрит, что нужно нам,

И двум тоскующим сердцам

Пошлет в свой час отраду.

Отдаст ли нас он в жертву гладу?

Забудет ли отец детей?

Прохожий сжалится над нами

(Есть сердце у людей!),

А мы молитвой и слезами

Заплатим долг ему.

 

1790

 

Государыне императрице Марии Феодоровне в день ее рождения

 

Живи, монархиня, ко счастию людей!

Для суетных забав жизнь наша скоротечна,

Для добродетели всегда есть время в ней.

Добром бессмертна ты, так будь же долговечна!

 

1820

 

Граф Гваринос

 

Древняя гишпанская историческая песня

 

Худо, худо, ах, французы,

В Ронцевале было вам!

Карл Великий там лишился

Лучших рыцарей своих.

 

И Гваринос был поиман

Многим множеством врагов;

Адмирала вдруг пленили

Семь арабских королей.

 

Семь раз жеребей бросают

О Гвариносе цари;

Семь раз сряду достается

Марлотесу он на часть.

 

Марлотесу он дороже

Всей Аравии большой.

«Ты послушай, что я молвлю,

О Гваринос!– он сказал, –

 

Ради Аллы, храбрый воин,

Нашу веру приими!

Все возьми, чего захочешь,

Что приглянется тебе.

 

Дочерей моих обеих

Я Гвариносу отдам;

На любой из них женися,

А другую так возьми,

 

Чтоб Гвариносу служила,

Мыла, шила на него.

Всю Аравию приданым

Я за дочерью отдам».

 

Тут Гваринос слово молвил;

Марлотесу он сказал:

«Сохрани господь небесный

И Мария, мать его,

 

Чтоб Гваринос, христианин,

Магомету послужил!

Ах! во Франции невеста

Дорогая ждет меня!»

 

Марлотес, пришедши в ярость,

Грозным голосом сказал:

«Вмиг Гвариноса окуйте,

Нечестивого раба;

 

И в темницу преисподню

Засадите вы его.

Пусть гниет там понемногу,

И умрет, как бедный червь!

 

Цепи тяжки, в семь сот фунтов,

Возложите на него,

От плеча до самой шпоры».–

Страшен в гневе Марлотес!

 

«А когда настанет праздник,

Пасха, Святки, Духов день,

В кровь его тогда секите

Пред глазами всех людей».

 

Дни проходят, дни проходят,

И настал Иванов день;

Христиане и арабы

Вместе празднуют его.

 

Христиане сыплют галгант*;

Мирты мечет всякий мавр**.

В почесть празднику заводит

Разны игры Марлотес.

 

Он высоко цель поставил,

Чтоб попасть в нее копьем.

Все свои бросают копья,

Все арабы метят в цель.

 

Ах, напрасно! нет удачи!

Цель для слабых высока.

Марлотес велел во гневе

Чрез герольда объявить:

 

«Детям груди не сосати,

А большим не пить, не есть,

Если цели сей на землю

Кто из мавров не сшибет!»

 

И Гваринос шум услышал

В той темнице, где сидел.

«Мать святая, чиста дева!

Что за день такой пришел?

 

Не король ли ныне вздумал

Выдать замуж дочь свою?

Не меня ли сечь жестоко

Час презлой теперь настал?»

 

Страж темничный то подслушал.

«О Гваринос! свадьбы нет;

Ныне сечь тебя не будут;

Трубный звук не то гласит...

 

Ныне праздник Иоаннов;

Все арабы в торжестве.

Всем арабам на забаву

Марлотес поставил цель.

 

Все арабы копья мечут,

Но не могут в цель попасть;

Почему король во гневе

Чрез герольда объявил:

 

«Пить и есть никто не может,

Буде цели не сшибут».

Тут Гваринос встрепенулся;

Слово молвил он сие:

 

«Дайте мне коня и сбрую,

С коей Карлу я служил;

Дайте мне копье булатно,

Коим я врагов разил.

 

Цель тотчас сшибу на землю,

Сколь она ни высока.

Если ж я сказал неправду,

Жизнь моя у вас в руках».

 

«Как!– на то тюремщик молвил,

Ты семь лет в тюрьме сидел,

Где другие больше года

Не могли никак прожить;

 

И еще ты думать можешь,

Что сшибешь на землю цель? –

Я пойду сказать инфанту,

Что теперь ты говорил».

 

Скоро, скоро поспешает

Страж темничный к королю;

Приближается к инфанту

И приносит весть ему:

 

«Знай: Гваринос–христианин,

Что в тюрьме семь лет сидит,

Хочет цель сшибить на землю,

Если дашь ему коня».

 

Марлотес, сие услышав,

За Гвариносом послал;

Царь не думал, чтоб Гваринос

Мог еще конем владеть.

 

Он велел принесть всю сбрую

И коня его сыскать.

Сбруя ржавчиной покрыта,

Конь возил семь лет песок.

 

«Ну, ступай!– сказал с насмешкой

Марлотес, арабский царь, –

Покажи нам, храбрый воин,

Как сильна рука твоя!»

 

Так, как буря разъяренна,

К цели мчится сей герой;

Мечет он копье булатно –

На земле вдруг цель лежит.

 

Все арабы взволновались,

Мечут копья все в него;

Но Гваринос, воин смелый,

Храбро их мечом сечет.

 

Солнца свет почти затмился

От великого числа

Тех, которые стремились

На Гвариноса все вдруг.

 

Но Гваринос их рассеял

И до Франции достиг,

Где все рыцари и дамы

С честью приняли его.

--

* Индейское растение. (Прим. автора.)

** В день св. Иоанна гишпанцы усыпали

улицы галгантом и миртами. (Прим. автора.)

 

1789

 

Гроза

 

Велик господь! вещают громы,

Гремя, треща, тряся всю твердь.

Велик господь! вещают бури,

Волнуя, пеня Океан.

 

Дуб древний, с шумом потрясаясь,

Вещает нам: велик господь!

Ударом грома раздробляясь,

Гласит еще: велик господь!

 

Злодей, законы презиравший,

Мятеж Природы всей узрев,

Бледнеет, падает, взывает:

Велик господь и страшен злым!

 

Душа благая, враг пороков!

Внимая громам, шуму бурь, -

С улыбкой на небо взирая,

Вещаешь ты: коль благ господь!

 

1789

 

Дарования

 

Враги парнасских вдохновений,

Ума и всех его творений!

Молчите, - скройтеся во мглу!

На лире, музам посвященной,

Лучом эфирным озаренной,

Я буду им греметь хвалу.

От злобы адской трепещите:

Их слава есть для вас позор.

Певца и песнь его кляните!

Ужасен вам мой глас и взор.

 

А вы, которым Феб прелестный

Льет в душу огнь и свет небесный!

Приближьтесь к сердцу моему:

Оно любовью к вам пылает.

Одна печать на нас сияет:

Мы служим богу одному.

Для вас беру златую лиру,

Внимайте, милые друзья!

Подобно нежному зефиру,

В ваш слух проникнет песнь моя.

 

Явися, древность, предо мною!

Дерзаю смелою рукою

Раскрыть священный твой покров...

Что зрю? Людей, во тьме живущих,

Как злак бесчувственно растущих

Среди пустынь, густых лесов.

Их глас как страшный рев звериный,

Их мрачный взор свиреп и дик,

Отрада их есть сон единый;

Им день несносен, долог миг.

 

Сей мир, обильный чудесами,

Как сад, усеянный цветами,

Зерцало мудрого творца,

Для них напрасно существует,

Напрасно бога образует:

Подобны камню их сердца.

Среди красот их око дремлет,

Природа вся для них пуста.

Их слух гармонии не внемлет;

Безмолвны хладные уста.

 

Они друг друга убегают:

Или друг друга поражают

За часть... иссохшего плода.

Любовь для них есть только зверство,

Ее желание - свирепство;

Взаимной страстью никогда

Сердца не тают, не пылают;

Потребность, сила всё решит...

Едва желанья исчезают,

Предмет объятий позабыт.

 

Таков был род людей несчастный...

Но вдруг явился Феб прекрасный

С своею лирою златой,

С лучом небесных дарований...

И силой их очарований

В душах рассеял мрак густой:

В них искры чувства воспылали!

Настал другой для смертных век;

Искусства в мире воссияли,

Родился снова человек!

 

Восстал, воззрел - и вся Природа,

От звезд лазоревого свода

До недр земных, морских пучин,

Пред ним в изящности явилась,

В тайнейших связях обнажилась,

Рекла: «Будь мира властелин!

Мои богатства пред тобою,

Хвали творца - будь сам творец!»

И смертный гордою рукою

Из рук ее приял венец.*

 

* Чувство изящного в Природе разбудило дикого человека и произвело

Искусства, которые имели непосредственное влияние на общежитие, на

все мудрые законы его, на просвещение и нравственность. Орфеи,

Амфионы были первыми учителями диких людей.

 

Где волны шумных океанов

Во мраке бури и туманов

Несутся с ревом к берегам;

Где горы с вечными снегами,

С седыми, дикими хребтами

Главу возносят к облакам;

Где кедры, дубы вековые

От вихрей гнутся и скрыпят;

Леса угрюмые, густые

То тихо дремлют, то шумят, -

 

Там гений умственных творений

Нашел источник вдохновений,

Нашел в ужасном красоты,

В живой картине их представил

И бога грозного прославил.

Но там, где нежные цветы

От солнечных лучей пестреют,

С зеленой травкою сплетясь;

Кристальны ручейки светлеют,

Среди лугов журча, виясь;

 

Где в рощах, как в садах Армиды,

Летают резвые Сильфиды

И птички хорами поют;

Плоды древес сияют златом,

Зефиры веют ароматом,

С прохладой сладость в душу льют, -

Там он творца воображает

В небесной благости его

И гласом тихим изливает

Восторги сердца своего.

 

Рассудок, чувством пробужденный,

Открыл порядок неизменный

Во всех подлунных существах,

Во всех явлениях чудесных,

В бездушных тварях и словесных,

В различных года временах;

В ничтожном червячке, в былинке

Печать премудрости узрел;

В атомах мертвых и в песчинке

Следы величия нашел.

 

Чем глубже око проницало,

Тем боле сердце обретало

Приятных чувств в себе самом;

Любовь душевная, живая,

Любовь чистейшая, святая,

Мгновенно воспылала в нем:

Надежда, нежный страх родились,

И взор сказал: твоя навек!*

Сердца и руки съединились -

Вкусил блаженство человек.

 

Отцы и дети обнялися;**

Рекою слезы излилися

О жалких, бедных сиротах,

И слезы бедных осушились;

Святые жертвы воскурялись

Благотворению в душах -

И ты, о дружба, дар небесный!

Предстала с кротостью своей;

Твой милый глас и взор прелестный

Утешил лучших из людей!

 

В лесах явились вертограды;

При звуке лир воздвиглись грады,

И мудрость изрекла закон:

«Жить вместе, вместе наслаждаться,

Любить добро и злом гнушаться».

Воссела опытность на трон,

Творить счастливыми народы,

Быть другом гением земли;

И люди часть златой свободы

Порядку в жертву принесли.***

 

Их прежде время угнетало,

Теперь оно крылатым стало -

Летит и сыплет им цветы;

Его ... желанье призывает,

Его ... надежда озлащает

И красят розою мечты.

Труды забава усладила;

Посредством милых граций, муз

Приятность с пользой заключила

Навеки дружеский союз.

 

* Надежда и нежный страх суть действия благородной душевной любви,

неизвестной диким. Язык взоров есть также следствие утонченной нравственности.

* * Происхождение нравственной любви родителей к детям и детей к

родителям - жалости, благотворения, благодарности, дружбы.

* * * Начало общежития законов, царской власти.

 

Итак, хвала любимцам Феба!

Хвала милейшим чадам неба!

Они творения венец;

Они мир темный просветили

И в сад пустыню обратили;

Они питают огнь сердец,

Как жрицы древле чтимой Весты

Питали в храмах огнь святой;

Покровы красоты отверсты

Для наших взоров их рукой.

 

Они без власти, без короны

Дают умом своим законы;

Их кисть, резец, струна и глас

Играют нежными душами,

Улыбкой, вздохами, слезами

И чувство возвышают в нас;

Любовь к изящному вливая,

Изящность сообщают нам;

Добро искусством украшая,

Велят его любить сердцам.

 

Так Фидий Кодра воскрешает,

И в юном воине пылает

Огонь великих, славных дел, -

Желанье подражать герою.

Так кистью нежною, живою

Сбирает прелести Апелл

И пишет образ Никофоры

В пример невинности святой,

Чтоб юных дев сердца и взоры

Нашли в нем милый образ свой.

 

Так голос, арфа Тимотеев

Смягчает варваров, злодеев

И чувство в хладный камень льет.

Но кто, Поэзия святая,

Благого неба дщерь благая,

Твою чудесность воспоет?

Ты все искусства заменяешь;

Ты всех искусств глава, венец;

В себе все прелести вмещаешь -

Ты бог чувствительных сердец.

 

Натуры каждое явленье

И сердца каждое движенье

Есть кисти твоея предмет;

Как в светлом, явственном кристалле,

Являешь ты в своем зерцале

Для глаз другой, прекрасный свет;

И часто прелесть в подражаньи

Милее, чем в Природе, нам:

Лесок, цветочек в описаньи

Еще приятнее очам.*

 

Ламберта, Томсона читая,

С рисунком подлинник сличая,

Я мир сей** лучшим нахожу:

Тень рощи для меня свежее,

Журчанье ручейка нежнее;

На всё с веселием гляжу,

Что Клейст, Делиль живописали;

Стихи их в памяти храня,

Гуляю, где они гуляли,

И след их радует меня!

 

Картина нравственного света

Еще важнее для поэта;

Богатство тонких чувств, идей

Он в ней искусно рассыпает;

Сердца для глаз изображает

Живою кистию своей:

Прилив, отлив желаний страстных,

Их тени, пользу, сладкий яд;

Рай светлый, небо душ прекрасных,

Порока вред и злобы ад.

 

Кто милых слез не проливает,

Какая грудь как воск не тает,

Когда любимец кротких муз

Поет твое, любовь, блаженство,

Души земное совершенство,

Двух пламенных сердец союз,

Одно другим благополучных,

Нашедших век златой в себе,

В несчастьи, в смерти неразлучных,

Назло и людям и судьбе?

 

 

* Все прелести изящных Искусств суть не что иное, как подражание Натуре;

но копия бывает иногда лучше

оригинала, по крайней мере делает его для нас всегда занимательнее: мы

имеем удовольствие сравнивать.

* * То есть мир физический, который описывали Томсон и Ст. Ламберт

в своих поэмах.

 

«Для смертных много бед ужасных;

На каждом шаге зрим несчастных,

Но можно ль небо порицать?

Оно ... любить не запретило!

Чье сердце нектар сей вкусило,

Тот должен бога прославлять,

Сказав: мы счастливы! мы чада

Всещедрых, всеблагих небес!

Любви минута есть награда

За год уныния и слез!»

 

Любовь Поэзией прелестна;

Холодность к музам несовместна

С горячей, нежною душей;

Кто любит, тот стихи читает,

Петраркой горе услаждает

В разлуке с милою своей.

Поэт - наставник всех влюбленных:

Он учит сердце говорить,

В молчаньи уст запечатленных

Понятным для другого быть.

 

Сколь все черты красноречивы

И краски стихотворца живы,

Когда он истинных друзей

В картине нам изображает;

Когда герой его вещает:

«Утешься, друг души моей!

Ты мрачен, угнетен судьбою,

Клянешь ее, не хочешь жить;

Но верный, нежный друг с тобою:

Еще ты можешь счастлив быть!»

 

И меч, тоскою изощренный,

К унылой груди устремленный,

Без крови из руки падет:

Несчастный с жизнию мирится,

Он быть счастливым снова льстится

И друга с чувством к сердцу жмет.

Так жизнь была мне мукой ада;

Так я глазами измерял

Пучину грозного Левкада...

О Сафе страстной размышлял...

 

Хотел... но друг неоцененный

Своей любовию священной

Меня в сем мире удержал.

Твой глас, Поэзия благая,

Героев добрых прославляя,

Всегда число их умножал.

Ты в Спартах мужество питаешь;

В груди к отечеству любовь,

Как огнь эфирный, развеваешь;

Гремишь... пылает славой кровь!

 

Гремишь: «К оружию, спартане!

Восстаньте, верные граждане!

Спешите: варвар перс идет;

Идет как тигр с отверстым зевом,

Идет как буря с грозным ревом,

Оковы, стыд для вас несет.

Что жизнь против златой свободы?

Мы только славою живем.

На вас взирают все народы:

Победа или смерть!»... Умрем -

 

Умрем, или победа с нами!

Взывают все, звучат щитами,

Летят на брань, и враг сражен -

Исчез! - Тогда златая лира

Гласит покой, блаженство мира.

Любовью к ближним вдохновен,

Певец описывает сладость

Несчастных горе услаждать,

Души благотворящей радость:

«Блажен, кто может помогать!

 

Кто только для других сбирает

И день потерянным считает,

В который для себя лишь жил!»

Умолк - но мы еще внимаем;

Себе и небу обещаем

Быть тем, что гимн певца хвалил:

Любить святую добродетель.

Ах! только надобно узнать,

Сколь счастлив бедных благодетель,

Чтоб им последнее отдать!

 

Когда ж с сердечною слезою

Поэт дрожащею рукою

Снимает с слабостей покров,

Являя гибель заблуждений,

Ведущих к бездне преступлений,

Змею под прелестью цветов, -

Я в духе с ним изнемогаю...

Ах! кто из нас страстей не раб?

Смотрю на небо и взываю:

«Спаси, спаси меня! я слаб!»

 

Я слаб, и слабого прощаю,

Как брата к сердцу прижимаю;

Суди другой: спешу помочь...

Что вижу? В ужасе Природа!

Эфир лазоревого свода

Затмила в день густая ночь;

Шумят леса, ярятся воды,

И... зритель в сердце охладел:

Злодей на сцене, враг Природы;

Он в ужас Естество привел -

 

Злодей, презревший все уставы;

Злодей, искавший адской славы

Бичом невинных - слабых быть,

Слезами их себя питая.

Напрасно благость всесвятая

Его хотела просветить

И казнь безумца отлагала!

Он глас ее пренебрегал.

«Итак, страдай!» - она сказала,

И фурий ад к нему послал...

 

Глаза свирепых засверкали;

Злодею ужасы предстали:

В его власах шипят змеи;

При свете факелов кинжалы*

Пред ним блистают как зерцалы:

Он видит в них дела свои!

Бежит - себя не избегает:

Везде с собой, везде злодей!

Природа гневная вещает

Ему: «Страдай: ты враг людей!»

 

* Известно, что фурии изображаются с факелами и с кинжалами.

 

Преступник, в сердце развращенный,

Таким явленьем устрашенный,

Спешит сокрыться от очей;

Но трагик вслед ему взывает,

И эхо грозно повторяет:

«Будь добр - или страдай, злодей!»

Я взор печальный отвращаю;

Другой, любезнейший предмет

Для сердца, чувства обретаю:

Орфей бессмертие поет...

 

И стон несчастных умолкает,

И бедный слезы отирает...

«Что жизнь? единый быстрый луч:

Сверкнет, угаснет - мы хладеем;

Но с телом в гробе не истлеем:

Взойдет светило дня без туч

Для нас в другом и лучшем мире;

Там будет счастлив, счастлив ввек

И царь чувствительный в порфире,

И нищий добрый человек.

 

Бессмертье, жизни сей отрада,

За краткость дней ее награда!

Твоя небесная печать

У смертных на челе сияет!

Кто чувством вечность постигает,

Не может с мигом исчезать.

Чей взор, Природу обнимая,

Открыть творца в твореньи мог, -

Тебя, премудрость всесвятая! -

Тот сам быть должен полубог».

 

И вдруг глас лирный возвышая,

Сильнее в струны ударяя,

Поэт дерзает заключить

Свой важный гимн хвалой священной

Причины первыя вселенной;

Дерзает в песни возвестить,

Кого миры изображают,

Кто есть Начало и Конец;

Кого уста не называют,

Но кто всего - кто наш отец;

 

Кто свод небес рукой своею

Шатром раскинул над землею,

Как искру солнце воспалил,

Украсил ночь луной, звездами,

Усеял шар земной цветами,

Древа плодами озлатил;

Дал силу львам неукротимым,

Дал ум пчеле и муравью,

Полет орлам неутомимым

И яркий голос соловью;

 

Но кто еще, еще живее,

Для чувства, разума яснее

Открыл себя в сердцах людей:

В весельи кротком душ правдивых,

В слезе любовников счастливых,

В улыбке нежных матерей,

В стыдливом взоре дев священных,

В чертах невинности младой

И старцев, жизнью утружденных,

Идущих в вечность на покой;

 

Кто любит всё свое творенье,

И с чувством жизни наслажденье

Соединил во всех сердцах;

Кто эфемеров* примечает,

Им пищу, радость посылает

В росе и солнечных лучах;

Кому служить - есть быть счастливым,

Кого гневить - себя терзать,

Любить - есть быть добролюбивым

И ближних братьями считать;

 

* Насекомые, живущие только по нескольку часов.

 

Кто нас за гробом ожидает

И там пред нами оправдает

Все темные пути свои;

Покажет ясно... Умолкаю

И с теплой верою взываю:

«Отец! добро дела твои!»

Се лиры важные предметы,

Се гимнов слабый образец!

Они вовеки будут петы,

Вовеки новы для сердец!

 

А вы, питомцы муз священных,

В своих творениях нетленных

Вкушайте вечности залог!

Прекрасно жить в веках позднейших

И быть любовью душ нежнейших.

Кто лирой тронуть сердце мог,

Тот в храм бессмертия стезею

Хвалы сердечныя войдет;

Потомство сладкою слезою

Ему дань чести принесет.

 

Везде, во всех странах вы чтимы,

Душами добрыми любимы.

Вражда невежды и глупца

Блеск вашей славы умножает;

Яд черной зависти терзает

Их злые, хладные сердца.

Таланты суть для вас богатство;

Другим оставьте прах златой:

Святое Фебово собратство

Сияет чувства красотой.

 

Сей идол в капище богатом,

Сей огнь, сверкающий над блатом,

Меня красою не прельстит;

Вы, вы краса, корона света;

Вы солнце в мире, не планета,

В которой чуждый луч блестит.

Невежда золотым чертогом

Своей души не озлатит;

А вас и в шалаше убогом

Лучами слава озарит.

 

Потомство скажет: «Здесь на лире,

На сладкой арфе, в сладком мире

Играл любезнейший поэт;

В сей хижине, для нас священной,

Вел жизнь любимец муз почтенный;

Здесь он собою красил свет;

Здесь будем утром наслаждаться,

Здесь будем солнце провожать,

Читать поэта, восхищаться

И дар его благословлять».

 

Хотя не все, не все народы

К дарам счастливейшим Природы

Равно чувствительны душей;

Различны песнопевцев доли:

Не все восходят в Капитолий

С венками на главе своей,

При гласе труб, народном плеске * -

От нас, увы! далек сей храм!

Поем в тени, при лунном блеске,

Подобно скромным соловьям.

 

Но в самом севере угрюмом,

Под грозным Аквилонов шумом,

Есть люди - есть у них сердца,

Которым игры муз приятны,

Оттенки нежных чувств понятны:

От них мы ждем себе венца,

И если грудь красавиц милых

В любезной томности вздохнет

От наших песней, лир унылых, -

Друзья! нам в плесках нужды нет!

 

Пусть ветры прах певцов развеют!

Нас вспомнят, вспомнят, пожалеют:

«Умолк поэтов скромный глас!

Но мы любезных не забудем,

Читать, хвалить их песни будем;

Их имя сладостно для нас!»

Друзья! что лучше, что славнее,

Как веки жить в своих стихах?

Но то еще для нас милее,

Что можем веки жить... в сердцах!

 

1796

 

Два сравнения

 

1

 

Что наша жизнь? Роман. - Кто автор? Аноним.

Читаем по складам, смеемся, плачем... спим.

 

2

 

Что есть жизнь наша? - сказка.

А что любовь? - ее завязка;

Конец печальный иль смешной.

Родись, люби - и бог с тобой!

 

1797

 

Две песни

 

1

 

Мы желали - и свершилось!..

Лиза! Небо любит нас.

Постоянство наградилось:

Ты моя! - Блаженный час!

 

Быть счастливейшим супругом,

Быть любимым и любить,

Быть любовником и другом...

Ах! я рад на свете жить!

 

Рад терпеть, чего не можно

В здешней жизни избежать;

Рад и плакать, если должно

Смертным слезы проливать.

 

Нежность горе услаждает;

Дружба милою рукой

Слез потоки отирает

И вселяет в грудь покой.

 

Будь единственным предметом

Страсти сердца моего!

Я навек простился с светом;

Мне наскучил шум его.

 

Пусть Прелесты там сияют

Блеском хитростей своих;

Пусть они других прельщает;

Пусть другие любят их!

 

Было время заблуждений;

Я, как бабочка, летал

Вкруг блестящих привидений -

Сердца в мраморе искал!

 

Сон исчез - и я увидел,

Что игрушкой хитрых был;

Всех Прелест возненавидел

И невинность полюбил.

 

Ты одна любви достойна;

Я нашел чего искал,

И душа моя спокойна,

Всё сбылось, чего желал!

 

Свет забудет нас с тобою:

Что нам нужды, Лиза, в нем?

Мы с любовию одною

Век без скуки проживем.

 

2

 

Доволен я судьбою

И милою богат.

О Лиза! кто с тобою

И бедности не рад?

 

С тобою жизни бремя

Меня не тяготит;

С тобою, друг мой, время

Как молния летит.

 

Не зная, что есть слава,

Я славлю жребий свой.

Труды с тобой - забава;

В твоих глазах - покой.

 

Ты взглянешь - забываю

Суровость мрачных дней;

В болезнях оживаю

Улыбкою твоей.

 

Когда ты скажешь: милый! -

Проходит грусть моя,

Светлеет взор унылый,

Спокоен, весел я!

 

Тот беден, кто в сем мире

Живет лишь для себя.

Я был бы и в порфире

Несчастлив без тебя.

 

Но если рок ужасный

Нас, Лиза, разлучит?

Что буду я, несчастный?..

Сырой землей покрыт!

 

Две горлицы покажут

Тебе мой хладный прах;

Воркуя томно, скажут:

Он умер во слезах!

 

1794

 

Дверь

 

В златой прекрасный век

Не ведал человек

Ни двери, ни замков железных,

И дом и сердце открывал

Для братьев, ближних и любезных, -

Так всех людей он называл.

Но время пременилось,

И гибельное зло,

Увы! к нам в дверь вошло,

Замок с собою принесло,

И сердце с домом затворилось.

Стал смертный - камергер с ключем;

Сидит за дверью и не всем

Ее охотно отпирает;

По стуку человека знает:

Как рыба, притаясь, молчит,

Когда рукою в дверь стучит

Досадный кредитор, проситель

С бумагою, без серебра;

Или старинный покровитель,

В немилость впавший у двора;

Или любовница с слезами,

Уже оставленная нами!

Нет дома! верь или не верь:

Для них не отопрется дверь.

Но двери настежь для случайных,

Для их друзей, известных, тайных,

Для челобитчика с мешком,

Для камердинера с письмом

От женщины, душе любезной

Или другим чем нам полезной;

Для миловидных подлецов

И наших ревностных льстецов!

 

Блажен, кто двери запирает

Всегда для глупых, злых людей

И вместе с сердцем отворяет

Их только для своих друзей!

 

1802

 

Делиины слова

 

О время! знаю власть закона твоего:

Все прелести лица уносишь ты с собою;

Но нежность сердца моего

Останется со мною;

А тот, кто сердцу мил,

Меня за нежность полюбил!

 

1797

 

Долина Иосафатова, или Долина Спокойствия

 

Долина, где судьбы рукою

Хранится таинство сердец;

Где странник, жаждущий покою,

Его встречает наконец;

 

Где взор бывает вечно светел

И сердце дремлет в тишине;

Забот печальный вестник, петел,

Не будит счастливых во сне;

 

Молчат и громы и бореи,

Не слышен грозный рев зверей,

И мило злобные цирцеи

Не ставят нежности сетей;

 

Где хитрый бог, любящий слезы,

Не мещет кипарисных стрел;

Где нет змеи под цветом розы,

Где счастья, истины предел!

 

Страна блаженная, святая!

Когда, когда тебя найду

И, мирный брег благословляя,

Корабль в пристанище введу?

 

К тебе нередко приближаясь,

Хочу ступить на брег... но вдруг,

С отливом в море удаляясь,

Бываю жертвой новых мук.

 

Ужель во мрачности тумана

Мне ввек игралищем служить

Шумящим ветрам океана,

Без цели по волнам кружить?

 

Довольно я терпел, крушился,

Гоняясь сердцем за мечтой;

Любил, надеялся, страшился, -

Ах! время мне вкусить покой!

 

Навек в груди угасни пламень!

Пусть в ней живет единый хлад!

Пусть сердце превратится в камень!

Его чувствительность мне яд.

 

Страна блаженная, святая!

Когда, когда тебя найду

И, мирный брег благословляя,

Корабль в пристанище введу?

 

1796

 

Дурной вкус

 

Никандр! ты хвалишь мне свой нежный вкус напрасно;

Скажу я беспристрастно,

Что вкус и груб и дурен у тебя:

Ты любишь самого себя!

 

1799

 

Его императорскому величеству Александру I

 

России император новый!

На троне будь благословен.

Сердца пылать тобой готовы;

Надеждой дух наш оживлен.

Так милыя весны явленье

С собой приносит нам забвенье

Всех мрачных ужасов зимы;

Сердца с Природой расцветают

И плод во цвете предвкушают.

Весна у нас, с тобою мы!

 

Как ангел божий ты сияешь

И благостью и красотой

И с первым словом обещаешь

Екатеринин век златой,

Дни счастия, веселья, славы,

Когда премудрые уставы

Внутри хранили наш покой,

А вне Россию прославляли;

Граждане мирно засыпали,

И гражданин же был герой.

 

Когда монаршими устами

Вещала милость к нам одна

И правила людей сердцами;

Когда и самая вина

Нередко ею отпускалась,

И власть монаршая казалась

Нам властию любви одной.

Какое сердцу услажденье

Иметь к царям повиновенье

Из благодарности святой!

 

Се твой обет, о царь державный,

Сильнейший из владык земных!

Ах! Россы верностию славны,

И венценосец свят для них.

Любимый и любви достойный,

На троне отческом спокойны

Бреги ты громы для врагов,

Рази единое злодейство;

Россия есть твое семейство:

Среди нас ты среди сынов.

 

Воспитанник Екатерины!

Тебя господь России дал.

Ты урну нашея судьбины

Для дел великих восприял:

Еще их много в ней хранится,

И дух мой сладко веселится,

Предвидя их блестящий ряд!

Сколь жребий твой, монарх, отличен!

Предел добра неограничен;

Ты можешь всё - еще ты млад!

 

Уже воинской нашей славы

Исполнен весь обширный свет;

Пред нами падали державы;

Екатерининых побед

Венки и лавры не увянут;

Потомство, веки не престанут

Ее героев величать:

Румянцева искусным, славным,

Суворова - себе лишь равным;

Сражаться было им - карать.

 

Давно ль еще, о незабвенный

Суворов! с горстию своих

На Альпы Марсом вознесенный,

Бросал ты гром с вершины их,

Который, в безднах раздаваясь

И горным эхом повторяясь,

Гигантов дерзостных разил?

Ты богом ужаса являлся!..

Тебе мир низким показался,

И ты на небо воспарил.

 

Монарх! довольно лавров славы,

Довольно ужасов войны!

Бразды Российския державы

Тебе для счастья вручены.

Ты будешь гением покоя;

В тебе увидим мы героя

Дел мирных, правоты святой.

Возьми не меч - весы Фемиды,

И бедный, не страшась обиды,

Найдешь без злата век златой.

 

Когда не все законы ясны,

Ты нам их разум изъяснишь;

Когда же в смысле несогласны,

Ты их премудро согласишь.

Закон быть должен как зерцало,

Где б солнце истины сияло

Без всяких мрачных облаков.

Велик, как бог, законодатель;

Он мирных обществ основатель

И благодетель всех веков.

 

Монарх! еще другия славы

Достоин твой пресветлый трон:

Да царствуют благие нравы!

Пример двора для нас закон.

Разврат, стыдом запечатленный,

В чертогах у царя презренный,

Бывает нравов торжеством;

Царю придворный угождая

И добродетель обожая,

Для всех послужит образцом.

 

Есть род людей, царю опасный:

Их речи как идийский мед,

Улыбки милы и прекрасны;

По виду - их добрее нет;

Они всегда хвалить готовы;

Всегда хвалы их тонки, новы:

Им имя - хитрые льстецы;

Снаружи ангелам подобны,

Но в сердце ядовиты, злобны

И в кознях адских мудрецы.

 

Они отечества не знают;

Они не любят и царей,

Но быть любимцами желают;

Корысть их бог: лишь служат ей.

Им доступ к трону заградится;

Твой слух вовек не обольстится

Коварной, ложной их хвалой.

Ты будешь окружен друзьями,

России лучшими сынами;

Отечество одно с тобой.

 

Довольно патриотов верных,

Готовых жизнь ему отдать,

Друзей добра нелицемерных,

Могущих истину сказать!

У нас Пожарские сияли,

И Долгорукие дерзали

Петру от сердца говорить;

Великий соглашался с ними

И звал их братьями своими.

Монарх! Ты будешь нас любить!

 

Ты будешь солнцем просвещенья -

Наукой счастлив человек, -

И блеском твоего правленья

Осыпан будет новый век.

Се музы, к трону приступая

И черный креп с себя снимая,

Твоей улыбки милой ждут!

Они сердца людей смягчают,

Они жизнь нашу услаждают

И доброго царя поют!

 

Март, 1801

 

Желание

 

Как странник, зноем утомленный,

В тени желает отдохнуть, -

Так бедный, скорбью изнуренный,

Желает вечным сном заснуть.

 

1799

 

* * *

 

(Песня из повести

«Остров Борнгольм")

 

Законы осуждают

Предмет моей любви;

Но кто, о сердце, может

Противиться тебе?

 

Какой закон святее

Твоих врожденных чувств?

Какая власть сильнее

Любви и красоты?

 

Люблю – любить ввек буду.

Кляните страсть мою,

Безжалостные души,

Жестокие сердца!

 

Священная Природа!

Твой нежный друг и сын

Невинен пред тобою.

Ты сердце мне дала;

 

Твои дары благие

Украсили ее, –

Природа! ты хотела,

Чтоб Лилу я любил!

 

Твой гром гремел над нами,

Но нас не поражал,

Когда мы наслаждались

В объятиях любви.

 

О Борнгольм, милый Борнгольм!

К тебе душа моя

Стремится беспрестанно;

Но тщетно слезы лью,

 

Томлюся и вздыхаю!

Навек я удален

Родительскою клятвой

От берегов твоих!

 

Еще ли ты, о Лила,

Живешь в тоске своей?

Или в волнах шумящих

Скончала злую жизнь?

 

Явися мне, явися,

Любезнейшая тень!

Я сам в волнах шумящих

С тобою погребусь.

 

1793

 

Из мелодрамы Петр Великий

 

Жил был в свете добрый царь,

Православный государь.

Все сердца его любили,

Все отцом и другом чтили.

 

Любит царь детей своих;

Хочет он блаженства их:

Сан и пышность забывает,

Трон, порфиру оставляет.

 

Царь как странник в путь идет

И обходит целый свет.

Посох есть ему - держава,

Все опасности - забава.

 

Для чего ж оставил он

Царский сан и светлый трон?

Для чего ему скитаться,

Хладу, зною подвергаться?

 

Чтоб везде добро сбирать,

Душу, сердце украшать

Просвещения цветами,

Трудолюбия плодами.

 

Для чего ж ему желать

Душу, сердце украшать

Просвещения цветами,

Трудолюбия плодами?

 

Чтобы мудростью своей

Озарить умы людей,

Чад и подданных прославить

И в искусстве жить наставить.

 

О великий государь!

Первый, первый в свете царь!

Всю вселенную пройдете,

Но другого не найдете.

 

1790

 

Из мелодрамы Рауль Синяя борода

 

Реки там, виясь, сверкают,

Солнца ясные лучи

Всю Природу озлащают,

Но булатные мечи

Не сияют, не сверкают...

 

1790

 

Из письма к И. И. Дмитриеву

 

Что ж может быть любви и счастия быстрее?

Как миг их время пролетит.

Но дружба нам еще милее,

Когда от нас любовь и счастие бежит.

 

1800

 

Из юных нимф ее дочь Тамеса, Лодона...

 

Из юных нимф ее дочь Тамеса, Лодона,

Была славнее всех; и взор Эндимиона

Лишь потому ее с Дианой различал,

Что месяц золотой богиню украшал.

Но, смертных и богов пленяя, не пленялась:

Одна свобода ей с невинностью мила,

И ловля птиц, зверей - утехою была.

Одежда легкая на нимфе развевалась,

Зефир играл в ее струистых волосах,

Резной колчан звенел с стрелами на плечах,

И меткое копье* за серною свистало.

Однажды Пан ее увидел, полюбил,

И сердце у него желаньем воспылало.

Она бежит... В любви предмет бегущий мил,

И нимфа робкая стыдливостью своею

Для дерзкого еще прелестнее была.

Как горлица летит от хищного орла,

Как яростный орел стремится вслед за нею,

Так нимфа от него, так он за нимфой вслед -

И ближе, ближе к ней... Она изнемогает,

Слаба, бледна... В глазах ее темнеет свет.

Уже тень Панова Лодону настигает,

И нимфа слышит стук ног бога за собой,

Дыхание его, как ветер, развевает

Ей волосы... Тогда, оставлена судьбой,

В отчаяньи своем несчастная, к богине

Душою обратись, так мыслила: «Спаси,

О Цинтия! меня; в дубравы пренеси,

На родину мою! Ах! Пусть я там отныне

Стенаю горестно и слезы лью ручьем!»

Исполнилось... И вдруг, как будто бы слезами

Излив тоску свою, она течет струями,

Стеная жалобно в журчании своем.

Поток сей и теперь Лодоной называем,

Чист, хладен, как она; тот лес им орошаем,

Где нимфа некогда гуляла и жила.

Диана моется в его воде кристальной,

И память нимфина доныне ей мила:

Когда вообразит ее конец печальный,

Струи сливаются с богининой слезой.

Пастух, задумавшись, журчанью их внимает,

Сидя под тению, в них часто созерцает

Луну у ног своих и горы вниз главой,

Плывущий ряд дерев, над берегом висящих

И воду светлую собою зеленящих.

Среди прекрасных мест излучистым путем

Лодона тихая едва едва струится,

Но вдруг, быстрее став в течении своем,

Спешит с отцом ее навек соединиться.**

 

 

* Легкие копья, с которыми изображаются Дианины нимфы, были бросаемы в зверей.

* * С Темзою, которая в поэзии называется богом Тамесом.

 

1790

 

Илья Муромец

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

He хочу с поэтом Греции

звучным гласом Каллиопиным

петь вражды Агамемноновой

с храбрым правнуком Юпитера;

или, следуя Виргилию,

плыть от Трои разоренныя

с хитрым сыном Афродитиным

к злачным берегам Италии.

Не желаю в мифологии

черпать дивных, странных вымыслов.

Мы не греки и не римляне;

мы не верим их преданиям;

мы не верим, чтобы бог Сатурн

мог любезного родителя

превратить в урода жалкого;

чтобы Леды были - курицы

и несли весною яйца;

чтобы Поллуксы с Еленами

родились от белых лебедей.

Нам другие сказки надобны;

мы другие сказки слышали

от своих покойных мамушек.

Я намерен слогом древности

рассказать теперь одну из них

вам, любезные читатели,

если вы в часы свободные

удовольствие находите

в русских баснях, в русских повестях,

в смеси былей с небылицами,

в сих игрушках мирной праздности,

в сих мечтах воображения.

Ах! не всё нам горькой истиной

мучить томные сердца свои!

ах! не всё нам реки слезные

лить о бедствиях существенных!

На минуту позабудемся

в чародействе красных вымыслов!

 

Не хочу я на Парнас идти;

нет! Парнас гора высокая,

и дорога к ней не гладкая.

Я видал, как наши витязи,

наши стихо рифмо детели,

упиваясь одопением,

лезут на вершину Пиндову,

обступаются и вниз летят,

не с венцами и не с лаврами,

но с ушами (ах!) ослиными,

для позорища насмешникам!

Нет, любезные читатели!

я прошу вас не туда с собой.

Близ моей смиренной хижины,

на брегу реки прозрачныя,

роща древняя, дубовая

нас укроет от лучей дневных.

Там мой дедушка на старости

в жаркий полдень отдыхал всегда

на коленях милой бабушки;

там висит его пернатый шлем;

там висит его булатный меч,

коим он врагов отечества

за гордыню их наказывал

(кровь турецкая и шведская

и теперь еще видна на нем).

Там я сяду на брегу реки

и под тенью древ развесистых

буду повесть вам рассказывать.

 

Там вы можете тихохонько,

если скучно вам покажется,

раза два зевнув, сомкнуть глаза.

 

Ты, которая в подсолнечной

всюду видима и слышима;

ты, которая, как бог Протей,

всякий образ на себя берешь,

всяким голосом умеешь петь,

удивляешь, забавляешь нас, -

всё вещаешь, кроме... истины;

объявляешь с газетирами

сокровенности политики;

сочиняешь с стихотворцами

знатным похвалы прекрасные;

величаешь Пантомороса*

славным, беспримерным автором;

с алхимистом открываешь нам

тайну камня философского;

изъясняешь с систематиком

связь души с телесной сущностью

и свободы человеческой

с непременными законами;

ты, которая с Людмилою

нежным и дрожащим голосом

мне сказала: я люблю тебя!

о богиня света белого -

Ложь, Неправда, призрак истины!

будь теперь моей богинею

и цветами луга русского

убери героя древности,

величайшего из витязей,

чудодея Илью Муромца!

Я об нем хочу беседовать, -

об его бессмертных подвигах.

Ложь! с тобою не учиться мне

небылицы выдавать за быль.

 

* То есть обер дурака.

 

Солнце красное явилося

на лазури неба чистого

и лучами злата яркого

осветило рощу тихую,

холм зеленый и цветущий дол.

Улыбнулось всё творение;

воды с блеском заструилися;

травки, ночью освеженные,

и цветочки благовонные

растворили воздух утренний

сладким духом, ароматами.

Все кусточки оживилися,

и пернатые малюточки,

конопляночка с малиновкой,

в нежных песнях славить начали

день, беспечность и спокойствие.

Никогда в Российской области

не бывало утро летнее

веселее и прекраснее.

 

Кто ж сим утром наслаждается?

Кто на статном соловом коне,

черный щит держа в одной руке,

а в другой копье булатное,

едет по лугу, как грозный царь?

На главе его пернатый шлем

с золотою, светлой бляхою;

на бедре его тяжелый меч;

латы, солнцем освещенные,

сыплют искры и огнем горят.

Кто сей витязь, богатырь младой?

Он подобен маю красному:

розы алые с лилеями

расцветают на лице его.

Он подобен мирту нежному:

тонок, прям и величав собой.

Взор его быстрей орлиного

и светлее ясна месяца.

Кто сей рыцарь? - Илья Муромец.

Он проехал дикий темный лес,

и глазам его является

поле гладкое, обширное,

где природою рассыпаны

в изобилии дары земли.

 

Витязь Геснера не читывал,

но, имея сердце нежное,

любовался красотою дня;

тихим шагом ехал по лугу

и в душе своей чувствительной

жертву утреннюю, чистую,

приносил царю небесному.

«Ты, который украшаешь всё,

русский бог и бог вселенныя!

Ты, который наделяешь нас

всеми благами щедрот своих!

будь всегда моим помощником!

Я клянуся вечно следовать

богатырским предписаниям

и уставам добродетели,

быть защитником невинности,

бедных, сирых и несчастных вдов,

и наказывать мечом своим

злых тиранов и волшебников,

устрашающих сердца людей!»

Так герой наш размышлял в себе

и, повсюду обращая взор,

за кустами впереди себя,

над струями речки быстрыя,

видит светло голубой шатер,

видит ставку богатырскую

с золотою круглой маковкой.

Он к кусточкам приближается

и стучит копьем в железный щит;

но ответу богатырского

нет на стук его оружия.

 

Белый конь гуляет по лугу,

неоседланный, невзнузданный,

щиплет травку ароматную

и следы подков серебряных

оставляет на росе цветов.

Не выходит витязь к витязю

поклониться, ознакомиться.

 

Удивляется наш Муромец;

смотрит на небо и думает:

«Солнце выше гор лазоревых,

а российский богатырь в шатре

неужель еще покоится?»

Он пускает на зеленый луг

своего коня надежного

и вступает смелой поступью

в ставку с золотою маковкой.

 

Для чего природа дивная

не дала мне дара чудного

нежной кистию прельщать глаза

и писать живыми красками

с Тицианом и Корреджием?

Ах! тогда бы я представил вам,

что увидел витязь Муромец

в ставке с золотою маковкой.

Вы бы вместе с ним увидели -

беспримерную красавицу,

всех любезностей собрание,

редкость милых женских прелестей;

вы бы вместе с ним увидели,

как она приятным, тихим сном

наслаждалась в голубом шатре,

разметавшись на цветной траве;

как ее густые волосы,

светло русые, волнистые,

осеняли белизну лица,

шеи, груди алебастровой

и, свиваясь, развиваяся,

упадали на колена к ней;

как ее рука лилейная,

где все жилки васильковые

были с нежностью означены,

ее голову покоила;

как одежда снего белая,

полотняная, тончайшая,

от дыханья груди полныя

трепетала тихим трепетом.

Но не можно в сказке выразить

и не можно написать пером,

чем глаза героя нашего

услаждались на ее челе,

на ее устах малиновых,

на ее бровях возвышенных

и на всем лице красавицы.

Латы с золотой насечкою,

шлем с пером заморской жар птицы,

меч с топазной рукояткою,

копие с булатным острием,

щит из стали вороненыя

и седло с блестящей осыпью

на траве лежали вкруг ее.

 

Сердце твердое, геройское

твердо в битвах и сражениях

со врагами добродетели -

твердо в бедствиях, опасностях;

но нетвердо против женских стрел,

мягче воску белоярого

против нежных, милых прелестей.

Витязь знал красавиц множество

в беспредельной Русской области,

но такой еще не видывал.

Взор его не отвращается

от румяного лица ее.

Он боится разбудить ее;

он досадует, что сердце в нем

бьется с частым, сильным трепетом;

он дыхание в груди своей

останавливать старается,

чтобы долее красавицу

беспрепятственно рассматривать.

Но ему опять желается,

чтоб красавица очнулась вдруг;

ему хочется глаза ее -

верно, светлые, любезные -

видеть под бровями черными;

ему хочется внимать ее

гласу тихому, приятному;

ему хочется узнать ее

любопытную историю,

и откуда, и куда она,

и зачем, девица красная

(витязь думал и угадывал,

что она была девицею),

ездит по свету геройствовать,

подвергается опасностям

жизни трудной, жизни рыцарской,

не щадя весенних прелестей,

не бояся жара, холода.

 

«Руки слабой, тленной женщины

могут шить сребром и золотом

в красном и покойном тереме, -

не мечом и не копьем владеть;

могут друга, сердцу милого,

жать с любовью к сердцу нежному, -

не гигантов на полях разить.

Если кто из злых волшебников

в плен возьмет девицу юную,

ах! чего злодей бесчувственный

с нею в ярости не сделает?» -

Так Илья с собой беседует

и взирает на прекрасную.

 

Время быстрою стрелой летит;

час проходит за минутами,

и за утром полдень следует -

незнакомка спит глубоким сном.

 

Солнце к западу склоняется,

и с эфирною прохладою

вечер сходит с неба ясного

на луга и поле чистое -

незнакомка спит глубоким сном.

Ночь на облаке спускается

и густыя тьмы покровами

одевает землю тихую;

слышно ручейков журчание,

слышно эхо отдаленное,

и в кусточках соловей поет -

незнакомка спит глубоким сном.

 

Тщетно витязь дожидается,

чтобы грудь ее высокая

вздохом нежным всколебалася;

чтоб она рукою белою

хотя раз тихонько тронулась

и открыла очи ясные!

Незнакомка спит по прежнему.

 

Он садится в голубом шатре

и, взирая на прекрасную,

видит в самой темноте ночной

красоту ее небесную,

видит - в тронутой душе своей

и в своем воображении;

чувствует ее дыхание

и не мыслит успокоиться

в час глубокия полуночи.

 

Ночь проходит, наступает день;

день проходит, наступает ночь -

незнакомка спит по прежнему.

 

Рыцарь наш сидит как вкопанный;

забывает пищу, нужный сон.

Всякий час, минуту каждую

он находит нечто новое

в милых прелестях красавицы,

и - недели целой нет в году!

 

Здесь, любезные читатели,

должно будет изъясниться нам,

уничтожить возражения

строгих, бледнолицых критиков:

«Как Илья, хотя и Муромец,

хоть и витязь Руси древния,

мог сидеть неделю целую,

не вставая, на одном месте;

мог ни маковыя росинки

в рот не брать, дремы не чувствовать?»

Вы слыхали, как монах святой,

наслаждаясь дивным пением

райской пестрой конопляночки,

мог без пищи и без сна пробыть

не неделю, но столетие.

Разве прелести красавицы

не имеют чародействия

райской пестрой конопляночки?

О друзья мои любезные!

если б знали вы, что женщины

могут делать с нами, бедными!..

Ах! спросите стариков седых;

ах! спросите самого меня...

и, краснея, вам признаюся,

что волшебный вид прелестницы -

не хочу теперь назвать ее! -

был мне пищею небесною,

олимпийскою амброзией;

что я рад был целый век не спать,

лишь бы видеть мог жестокую!..

Но боюся говорить об ней,

и к герою возвращаюся.

 

«Что за чудо! - рыцарь думает, -

я слыхал о богатырском сне;

иногда он продолжается

три дни с часом, но не более;

а красавица любезная...»

Тут он видит муху черную

на ее устах малиновых;

забывает рассуждения

и рукою богатырскою

гонит злого насекомого;

машет пальцем указательным

(где сиял большой златой перстень

с талисманом Велеславиным) -

машет, тихо прикасается

к алым розам белолицыя -

и красавица любезная

растворяет очи ясные!

 

Кто опишет милый взор ее,

кто улыбку пробуждения,

ту любезность несказанную,

с коей, встав, она приветствует

незнакомого ей рыцаря?

«Долго б спать мне непрерывным сном,

юный рыцарь! (говорит она)

если б ты не разбудил меня.

Сон мой был очарованием

злого, хитрого волшебника,

Черномора ненавистника.

Вижу перстень на руке твоей,

перстень добрыя волшебницы,

Велеславы благодетельной:

он своею тайной силою,

прикоснувшись к моему лицу,

уничтожил заклинание

Черномора ненавистника».

Витязь снял с себя пернатый шлем:

чернобархатные волосы

по плечам его рассыпались.

Как заря алеет на небе,

разливаясь в море розовом

пред восходом солнца красного,

так румянец на щеках его

разливался в алом пламени.

Как роса сияет на поле,

осребренная светилом дня,

так сердечная чувствительность

в масле глаз его светилася.

Стоя с видом милой скромности

пред любезной незнакомкою,

тихим и дрожащим голосом

он красавице ответствует:

«Дар волшебницы любезныя

мил и дорог моему сердцу;

я ему обязан счастием

видеть ясный свет очей твоих».

 

Взором нежным, выразительным

он сказал гораздо более.

 

Тут красавица приметила,

что одежда полотняная

не темница для красот ее;

что любезный рыцарь юноша;

догадаться мог легохонько,

где под нею что таилося...

Так седый туман, волнуяся

над долиною зеленою,

не совсем скрывает холмики,

посреди ее цветущие;

глаз внимательного странника

сквозь волнение туманное

видит их вершинки круглые.

 

Незнакомка взор потупила -

закраснелася, как маков цвет,

и взялась рукою белою

за доспехи богатырские.

Рыцарь понял, что красавице

без свидетелей желается

нарядиться юным витязем.

Он из ставки вышел бережно,

посмотрел на небо синее,

прислонился к вязу гибкому,

бросил шлем пернатый на землю

и рукою подпер голову.

Что он думал, мы не скажем вдруг;

но в глазах его задумчивость

точно так изображалася,

как в ручье густое облако;

томный вздох из сердца вылетел.

Конь его, товарищ верный друг,

видя рыцаря, бежит к нему;

ржет и прыгает вокруг Ильи,

поднимая гриву белую,

извивая хвост изгибистый.

Но герой наш нечувствителен

к ласкам, к радости товарища,

своего коня надежного;

он стоит, молчит и думает.

Долго ль, долго ль думать Муромцу?

Нет, не долго: раскрываются

полы светло голубой ставки,

и глазам его является

незнакомка в виде рыцаря.

Шлем пернатый развевается

над ее челом возвышенным.

 

Героиня подпирается

копием с булатным острием;

меч блистает на бедре ее.

 

В ту минуту солнце красное

воссияло ярче прежнего,

и лучи его с любовию

пролилися на красавицу.

 

С кроткой, нежною улыбкою

смотрит милая на витязя

и движеньем глаз лазоревых

говорит ему: «Мы можем сесть

на траве благоухающей,

под сенистыми кусточками».

Рыцарь скоро приближается

и садится с героинею

на траве благоухающей,

под сенистыми кусточками.

Две минуты продолжается

их глубокое молчание;

в третью чудо совершается...

 

(Продолжение впредь)

 

1794

 

Исправление

 

Пора, друзья, за ум нам взяться,

Беспутство кинуть, жить путем.

Не век за бабочкой гоняться,

Не век быть резвым мотыльком.

 

Беспечной юности утеха

Есть в самом деле страшный грех.

Мы часто плакали от смеха -

Теперь оплачем прежний смех

 

И другу, недругу закажем

Кого нибудь в соблазн вводить;

Прямым раскаяньем докажем,

Что можем праведными быть.

 

Простите, скромные диваны,

Свидетели нескромных сцен!

Простите хитрости, обманы,

Беда мужей, забава жен!

 

Отныне будет всё иное:

Чтоб строгим людям угодить,

Мужей оставим мы в покое,

А жен начнем добру учить -

 

Не с тем, чтоб нравы их исправить -

Таких чудес нельзя желать, -

Но чтоб красавиц лишь заставить

От скуки и тоски зевать.

 

«Зевать?» Конечно; в наказанье

За наши общие дела.

Бывало... Прочь, воспоминанье,

Чтоб снова не наделать зла.

 

Искусство нравиться забудем

И с постным видом в мясоед

Среди собраний светских будем

Ругать как можно злее свет;

 

Бранить всё то, что сердцу мило,

Но в чем сокрыт для сердца вред;

Хвалить, что грешникам постыло,

Но что к спасению ведет.

 

Memento mori! велегласно

На балах станем восклицать

И стоном смерти ежечасно

Любезных ветрениц пугать. -

 

Как друг ваш столь переменился,

Угодно ль вам, друзья, спросить?..

Сказать ли правду?.. Я лишился

(Увы!) способности грешить!

 

1797

 

К Алине на смерть ее супруга

 

Супруг твой слишком счастлив был:

Не мог он жить в подлунном свете,

Где тайный рок в своем совете

Сердца на горесть осудил,

А счастью быть велел мечтою.

Но кто нечаянной судьбою,

Украдкой будет здесь блажен,

Тому век розы положен:

Как счастлив я! едва лишь скажет,

Увянет - и в могилу ляжет.

Начто ты ангельской душой,

Своей любовью, красотой

В супруге сердце восхищала,

Его с бессмертными равняла?

Когда бы жизнью он скучал

И смерть к себе как друга звал,

Тогда бы долго прожил с нами;

Тогда б седыми волосами

Еще он... слезы отирал.

Где радость есть судьбы ошибка

И где веселая улыбка

Бывает редко не обман,

Там он в душе твоей прелестной

Нашел блаженства талисман,

Земным страдальцам неизвестный;

Нашел - и смерть нашла его.

Твоей любовью упоенный,

В жару восторга своего

Ударом рока пораженный,

Счастливец умер как заснул;

В минуту самыя кончины

Еще от нежности вздохнул.

Ах! кто из нас такой судьбины

Семи векам не предпочтет?

Не время мило, наслажденье.

Одно счастливое мгновенье

Не лучше ль многих скучных лет?

 

1795

 

К Амуру

 

Одною нежностью богат,

Как Правда сердцем обнаружен,

Как Непорочность безоружен,

Как Постоянство некрылат,

Он был в Астреин век. Уже мы не находим

Его нигде; но жизнь в искании проводим.

 

1790

 

К бедному поэту

 

Престань, мой друг, поэт унылый,

Роптать на скудный жребий свой

И знай, что бедность и покой

Еще быть могут сердцу милы.

Фортуна мачеха тебя,

За что то очень невзлюбя,

Пустой сумою наградила

И в мир с клюкою отпустила;

Но истинно родная мать,

Природа, любит награждать

Несчастных пасынков Фортуны:

Дает им ум, сердечный жар,

Искусство петь, чудесный дар

Вливать огонь в златые струны,

Сердца гармонией пленять.

Ты сей бесценный дар имеешь;

Стихами чистыми умеешь

Любовь и дружбу прославлять;

Как птичка, в белом свете волен,

Не знаешь клетки, ни оков, -

Чего же больше? будь доволен;

Вздыхать, роптать есть страсть глупцов.

 

Взгляни на солнце, свод небесный,

На свежий луг, для глаз прелестный;

Смотри на быструю реку,

Летящую с сребристой пеной

По светло желтому песку;

Смотри на лес густой, зеленый

И слушай песни соловья.

Поэт! Натура вся твоя.

В ее любезном сердцу лоне

Ты царь на велелепном троне.

Оставь другим носить венец:

Гордися, нежных чувств певец,

Венком, из нежных роз сплетенным,

Тобой от граций полученным!

Тебе никто не хочет льстить:

Что нужды? кто в душе спокоин,

Кто истинной хвалы достоин,

Тому не скучно век прожить

Без шума, без льстецов коварных.

Не можешь ты чинов давать,

Но можешь зернами питать

Семейство птичек благодарных;

Они хвалу тебе споют

Гораздо лучше стиходеев,

Тиранов слуха, лже Орфеев,

Которых музы в одах лгут

Нескладно пышными словами.

Мой друг! существенность бедна:

Играй в душе своей мечтами,

Иначе будет жизнь скучна.

Не Крез с мешками, сундуками

Здесь может веселее жить,

Но тот, кто в бедности умеет

Себя богатством веселить;

Кто дар воображать имеет

В кармане тысячу рублей,

Копейки в доме не имея.

Поэт есть хитрый чародей:

Его живая мысль, как фея,

Творит красавиц из цветка;

На сосне розы производит,

В крапиве нежный мирт находит

И строит замки из песка.

Лукуллы в неге утонченной

Напрасно вкус свой притупленный

Хотят чем новым усладить.

Сатрап с Лаисою зевает;

Платок ей бросив, засыпает.

Их жребий: дни считать, не жить;

Душа их в роскоши истлела,

Подобно камню онемела

Для чувства радостей земных.

Избыток благ и наслажденья

Есть хладный гроб воображенья;

В мечтах, в желаниях своих

Мы только счастливы бываем;

Надежда - золото для нас,

Призрак любезнейший для глаз,

В котором счастье лобызаем.

 

Не сытому хвалить обед,

За коим нимфы, Ганимед

Гостям амврозию разносят,

И не в объятиях Лизет

Певцы красавиц превозносят;

Всё лучше кажется вдали.

Сухими фигами питаясь,

Но в мыслях царски наслаждаясь

Дарами моря и земли,

Зови к себе в стихах игривых

Друзей любезных и счастливых

На сладкий и роскошный пир;

Сбери красоток несравненных,

Веселым чувством оживленных;

Вели им с нежным звуком лир

Петь в громком и приятном хоре,

Летать, подобно Терпсихоре,

При плеске радостных гостей

И милой ласкою своей,

Умильным, сладострастным взором,

Немым, но внятным разговором

Сердца к тому приготовлять,

Чего... в стихах нельзя сказать.

Или, подобно Дон Кишоту,

Имея к рыцарству охоту,

В шишак и панцирь нарядись,

На борзого коня садись,

Ищи опасных приключений,

Волшебных замков и сражений,

Чтоб добрым принцам помогать

Принцесс от уз освобождать.

Или, Платонов воскрешая

И с ними ум свой изощряя,

Закон республикам давай

И землю в небо превращай.

Или... но как всё то исчислить,

Что может стихотворец мыслить

В укромной хижинке своей?

 

Мудрец, который знал людей,

Сказал, что мир стоит обманом;

Мы все, мой друг, лжецы:

Простые люди, мудрецы;

Непроницаемым туманом

Покрыта истина для нас.

Кто может вымышлять приятно,

Стихами, прозой, - в добрый час!

Лишь только б было вероятно.

Что есть поэт? искусный лжец:

Ему и слава и венец!

 

1796

 

К богине здравия

 

Сойди, сойди, богиня!

Сойди ко мне с небес,

Цветущая Игея!

Снеси златой сосуд

С целебным питием!

 

Уста мои завяли,

В глазах весь огнь погас,

И сердце томно бьется;

Едва дышать могу -

Едва едва живу.

 

И червя оживляет

Прохладный ветерок;

И травку освежает

Небесная роса:

Всегда ли мне страдать?

 

Хотя едину каплю,

Посланница богов,

Хотя едину каплю

Пролей в мои уста -

И буду исцелен!

 

Сойди, сойди, богиня!

Сойди ко мне с небес,

Цветущая Игея!

Снеси златой сосуд

С целебным питием!

 

1791

 

К верной

 

Ты мне верна!.. тебя я снова обнимаю!..

И сердце милое твое

Опять, опять мое!

К твоим ногам в восторге упадаю...

Целую их!.. Ты плачешь, милый друг!..

Сладчайшие слова: души моей супруг -

Опять из уст твоих я в сердце принимаю!..

Ах! как благодарить творца!..

Всё горе, всю тоску навек позабываю!..

: : : : : : : : : : : : : : : : :

Ты бледность своего лица

Показываешь мне - прощаешь! Не дерзаю

Оправдывать себя:

Заставив мучиться тебя,

Преступником я был. Но мне казалось ясно

Несчастие мое. И ты сама... прости...

Воспоминание душе моей ужасно!

К сей тайне я тогда не мог ключа найти.*

Теперь, теперь стыжусь и впредь клянусь не верить

Ни слуху, ни глазам;

Не верить и твоим словам,

Когда бы ты сама хотела разуверить

Меня в любви своей. На сердце укажу,

Взгляну с улыбкою и с твердостью скажу:

«Оно, мой друг, спокойно;

Оно тебя достойно

Надежностью своей.

Испытывай меня!» - Пусть прелестью твоей

Другие также заразятся!

Для них надежды цвет, а мне - надежды плод!

Из них пусть каждый счастья ждет:

Я буду счастьем наслаждаться.

Их жребий: милую любить;

Мой жребий: милой милым быть!

Хотя при людях нам нельзя еще словами

Люблю друг другу говорить;

Но страстными сердцами

Мы будем всякий миг люблю, люблю твердить

(Другим язык сей непонятен;

Но голос сердца сердцу внятен),

И взор умильный то ж украдкой подтвердит.

Снесу жестокость принужденья

(Что делать? так судьба велит),

Снесу в блаженстве уверенья,

Что ты моя в душе своей.

Ах! истинная страсть питается собою;

Восторги чувств не нужны ей.

Я знаю, что меня с тобою

Жестокий рок готов надолго разлучить;

Скажу тебе... прости! и должен буду скрыть

Тоску в груди моей!.. Обильными слезами

Ее не облегчу в присутствии других;

И ангела души дрожащими устами

Не буду целовать в объятиях своих!..

Расстаться тяжело с сердечной половиной;

Но... я любим тобой: сей мыслию единой

Унылый мрак душевных чувств моих

Как солнцем озарится.

Разлука - опыт нам:

Кто опыта страшится,

Тот, верно, нелюбим, тот мало любит сам;

Прямую страсть всегда разлука умножает, -

Так буря слабый огнь в минуту погашает,

Но больше сил огню сильнейшему дает.

Когда души единственный предмет

У нас перед глазами,

Мы знаем то одно, что весело любить;

Но чтоб узнать всю власть его над нами -

Узнать, что без него душе не можно жить...

Расстанься с ним!.. Любовь питается слезами,

От горести растет;

И чувство, что нельзя преодолеть нам страсти,

Еще ей более дает

Над сердцем сладкой власти.

 

* Темно; можно только догадываться.

 

Когда нибудь, о милый друг,

Судьбы жестокие смягчатся:

Два сердца, две руки навек соединятся;

Любовник... будет твой супруг.

Ах! станем жить: с надеждой жизнь прекрасна;

Не нам, тому она ужасна,

Кто любит лишь один, не будучи любим.

Исчезнут для меня с отбытием твоим

Существенность и мир: в одном воображеньи

Я буду находить утехи для себя;

Далеко от людей, в лесу, в уединеньи,

Построю* домик для тебя,

Для нас двоих, над тихою рекою

Забвения всего, но только не любви;

Скажу тебе: «В сем домике живи

С любовью, счастьем и со мною, -

Для прочего умрем. Прельщаяся тобою,

Я прелести ни в чем ином не нахожу.

Тебе все чувства посвящаю:

Взгляну ль на что, когда на милую гляжу?

Услышу ль что нибудь, когда тебе внимаю?

Душа моя полна: я в ней тебя вмещаю!

Пусть бог вселенную в пустыню превратит;

Пусть будем в ней мы только двое!

Любовь ее для нас украсит, оживит.

Что сердцу надобно? найти, любить другое;

А я нашел, хочу с ним вечность провести

И свету говорю: прости!»

 

* В мыслях.

 

Прелестный домик сей вдали нас ожидает;

Теперь его судьба завесой покрывает,

Но он явится нам: в нем буду жить с тобой

Или мечту сию... возьму я в гроб с собой.

 

1796

 

К Версальским садам

 

К великолепию цари осуждены;

Мы требуем от них огромности блестящей,

Во изумление наш разум приводящей;

Как солнцем, ею быть хотим ослеплены.

 

1790

 

К Добродетели

 

О ты, которая была

В глазах моих всегда прелестна,

Душе моей всегда мила

И сердцу с юности известна!

Вхожу в святилище твое;

Объемлю, чувством вдохновенный,

Твой жертвенник уединенный!

Одно усердие мое

Дает мне право не чуждаться

Твоих священных алтарей

И в пламенной душе моей

Твоим блаженством наслаждаться!

 

Нет дел моих перед тобой!

Не сыпал злата я на бедных:

Мне злата не дано судьбой;

Но глаз заплаканных, лиц бледных

Не мог без грусти замечать;

Дружился в сердце с угнетенным

И жалобам его священным

Любил с прискорбием внимать;

Любил суды правдивы рока,

Невинных, добрых торжество.

«Есть гроб, бессмертье, божество!» -

Я мыслил, видя троп порока.

 

Нет, нет! я не был ослеплен

Сим блеском, сколь он ни прекрасен!

Дракон на время усыплен,

Но самый сон его ужасен.

Злодей на Этне строит дом,

И пепел под его ногами;

Там лава устлана цветами

И в тишине таится гром.

Пусть он не знает угрызенья!

Он недостоин знать его.

Бесчувственность есть ад того,

Кто зло творит без сожаленья.

 

Нет, в мыслях я не унижал

Твоих страдальцев, Добродетель:

Жалеть об них я не дерзал!

В оковах раб, в венце владетель

Равно здесь счастливы тобой.

Твоею силой укрепленный,

На место казни возведенный,

Достоин зависти герой:

У ног его лежит вселенна!

Он нам оставит тленный прах,

Но дух его на небесах -

Душа сама собой блаженна.

 

Когда мир целый трепетал,*

Волнуемый страстями злыми, -

Мой взор знамен твоих искал:

Я сердцем следовал за ними!

Творил обеты... слезы лил

От радости и скорби тайной...

Кто в век чудесный, чрезвычайный

Призраком не обманут был?

Когда ж людей невинных кровью

Земля дымиться начала,

Мне свет казался адом зла...

Свободу я считал любовью!..

* Во время революции.

 

Я был игралищем страстей,

Родясь с чувствительной душою:

Их огнь пылал в груди моей;

Но сердце с милою мечтою

Всегда сливало образ твой.

Прости!.. Ах! лета заблуждений

Текут стезею огорчений;

Нам страшен в младости покой

И тернием любезны розы!..

Я жертвой, не тираном был

И в нежных горестях любил

Свои, а не чужие слезы!

Не совестью, одной тоской

Я в жизни более терзался;

Виновный только пред собой,

Сквозь слезы часто улыбался!

Когда же, сердцем увлечен,

Не помнил я, в восторгах страсти,

 

Твоей, о Добродетель! власти

И, блеском счастья ослеплен,

Спешил за ним на путь неправый, -

Я был загадкой для себя:

Как можно столь любить тебя

И нарушать твои уставы!

 

Преплыв обширный океан

Чрез многие пучины, мели,

Собрав богатства дальних стран,

Пловец стремится к верной дели,

К своим отеческим брегам,

И взор его нетерпеливый

Уже открыл сей край счастливый;

Он мыслит радостно: «Я там!..»

Вдруг буря в ужас всё приводит -

Корабль скрывается в волнах!

Пловец не гибнет - но в слезах

Он нищим на берег выходит!

 

Вот жребий мой!.. Ах! я мечтал

О тихой пристани, покое;

Но буря и свирепый вал

Сокрыли счастие златое!

Пристанища в сем мире нет,

И нас с последнею волною,

В земле под гробовой доскою,

К себе червь кровоглавый ждет!..

Блажен, кто не был здесь свидетель

Погибели своих друзей,

Или в несчастьях жизни сей

Тобой утешен, Добродетель!..

 

Смотрю на небо: там цветы

В прелестных радугах играют;

Златые, яркие черты

Одна другую пресекают

И вдруг, в пространствах высоты,

Сливаются с ночным мерцаньем...

Не можно ль с северным сияньем

Сравнять сей жизни красоты?..

Оно угасло - но блистает

Еще Полярная звезда,

Так Добродетель никогда

Во мраке нас не оставляет!..

 

Остаток радостей земных,

Дочь милую, кропя слезами,

В восторге нежных чувств моих

К тебе дрожащими руками

Подъемлю и молю: будь ей

И горем здесь и утешеньем,

Без счастья верным наслажденьем!

В последний час судьбы моей

Ее ко груди прижимая,

Да обниму я в ней тебя!

Да гасну, вас равно любя,

И милой милую вручая!

 

1802

 

К лесочку Полины

 

Тебя, лесочек, насадила

Полина собственной рукой.

Кому же посвятила? -

«Богине прелестей». - Итак, себе самой.

 

1797

 

К Лиле

 

Ты плачешь, Лилета?

Ах! плакал и я.

Смеялась ты прежде,

Я ныне смеюсь.

Мы оба друг другу

Не должны ничем.

Есть очередь в свете,

Есть время всему;

Улыбка с слезами

В соседстве живет.

Ты прежде алела,

Как роза весной;

Зефиры пленялись

Твоей красотой.

Я также пленился,

Надежду имев;

Мечтал о блаженстве,

Страдая в душе!..

Болезнь миновалась,

И лета прошли

Любовных мечтаний;

Я Лилу забыл -

И вижу... о небо!

Что сделалось с ней?

Все алые розы

Мороз умертвил.

Где прежде зефиры

Шептали любовь,

Под сению миртов

Таился Эрот

И пальчиком нежным

С усмешкой грозил, -

Там ныне всё пусто!

Твоя красота

Угасла, как свечка;

Вспорхнула любовь

И прочь улетела;

Любовники вслед

За нею исчезли.

Лилета одна,

И хочет от скуки

Меня заманить

В старинные сети!

Я в сказке читал,

Что некогда боги

Влюбились в одну

Прекрасную нимфу:

Юпитер и Марс,

Нептун и Меркурий,

И Бахус и Феб.

Красотке хотелось

Их всех обмануть,

Украсить рогами

Лбы вечных богов.

Так так и случилось:

Один за другим

Все были рогаты.

Но время прошло;

Красавица стала

Не так хороша,

И боги сослали

Ее под луну,

Где нимфа от грусти

Год слезы лила,

А после от грусти

Слюбилась - увы! -

С рогатым сатиром.

Он был небрезглив

И принял в подарок

Обноски богов. -

Ты можешь быть нимфой;

Но я не сатир!

 

1796

 

К Мелодору

 

Когда бледнеет всё в подлунном мрачном мире

И жертвы плавают в дымящейся крови,

Тогда, о Мелодор! на кроткой, нежной лире

Играя, ты поешь о сладостях любви?

Умолкни, милый друг!.. Кто будет наслаждаться

Гармонией твоей? кто ею восхищаться?..

Но нет! играй и пой, любезнейший Орфей!

Поет и в страшный гром на миртах соловей!

 

1795

 

К Милости

 

Что может быть тебя святее,

О Милость, дщерь благих небес?

Что краше в мире, что милее?

Кто может без сердечных слез,

Без радости и восхищенья,

Без сладкого в крови волненья

Взирать на прелести твои?

 

Какая ночь не озарится

От солнечных твоих очей?

Какой мятеж не укротится

Одной улыбкою твоей?

Речешь — и громы онемеют;

Где ступишь, там цветы алеют

И с неба льется благодать.

 

Любовь твои стопы лобзает

И нежной Матерью зовет;

Любовь тебя на трон венчает

И скиптр в десницу подает.

Текут, текут земные роды,

Как с гор высоких быстры воды,

Под сень державы твоея.

 

Блажен, блажен народ, живущий

В пространной области твоей!

Блажен певец, тебя поющий

В жару, в огне души своей!

Доколе Милостию будешь,

Доколе права не забудешь,

С которым человек рожден;

 

Доколе гражданин довольный

Без страха может засыпать

И дети — подданные вольны

По мыслям жизнь располагать,

Везде Природой наслаждаться,

Везде наукой украшаться

И славить прелести твои;

 

Доколе злоба, дщерь Тифона,

Пребудет в мрак удалена

От светло–золотого трона;

Доколе правда не страшна

И чистый сердцем не боится

В своих желаниях открыться

Тебе, владычице души;

 

Доколе всем даешь свободу

И света не темнишь в умах;

Пока доверенность к народу

Видна во всех твоих делах,—

Дотоле будешь свято чтима,

От подданных боготворима

И славима из рода в род.

 

Спокойствие твоей державы

Ничто не может возмутить;

Для чад твоих нет большей славы,

Как верность к Матери хранить.

Там трон вовек не потрясется,

Где он любовию брежется

И где на троне — ты сидишь.

 

Апрель 1792

 

К неверной

 

Увы! несчастлив тот, кому и сердце скажет:

«Всё в мире есть мечта!»,

Кому жестокий рок то опытом докажет.

Тогда увянет жизни цвет;

Тогда несносен свет;

Тогда наш взор унылый

На горестной земле не ищет ничего,

Он ищет лишь... могилы!..

Я слышал страшный глас, глас сердца моего,

И с прелестью души, с надеждою простился;

Надежда умерла, - и так могу ли жить?

 

Когда любви твоей я, милая, лишился,

Могу ли что нибудь, могу ль себя любить?..

Кто в жизни испытал всю сладость нежной страсти

И нравился тебе, тот... жил и долго жил;

Мне должно умереть: так рок определил.

Ах! если б было в нашей власти

Вовеки пламенно любить,

Вовеки в милом сердце жить,

Никто б не захотел расстаться с здешним светом;

Тогда бы человек был зависти предметом

Для жителей небес. - Упреками тебе

Скучать я не хочу: упреки бесполезны;

Насильно никогда не можем быть любезны.

Любви покорно всё, любовь... одной судьбе.

Когда от сердца сердце удалится,

Напрасно звать его: оно не возвратится.

 

Но странник в горестных местах,

В пустыне мертвой, на песках,

Приятности лугов, долин воображает,

Чрез кои некогда он шел:

«Там пели соловьи, там мирт душистый цвел!»

Сей мыслию себя страдалец лишь терзает,

Но все несчастные о счастьи говорят.

Им участь... вспоминать, счастливцу... наслаждаться.

Я также вспомню рай, питая в сердце ад.

 

Ах! было время мне мечтать и заблуждаться:

Я прожил тридцать лет; с цветочка на цветок

С зефирами летал. Киприда свой венок

Мне часто подавала;

Как резвый ветерок, рука моя играла

Со флером на груди прелестнейших цирцей;

Армиды Тассовы, лаисы наших дней

Улыбкою любви меня к себе манили

И сердце юноши быть ветреным учили;

Но я влюблялся, не любя.

Когда ж узнал тебя,

Когда, дрожащими руками

Обняв друг друга, всё забыв,

Двумя горящими сердцами

Союз священный заключив,

Мы небо на земле вкусили

И вечность в миг один вместили, -

Тогда, тогда любовь я в первый раз узнал;

Ее восторгом изнуренный,

Лишился мыслей, чувств и смерти ожидал,

Прелестнейшей, блаженной!..

Но рок хотел меня для горя сохранить;

За счастье должно нам несчастием платить.

 

Какая смертная как ты была любима,

Как ты боготворима?

Какая смертная была

И столь любезна, столь мила?

Любовь в тебе пылала,

И подле сердца моего

Любовь, любовь в твоем так сильно трепетала!

 

С небесной сладостью дыханья твоего

Она лилась мне в грудь. Что слово, то блаженство;

Что взор, то новый дар. Я целый свет забыл,

Природу и друзей: Природы совершенство,

Друзей, себя, творца в тебе одной любил.

Единый час разлуки

Был сердцу моему несносным годом муки;

Прощаяся с тобой,

Прощался я с самим собой...

И с чувством обновленным

К тебе в объятия спешил;

В душевной радости рекою слезы лил;

В блаженстве трепетал... не смертным, богом был!..

 

И прах у ног твоих казался мне священным!

Я землю целовал,

На кою ты ступала;

Как нектар воздух пил, которым ты дышала...

Увы! от счастья здесь никто не умирал,

Когда не умер я!.. Оставить мир холодный,

Который враг чувствительным душам;

Обнявшись перейти в другой, где мы свободны

Жить с тем, что мило нам;

Где царствует любовь без всех предрассуждений,

Без всех несчастных заблуждений;

Где бог улыбкой встретит нас...

Ах! сколько, сколько раз

О том в восторге мы мечтали

И вместе слезы проливали!..

Я был, я был любим тобой!

 

Жестокая!.. увы! могло ли подозренье

Мне душу омрачить? Ужасною виной

Почел бы я тогда малейшее сомненье;

Оплакал бы его. Тебе неверной быть!

Скорее нас творец забудет,

Скорее изверг здесь покоен духом будет,

Чем милая души мне может изменить!

Так думал я... и что ж? на розе уст небесных,

На тайной красоте твоих грудей прелестных

Еще горел, пылал мой страстный поцелуй,

Когда сказала ты другому: торжествуй -

Люблю тебя!.. Еще ты рук не опускала,

Которыми меня, лаская, обнимала,

Другой, другой уж был в объятиях твоих...

Иль в сердце... всё одно! Без тучи гром ужасный

Ударил надо мной. В волненьи чувств моих

Я верить не хотел глазам своим, несчастный!

И думал наяву, что вижу всё во сне;

Сомнение тогда блаженством было мне -

Но ты, жестокая, холодною рукою

Завесу с истины сняла!..

Ни вздохом, ни одной слезою

Последней дани мне в любви не принесла!..

Как можно разлюбить, что нам казалось мило,

Кем мы дышали здесь, кем наше сердце жило?

Однажды чувства истощив,

Где новых взять для новой страсти?

Тобой оставлен я; но, ах! в моей ли власти

Неверную забыть? Однажды полюбив,

Я должен ввек любить; исчезну обожая.

Тебе судьба иная;

Иное сердце у тебя -

Блаженствуй! Самый гроб меня не утешает;

И в вечности я зрю пустыню для себя:

Я буду там один! Душа не умирает;

Душа моя и там всё будет тосковать

И тени милыя искать!

 

1796

 

К ней

 

Тебе ли думать, друг бесценный,

Что есть изменники в любви?

Огонь, тобою воспаленный,

Погаснет ли когда в крови?

Погаснет с жизнию, не прежде!

 

И мне ль непостоянным быть?

Мне ль порхать бабочкой, в надежде

Другую более любить?

Я всех неверных презираю

И с ними наш холодный век.

Как может в жизни человек

Два раза быть влюблен, не знаю:

 

Не станет сердца, милый друг,

И сила в чувствах ослабеет.

Однажды роза в год алеет,

Однажды красится ей луг;

Однажды любим всей душою -

Чтоб счастье райское вкусить

Или глаза навек закрыть

Со вздохом горести, с тоскою!

 

1794

 

К отечеству

 

Цвети, отечество святое,

Сынам любезное, драгое!

Мы все боготворим тебя

И в жертву принести себя

Для пользы твоея готовы.

Ах! смерть ничто, когда оковы

И стыд грозят твоим сынам!

Так древле Кодры умирали,

Так Леониды погибали

В пример героям и друзьям.

Союз родства и узы крови

Не так священны для сердец,

Как свят закон твоей любови.

Оставит милых чад отец,

И сын родителя забудет,

Спеша отечеству служить;

Умрет он, но потомство будет

Героя полубогом чтить.

 

1793

 

К портрету ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Алексеевны

 

Корона на главе, а в сердце добродетель;

Душой пленяет ум, умом душе мила;

В благотворениях ей только бог свидетель;

Хвалима... но пред ней безмолвствует хвала.

 

1819

 

К портрету Ломоносова

 

«В отечестве Зимы, среди ее снегов, -

Сказал парнасский бог, - к бессмертной славе россов

Родись вновь Пиндар, царь певцов!»

Родился... Ломоносов.

 

1797

 

К Прекрасной

 

Где ты, Прекрасная, где обитаешь?

Там ли, где песни поет Филомела,

Кроткая ночи певица,

Сидя на миртовой ветви?

 

Там ли, где с тихим журчаньем стремится

Чистый ручей по зеленому лугу,

Душу мою призывая

К сладкой дремоте покоя?

 

Там ли, где юная, пышная роза,

Утром кропимая, нежно алеет,

Скромно с Зефиром лобзаясь,

Сладостью воздух питая?

 

Там ли, где солнечный луч освещает

Гор неприступных хребет разноцветный,*

Где обитали издревле

Высшие силы и боги?

 

Глас твой божественный часто внимаю;

Часто сквозь облако образ твой вижу,

Руки к нему простираю -

Облако, воздух объемлю!

 

1791

 

К самому себе

 

Прости, надежда!.. и навек!..

Исчезло всё, что сердцу льстило,

Душе моей казалось мило;

Исчезло! Слабый человек!

Что хочешь делать? обливаться

Рекою горьких, тщетных слез?

Стенать во прахе и терзаться?..

Что пользы? Рока и небес

Не тронешь ты своей тоскою

И будешь жалок лишь себе!

Нет, лучше докажи судьбе,

Что можешь быть велик душою,

Спокоен вопреки всему.

Чего робеть? ты сам с собою!

Прибегни к сердцу своему:

Оно твой друг, твоя отрада,

За все несчастия награда -

Еще ты в свете не один!

Еще ты мира гражданин!..

Смотри, как солнце над тобою

Сияет славой, красотою;

Как ясен, чист небесный свод;

Как мирно, тихо всё в Природе!

Зефир струит зерцало вод,

И птички в радостной свободе

Поют: «будь весел, улыбнись!»

Поют тебе согласным хором.

А ты стоишь с унылым взором,

С душою мрачной?.. Ободрись

И вспомни, что бывал ты прежде,

Как мудрым в чувствах подражал,

Сократа сердцем обожал,

С Катоном смерть любил, в надежде

Носить бессмертия венец.

Житейских радостей конец

Да будет для тебя началом

Геройской твердости в душе!

Язвимый лютых бедствий жалом,

Забвенный в темном шалаше

Всем светом, ложными друзьями,

Умей спокойными очами

На мир обманчивый взирать,

Несчастье с счастьем презирать!

 

Я столько лет мечтой пленялся,

Хотел блаженства, восхищался!..

В минуту всё покрылось тьмой,

И я остался лишь с тоской!

Так некий зодчий, созидая

Огромный, велелепный храм

На диво будущим векам,

Гордился духом, помышляя

О славе дела своего;

Но вдруг огромный храм трясется,

Падет... упал... и нет его!..

Что ж бедный зодчий? он клянется

Не строить впредь, беспечно жить...

А я клянуся... не любить!

 

1795

 

К соловью

 

Пой во мраке тихой рощи,

Нежный, кроткий соловей!

Пой при свете лунной нощи!

Глас твой мил душе моей.

Но почто ж рекой катятся

Слезы из моих очей,

Чувства ноют и томятся

От гармонии твоей?

Ах! я вспомнил незабвенных,

В недрах хладныя земли

Хищной смертью заключенных;

Их могилы заросли

Все высокою травою.

Я остался сиротою...

Я остался в горе жить,

Тосковать и слезы лить!..

С кем теперь мне наслаждаться

Нежной песнию твоей?

С кем Природой утешаться?

Все печально без друзей!

С ними дух наш умирает,

Радость жизни отлетает;

Сердцу скучно одному –

Свет пустыня, мрак ему.

 

   Скоро ль песнию своею,

О любезный соловей,

Над могилою моею

Будешь ты пленять людей?

 

1793

 

К Шекспирову подражателю

 

Ты хочешь быть, Глупон, Шекспиров подражатель;

Выводишь для того на сцену мясников,

Башмачников, портных, чудовищ и духов.

Великий Александр, земли завоеватель,

Для современников был также образцом;

Но в чем они ему искусно подражали?

В геройстве ли души? в делах? ах, нет! не в том;

Но шею к левому плечу, как он, склоняли.*

Что делали они, то делаешь и ты:

Уродство видим мы; но где же красоты?

 

* См. Квинта Курция.

 

1797

 

К Эмилии

 

Подруга милая моей судьбы смиренной,

Которою меня бог щедро наградил!

Ты хочешь, чтобы я, спокойством усыпленный

Для света и для муз, талант мой пробудил

И людям о себе напомнил бы стихами.

О чем же мне писать? В душе моей одна,

Одна живая мысль; я разными словами

Могу сказать одно: душа моя полна

Любовию святой, блаженством и тобою, -

Другое кажется мне скучной суетою.

Сказав тебе: люблю! уже я всё сказал.

Любовь и счастие в романах говорливы,

Но в истине своей и в сердце молчаливы.

Когда я счастие себе воображал,

Когда искал его под бурным небом света,

Тогда о прелестях сокрытого предмета

Я часто говорил; играл умом своим

И тени прибирать любил одне к другим,

В отсутствии себя портретом утешая;

Тогда я счастлив был, о счастии мечтая:

Мечта приятна нам, когда она жива.

Но ныне, милый друг, сильнейшие слова

Не могут выразить сердечных наслаждений,

Которые во всем с тобою нахожу.

Блаженство предо мной: я на тебя гляжу!

Считаю радости свои числом мгновений,

Не думая о том, как их изображать.

Любовник может ли любовницу писать?

Картина пишется для взора, а не чувства,

И сердцу угодить, не станет ввек искусства.

Но если б я и мог, любовью вдохновен,

В стихах своих излить всю силу, нежность жара,

Которым твой супруг счастливый упоен,

И кистию живой и чародейством дара

Всё счастие свое, как в зеркале, явить,

Не думай, чтобы тем я мог других пленить.

Ах, нет! сердечный звук столь тих, что он невнятен

В мятежных суетах и в хаосе страстей.

Кто истинно блажен, тот свету неприятен,

Служа сатирою почти на всех людей.

Столь редко счастие! и столь несправедливы

Понятия об нем! Иначе кто, в сребре,

В приманках гордости, в чинах и при дворе,

Искал бы здесь его? Умы самолюбивы:

Я спорить не хочу; но мне позволят быть

Довольным в хижине, любимым - и любить!

Так пастырь с берега взирает на волненья

Нептуновых пучин и видит корабли

Игралищем стихий, желает им спасенья,

Но рад, что он стоит надежно на земли.

Нет, нет, мой милый друг! сердечное блаженство

Желает тишины, а музы любят шум;

Не истина, но блеск в поэте совершенство,

И ложь красивая пленяет светский ум

Скорее, чем язык простой, нелицемерный,

Которым говорят правдивые сердца.

Сказав, что всякий день, с начала до конца,

Мы любим быть одни; что мы друг другу верны

Во всех движениях открытая души;

Сказав, что все для нас минуты хороши,

В которые никто нам не мешает вольно

Друг с другом говорить, друг друга целовать,

Ласкаться взорами, задуматься, молчать;

Сказав, что малого всегда для нас довольно;

Что мы за всё, за всё творца благодарим,

Не просим чуждого, но счастливы своим,

Моля его, чтоб он без всяких прибавлений

Оставил всё, как есть, в самих нас и вокруг, -

Я вкусу знатоков не угожу, мой друг!

Где тут Поэзия? где вымысл украшений?

Я истину скажу; но кто поверит ей?

Когда пылающий любовник (часто мнимый)

Стихами говорит любовнице своей,

Что для него она предмет боготворимый,

Что он единственно к ней страстию живет,

За нежный взор ее короны не возьмет,

И прочее, - тогда ему иной поверит:

Любовник, думают, в любви не лицемерит;

Обманывает он себя, а не других.

Но чтоб супружество для сердца было раем;

Чтоб в мирной тишине приятностей своих

Оно казалося всегда цветущим маем,

Без хлада и грозы; чтоб нежный Гименей

Был страстен, и еще сильнее всех страстей, -

То люди назовут бессовестным обманом.

История любви там кажется романом,

Где всё романами и дышит и живет.

Нет, милая! любовь супругов так священна,

Что быть должна от глаз нечистых сокровенна;

Ей сердце - храм святой, свидетель - бог, не свет;

Ей счастье - друг, не Феб, друг света и притворства:

Она по скромности не любит стихотворства.

 

1802

 

Картина

 

Картина мне мила в Природе,

Когда я с сердцем на свободе

Гуляю по коврам лугов,

Смотрю вдали на мрак лесов,

Лучами солнца оглашённых,

Или на лабиринт ручьев,

Самой Натурой проведенных

В изгибах для красы полей.

Картина мне мила в поэте,

Когда он кистию своей

Цветы наводит на предмете

И пишет словом, как рукой.

Картина мне мила - в картине,

Когда волшебною игрой

Все краски дышат на холстине

И лица говорить хотят;

Я, правда, не знаток, но рад

Всегда Корреджию дивиться

И даже - в полотно влюбиться.

Но я бываю враг картин,

Когда прелестницы желают

Быть только ими для мужчин

И всё другое забывают.

Цветы и краски хороши;

Но ах! в картине нет души!

 

1801

 

Кладбище

 

Один голос

 

Страшно в могиле, хладной и темной!

Ветры здесь воют, гробы трясутся,

   Белые кости стучат.

 

Другой голос

 

Тихо в могиле, мягкой, покойной.

Ветры здесь веют; спяшим прохладно;

   Травки, цветочки растут.

 

Первый

 

Червь кровоглавый точит умерших,

В черепах желтых жабы гнездятся,

   Змии в крапиве шипят.

 

Вторый

 

Крепок сон мертвых, сладостен, кроток;

В гробе нет бури; нежные птички

   Песнь на могиле поют.

 

Первый

 

Там обитают черные враны,

Алчные птицы; хищные звери

   С ревом копают в земле.

 

Вторый

 

Маленький кролик в травке зеленой

С милой подружкой там отдыхает;

   Голубь на веточке спит.

 

Первый

 

Сырость со мглою, густо мешаясь,

Плавают тамо в воздухе душном:

   Древо без листьев стоит.

 

Вторый

 

Тамо струится в воздухе светлом

Пар благовонный синих фиалок,

   Белых ясминов, лилей.

 

Первый

 

Странник боится мертвой юдоли;

Ужас и трепет чувствуя в сердце,

   Мимо кладбища спешит.

 

Вторый

 

Странник усталый видит обитель

Вечного мира — посох бросая,

   Там остается навек.

 

1792

 

Клятва и преступление

 

Хотел я не любить: что ж делаю? люблю!

Любя терзаюся, крушу себя, гублю...

Но пользы нет в слезах; слезами я не смою

Того, что злой судьбе железною рукою

Угодно было начертать:

«Кокеткам торговать сердцами,

Мужьям ходить с рогами,

А Плаксе (то есть мне) бранить любовь словами,

Но сердцем обожать - ввек, ввек!»

Увы! слаб бедный человек!

 

1796

 

Кто ж милых не терял? Оставь холодный свет...

 

Кто ж милых не терял? Оставь холодный свет

И горесть разделяй с унылыми древами,

С кристаллом томных вод и с нежными цветами;

Чувствительный во всем себе друзей найдет.

Там урну хладную с любовью осеняют

Тополь высокий, бледный тис,

И ты, друг мертвых, кипарис!

Печальные сердца твою приятность знают,

Любовник нежный мирты рвет,

Для славы гордый лавр растет;

Но ты милее тем, которые стенают

Над прахом счастья и друзей!

 

1790

 

Куплеты

 

Как приятны те места,

Где Натуры красота

В простоте своей сияет,

Где любовь изображает

Имя милое твое!

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

Прежде именем богинь

Украшался мрак пустынь;

Имя матери святее,

Имя Дарьино милее

Всех Гомеровых имян.

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

Здесь любезнейшую мать

Будут дети угощать

В час вечерния прохлады;

Здесь любовь и дружба рады

С нею время проводить.

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

1799

 

Куплеты из одной сельской комедии

 

Хор земледельцев

 

Как не петь нам? Мы счастливы.

Славим барина отца.

Наши речи некрасивы,

Но чувствительны сердца.

Горожане нас умнее:

Их искусство - говорить.

Что ж умеем мы? Сильнее

Благодетелей любить.

 

Сельский любовник

 

Здесь сердца людей согласны

С их нельстивым языком,

Наши милые прекрасны

Не раскрашенным лицом,

А природными чертами;

Обмануть нас не хотят

Ни глазами, ни словами,

Лишь по чувству говорят.

 

Девушка

 

Как нам, девушкам, ни больно

Тайну сердца объявить,

Слово вылетит невольно:

Скажешь - поздно воротить!

Притворяться ввек не можно:

Все мы созданы любить;

Лишь держаться слова должно;

Стыдно, стыдно изменить.

 

Сельская любовница

 

Я с любовию играла

И с любовию росла;

С нею горе я узнала,

С нею счастие нашла;

И надеюсь без искусства

Сердце друга сохранить;

Верность, жар и нежность чувства

Мне помогут милой быть.

 

 

Городской житель

 

Если в городе имеют

Больше средств пленять мужчин,

Лучше здесь любить умеют.

Там любовь есть цвет один,

Здесь любовь есть цвет с плодами.

Время нравиться пройдет,

И кокетка с сединами

Есть завялый пустоцвет.

 

Горожанка

 

Тот живет благополучно,

Кто умеет жить в другом.

О себе лишь думать - скучно;

Счастье в двух, а не в одном.

Кто же бабочкой летает

С василька на василек,

Тот любви еще не знает;

Кто любил, тот любит ввек.

 

Горожанин

 

Если б было в нашей власти

Вечно бабочкой летать,

Не дивился бы я страсти

С тем любить, чтоб разлюблять.

Время крылья подсекает,

И придется сиднем быть.

Поздно ветреный узнает,

Каково на ветер жить!

 

Госпожа

 

Можно в самом шуме света

С тихим сердцем век прожить,

Святость брачного обета

И невинность сохранить.

Добродетель утешает,

Страсть к раскаянью ведет.

Пусть любовник нас пленяет -

Счастье лишь супруг дает.

 

Горожанка

 

Ах! во мраке заблужденья

Счастье - ложная мечта.

Нет для сердца наслажденья,

Если совесть нечиста.

Что жена без доброй славы?

Мужу, детям вечный стыд.

Как ни худы в свете нравы,

Всякий добродетель чтит.

 

Староста

 

Женихам, невестам должно

В песне правду объявить.

Ввек прельщаться невозможно:

Что же можно нам? любить.

С другом жить, не с красотою;

Будешь молод не всегда.

Кто же мил душе душою,

В том морщина не беда.

 

Бурмистр

 

Будем жить, друзья, с женами,

Как живали в старину.

Худо нам быть их рабами;

Воля портит лишь жену.

Дома им не посидится;

Всё бы, всё бы по гостям.

Это, право, не годится;

Приберите их к рукам.

 

Вахмистр

 

Наш бурмистр несет пустое;

Не указ нам старина.

Воля - дело золотое,

А закон - любовь одна.

Русский создан прославляться,

Государю верным быть,

Пули, смерти не бояться

И красавицам служить.

 

Горожанка

 

Может быть, не без причины,

Если правду говорить,

Вы браните нас, мужчины;

Но одни хотите ль жить?

Вам даны Природой силы,

Нам - искусство вас ловить;

Мы друг другу, право, милы -

Будем спорить и любить!

 

Июнь 1800

 

Лавиния

 

Любезная душой, Лавиния младая,

Имела перед сим приятелей, друзей,

И счастье в день ее рожденья улыбалось.

Но вдруг лишась всего во цвете юных лет,

Лишась подпоры всей - кроме подпоры неба,

Невинности своей, - она и мать ея,

Беднейшая вдова и в старости больная,

Под кровом шалаша спокойно жизнь вели

В излучинах лесов, среди большой долины,

Уединенной тьмой густых, ветвистых древ,

Но более стыдом и скромностью укрыты.

Оставя свет, они хотели избежать

Презрения людей, и ветреных и гордых,

Которые в бедах невинность не щадят.

Они питались там почти единым даром

Простого Естества, подобно птицам тем,

Которые свои приятнейшие песни

В забаву пели им; - довольны были всем,

Не думая о том, чем завтра им питаться.

Сколь роза на заре бывает ни свежа,

Когда листы ее окроплены росою,

Лавиния была свежее розы сей.

Как лилия, как снег, лежащий на Кавказе,

Была она чиста. В очах ее всегда

Достоинства души кротчайшие сияли -

Все влажные лучи ее прекрасных глаз,

Потупленных всегда, в цветы рекой лилися.

Когда же мать ее рассказывала ей,

Чем некогда судьба коварная им льстила,

Она, внимая ей, задумчива была,

И слезы у нее в глазах светло блистали,

Как росная звезда сияет ввечеру.

Приятность Естества, размеренная стройно,

Блистала в ней везде, во всех ее частях,

Скрываемых от глаз одеждою простою,

Которая была превыше всех убранств.

Любезности чужда вся помощь украшений,

И без прикрас она прекраснее всегда.

Не мысля о красе, была она красою,

Сокрытою в лесах дремучих и больших.

Как в недрах пустоты седого Апеннина,

Под тению бугров, рассеянных кругом,

Восходит юный мирт, неведомый всем людям,

И сладкую воню во всю пустыню льет, -

Лавиния цвела сим образом во мраке,

Не зримая никем. Но некогда пошла

Понужде хлеб сбирать на поле к Палемону, -

С улыбкой на устах, с терпением в душе.

 

Все жители села гордились Палемоном.

Он был богат и добр и вел простую жизнь

Счастливейших веков, в аркадских нежных песнях

Воспетых издавна, - жизнь сих невинных дней,

Когда неведом был еще обычай зверской,

И тот по моде жил, кто жил по Естеству.

Гуляя по полям и мысль свою вперяя

В осенни красоты, он вдруг увидел там

Лавинию в трудах, которая не знала

Всей силы своея, и, застыдясь, тотчас

Укрылась от него. Он прелести увидел,

Но только третью часть сокрытых от него

Смирением ее. Почувствовал он в сердце

Невинную любовь, не зная сам того.

Ему был страшен свет, которого насмешку

Едва ли философ решится презирать.

Избрать в супруги ту, которая сбирает

Понужде хлеб в полях! - Он так вздыхал в себе:

«Как жалко, что она, быв так нежна, прекрасна,

Быв в чувствах столь жива, являя доброту,

Столь редкую в других, - готовится в объятья

Кого нибудь из сих суровых поселян!

Она сходна лицом с фамилией Акаста...

Приводит мне на мысль виновника всех благ

Моих счастливых дней, лежащего во прахе.

Его земля и дом - цветущая семья -

Всё вдруг разорено. Я слышал, что сокрылась

Жена и дочь его в дремучие леса,

Чтоб им не видеть сцен своей счастливой жизни,

Которые могли б умножить их печаль,

Унизить гордость их; но тщетен был мой поиск.

О, если б это дочь была его!..

Мечта!»

Когда же, расспросив ее о всем подробно,

Узнал, что друг его, сей щедрый друг Акаст,

Был точно ей отец, - как выразить все страсти,

Которые в душе его восстали вдруг

И трепетный восторг всем нервам сообщили?

Вдруг искра, быв пред сим скрываема в душе,

Свободно, смело там во пламя превратилась.

Осматривав ее с огнем любви, он вдруг

Слезами залился... Любовь, и благодарность,

И жалость извлекли сии потоки слез.

Смещаясь, - устрашась внезапности сих знаков, -

Прекраснее еще была она в тот час.

Так страстный Палемон, и купно справедливый,

Излил души своей священнейший восторг:

«Ты друга моего любезнейшая отрасль?

Та, кою тщетно я, покоя не имев,

Везде, везде искал?.. О небо! та, конечно.

В сей кротости твоей Акастов образ зрю -

И каждый взор его - черты его все живы -

Но всем нежнее ты. Краснейшая весны!

О ты, единый цвет, оставшийся от корня,

Который воспитал всё счастие мое!

Скажи мне, где, в какой пустыне ты питалась

Лучом любви небес, столь щедрых для тебя,

С такою красотой расцветши, распустившись,

Хотя суровый ветр, дождь бурный нищеты

На нежность лет твоих всей силой устремлялись?

Позволь же мне теперь тебя пересадить

На лучший слой земли, где луч весенний солнца

И тихий дождь лиют щедрейшие дары!

Будь сада моего отличной красотою!

Пристойно ли тебе, рожденной от того,

Кто житницы свои, наполненные хлебом,

Отверстые для всех, считал еще ничем,

Кто был отцом сих сел, - сбирать изверг на нивах,

Доставшихся мне в дар от милости его?

Ах! выбрось же сию постыдную безделку

Из рук, не для снопов созданных Красотой!

Поля и господин твоими ныне будут,

Любезная моя, когда захочешь ты

Умножить те дары, которыми осыпал

Меня твой щедрый дом, дав мне драгую власть

Устроить часть твою, тебя счастливой сделать».

Тут юноша умолк; но взор его являл

Святый триумф души, вкушавшей благодарность,

Любовь и сладкий мир, божественно взнесясь

Превыше всех утех души обыкновенной.

Ответа он не ждал. Быв тронута его

Сердечной красотой, в прелестном беспорядке,

Румянцем нежным щек, она сказала: да!

Потом тотчас пошла к родительнице с вестью,

Грустившей о судьбе Лавинии своей,

Считавшей всякий миг. Услыша, изумяся,

Не смела верить ей; и радость вдруг влилась

В увядшие ее сосуды хладной крови -

Слабевшей жизни луч со блеском осветил

Ее вечерний час. Она была в восторге

Не менее самой счастливейшей четы,

Которая цвела в блаженстве нежном долго,

Воспитывая чад любезных, милых всем -

Подобно ей самой - и бывших красотою

Всей тамошней страны.

 

1789

 

Лилея

 

Я вижу там лилею.

Ах! как она бела,

Прекрасна и мила!

Душа моя пленилась ею.

Хочу ее сорвать,

Держать в руках и целовать;

Хочу - но рок меня с лилеей разлучает:

Ах! бездна между нас зияет!..

Тоска терзает грудь мою;

Стою печально, слезы лью.

 

Взираю издали на нежную лилею -

Она сотворена быть, кажется, моею,

И тихий ветерок

Ко мне склоняет стебелек

Ее зеленый, изумрудный;

Ко мне же обращен и беленький цветок,

Головка снежная, ко мне... но рок

(Жестокий, безрассудный!)

Сказал: «Она не для тебя!

Увянет не с твоей слезою;

Другой сорвет ее холодною рукою;

А ты... смотри, терзай себя!»

 

О Лиза! я с тобою

Душой делиться сотворен,

Но бездной разлучен!

 

1795

 

Луизе

 

Луиза! Прийми дар искренней любви.

Твой ум, твоя душа питается прекрасным:

Ты ангел горестных, мать сирым и несчастным;

Живешь для счастия других!.. И так живи!

 

Не каждый ль день и час ты в жизни сей добрее,

Прекраснее душой и дружеству милее,

Достойнее святой, божественной любви,

Достойнее небес?.. И так живи, живи!

 

Здесь всё мечта и сон; но будет пробужденье!

Тебя узнал я здесь в прелестном сновиденье,

Узнаю наяву!.. Есть вечность для любви,

Бессмертие добра, есть бог... И так живи!

 

1820

 

Любезной в день ее рождения

 

В сей день тебя любовь на свет произвела,

Красою света быть, владеть людей сердцами;

Осыпала тебя приятностей цветами;

Сказала: будь мила!..

«Будь счастлива!» сказать богиня не могла.

 

1793

 

Любовник Флоры не играет...

 

Любовник Флоры не играет,

Не резвится у нас в лугах;

Борей шумит, древа качает -

А мы сидим в своих домах.

 

18 мая 1788

 

Любовь и дружба

 

Любовь тогда лишь нам полезна,

Как с милой дружбою сходна;

А дружба лишь тогда любезна,

Когда с любовию равна.

 

1797

 

Любовь ко врагам

 

«Взгляните на меня: я в двадцать лет старик;

Весь высох как скелет, едва таскаю ноги;

Смотрю в очки, ношу парик;

Был Крезом год назад, теперь я Ир убогий».

- «Какой же адский дух с тобою так сшутил?»

- «Красавицы: увы! я страстно их любил!»

- «За что ж, когда они тебе врагами были?»

- «Нас учат, чтобы мы врагов своих любили!»

 

1796

 

Меланхолия

 

Подражание Делилю

 

Страсть нежных, кротких душ, судьбою угнетенных,

Несчастных счастие и сладость огорченных!

О Меланхолия! ты им милее всех

Искусственных забав и ветреных утех.

Сравнится ль что–нибудь с твоею красотою,

С твоей улыбкою и с тихою слезою?

Ты первый скорби врач, ты первый сердца друг:

Тебе оно свои печали поверяет;

Но, утешаясь, их еще не забывает.

Когда, освободясь от ига тяжких мук,

Несчастный отдохнет в душе своей унылой,

С любовию ему ты руку подаешь

И лучше радости, для горестных немилой,

Ласкаешься к нему и в грудь отраду льешь

С печальной кротостью и с видом умиленья.

О Меланхолия! нежнейший перелив

От скорби и тоски к утехам наслажденья!

Веселья нет еще, и нет уже мученья;

Отчаянье прошло... Но слезы осушив,

Ты радостно на свет взглянуть еще не смеешь

И матери своей, печали, вид имеешь.

Бежишь, скрываешься от блеска и людей,

И сумерки тебе милее ясных дней.

Безмолвие любя, ты слушаешь унылый

Шум листьев, горных вод, шум ветров и морей.

Тебе приятен лес, тебе пустыни милы;

В уединении ты более с собой.

Природа мрачная твой нежный взор пленяет:

Она как будто бы печалится с тобой.

Когда светило дня на небе угасает,

В задумчивости ты взираешь на него.

Не шумныя весны любезная веселость,

Не лета пышного роскошный блеск и зрелость

Для грусти твоея приятнее всего,

Но осень бледная, когда, изнемогая

И томною рукой венок свой обрывая,

Она кончины ждет. Пусть веселится свет

И счастье грубое в рассеянии новом

Старается найти: тебе в нем нужды нет;

Ты счастлива мечтой, одною мыслью – словом!

Там музыка гремит, в огнях пылает дом;

Блистают красотой, алмазами, умом:

Там пиршество... но ты не видишь, не внимаешь

И голову свою на руку опускаешь;

Веселие твое – задумавшись, молчать

И на прошедшее взор нежный обращать.

 

1800

 

Миг

 

Какое слово мне дано!..

Оно важнее всех; оно

Есть всё!.. Конечно, власть и слава,

Печаль, веселье и забава...

Увы! и счастие сердец,

И чувство сладкого покоя,

И самая любовь, о Хлоя!

Ее начало и конец -

Не есть ли миг единый в свете?

Теперь я, например сказать,

Сижу покойно в кабинете,

Хочу к тебе стихи писать;

Но если ты в сей миг явишься,

В меня влюбленной притворишься,

То в миг - спокойствие прощай!

Стихи в камин!.. у ног прекрасной

Лежу, горю любовью страстной!

Лишь только шутку продолжай,

Я в миг смелее, Хлоя, буду,

Учтивость, может быть, забуду,

И в миг... откроется обман!

Тогда, как хладный истукан,

Душою в миг оледенею;

От страсти пылкой исцелюсь,

И в миг - с тобою засмеюсь.

 

Так вы любезностью своею

Нас в миг пленяете всегда,

Не думая пленяться нами!

Но в миг же, Хлоя, иногда

В сетях бываете и сами;

Кто был смешон, в миг станет мил;

Но миг - и след любви простыл!

 

В один же миг - ах! мысль ужасна! -

Дерзнет нескромность утверждать,

Что ты была, была прекрасна;

Но в миг - велю ей замолчать!

 

1801

 

Мишеньке

 

Итак, ты хочешь песни,

Любезный, милый отрок?

Не всем пою я песни,

И редко, очень редко

За арфу принимаюсь.

В моих весенних летах

Я пел забавы детства,

Невинность и беспечность.

Потом, в зрелейших летах,

Я пел блаженство дружбы,

С любезным Агатоном

В восторге обнимаясь.

Я пел хвалу Никандру,

Когда он беззащитным

Был верною защитой

И добрыми делами

Ни мало не хвалился.

Я пел хвалу Наукам,

Которые нам в душу

Свет правды проливают;

Которые нам служат

В час горестный отрадой.

Где снежные громады

Луч солнца погашают;

Где мрачный, острый Шрекгорн*

Гром, бури отражает

И страшные лавины**

В долины низвергает, -

Там в ужасе я славил

Величие Натуры.

В странах, где Эльба, Рейн

И Сона быстро мчатся

Между брегов цветущих,

Я пел Природы щедрость,

Приятность, миловидность.

Теперь, любезный отрок,

Тебе пою я песню.

 

В долинах мирных, тихих,

За снежными горами,

Живет мудрец великой,***

Который научает,

Как можно в наших лицах

Всю душу ясно видеть.

Недолго я учился,

Однако ж знаю нечто,

Чему мудрец сей учит.

В тот день, как ты родился,

Природа улыбалась;

Твоя душа любезна,

Подобно сей улыбке

Прекрасныя Природы.

Цвети, любезный отрок!

Любя добро всем сердцем,

Ты будешь счастлив в жизни;

Она подобна будет

Приятнейшей улыбке

Прекрасныя Природы.

 

* Одна из высочайших гор в Швейцарии.

* * Так называются в Швейцарии кучи снега, катящиеся с гop.

* * * Лафатер, известный в ученом свете по своим физиономическим сочинениям.

 

11 июня 1790

Лондон

 

Многие барды, лиру настроив...

 

«Многие барды, лиру настроив,

Смело играют, поют;

Звуки их лиры, гласы их песней

Мчатся по рощам, шумят.

 

Многие барды, тоны возвысив,

Страшные битвы поют;

В звуках их песней слышны удары,

Стон пораженных и смерть.

 

Многие барды, тоны унизив,

Сельскую радость поют -

Нравы невинных, кротких пастушек,

Вздохи, утехи любви.

 

Многие барды в шумном восторге

Нам воспевают вино,

Всех призывая им утоляти

Скуку, заботы, печаль.

 

Все ли их песни трогают сердце,

Душу приводят в восторг?

Все ли Омиры, Геснеры, Клейсты?

Где Анакреон другой?

 

Мало осталось бардов великих!» -

Так воспевая, вздохнул;

Слезы из сердца тихо катятся;

Лира упала из рук.

 

Быстро зефиры с Невского брега,

Быстро несутся ко мне -

Веют - вливают сладкие песни,

Нежные песни в мой слух...

 

Я восхищаюсь! - В радости сердца

Громко взываю, пою:

«Древние барды дух свой влияли

В нового барда Невы!»

 

17 ноября 1788

 

Молитва о дожде

 

Мать любезная, Природа!

От лазоревого свода

Дождь шумящий ниспошли

Оросить лице земли!

 

Всё томится, унывает;

Зелень в поле увядает;

Сохнет травка и цветок -

Нежный ландыш, василек

Пылью серою покрыты,

Не питает их роса...

Дети матерью забыты!

 

Солнце жжет, палит леса.

Птички в рощах замолчали;

Ищут только холодка.

Ручейки журчать престали;

Истощилася река.

Агнец пищи не находит:

Черен холм и черен дол.

Конь в степи печально бродит;

Тощ и слаб ревущий вол.

 

Ах! такой ли ждал награды

Земледелец за труды?

Гибнут все его плоды!..

В горькой части без отрады

Он терзается тоской;

За себя, за чад страдает

И блестящею слезой

Хлеб иссохший орошает.

Дети плачут вместе с ним;

Игры все немилы им!

 

Мать любезная, Природа!

От лазоревого свода

Дождь шумящий ниспошли

Оросить лице земли!

 

Ах! доселе ты внимала

Крику слабого птенца

И в печалях утешала

Наши томные сердца, -

Неужель теперь забудешь

В нужде, в скорби чад своих?

Неужель теперь не будешь

Нежной матерью для них? -

Нет, тобою оживятся

Наши мертвые поля;

Вновь украсится земля,

Песни в рощи возвратятся,

Благодарный фимиам

Воскурится к небесам!

 

1793

 

На разлуку с Петровым

 

Настал разлуки горький час!..

Прости, мой друг! В последний раз

Тебя я к сердцу прижимаю;

Хочу сказать: не плачь! - и слезы проливаю!

Но так назначено судьбой -

Прости, - и ангел мира

В дыхании зефира

Да веет за тобой!

 

Уже я вижу пред собой

Весь путь, на коем знатность, слава

Тебя с дарами ждут. Души твоей и нрава

Ничто не пременит; ты будешь вечно ты -

Я в том, мой друг, уверен.

Не ослепят тебя блестящие мечты;

Рассудку, совести всегда пребудешь верен

И, видя вкруг себя пороки, подлость, лесть,

Которых цель есть суетная честь,

Со вздохом вспомнишь то приятнейшее время,

Когда со мной живал под кровом тишины;

Когда нам жизнь была не тягостное бремя,

Но радостный восторг; когда, удалены

От шума, от забот, с весельем мы встречали

Аврору на лугах и в знойные часы

В прохладных гротах отдыхали;

Когда вечерние красы

И песни соловья вливали в дух наш сладость...

Ах! часто мрак темнил над нами синий свод;

Но мы, вкушая радость,

Внимали шуму горных вод

И сон с тобою забывали!

Нередко огнь блистал, гремел над нами гром;

Но мы сердечно ликовали

И улыбались пред отцом,

Который простирал к нам с неба длань благую;

В восторге пели мы гимн славы, песнь святую,

На крыльях молнии к нему летел наш дух!..

Ты вспомнишь всё сие, и слезы покатятся

По бледному лицу. Ах милый, нежный друг!

Сии блаженны дни вовек не возвратятся! -

Невольный тяжкий вздох колеблет грудь мою...

Грядет весна в наш мир, и холмы зеленеют,

И утренний певец* гласит нам песнь свою -

Увы! тебя здесь нет!.. цветы везде пестреют,

Но сердце у меня в печали не цветет...

Прости! благий отец и гений твой с тобою;

Кто в мире и любви умеет жить с собою,

Тот радость и любовь во всех странах найдет.

 

Прости! твой друг умрет тебя достойным,

Послушным истине, в душе своей покойным,

Не скажут ввек об нем, чтоб он чинов искал,

Чтоб знатным подлецам когда нибудь ласкал.

Пред богом только он колена преклоняет;

Страшится - одного себя;

Достоинства одни сердечно уважает

И любит всей душой тебя.

 

* Жаворонок.

 

1791

 

На смерть девицы

 

Вчера здесь роза расцветала,

Собою красила весь луг;

Но ныне роза в зной увяла -

Краса ее исчезла вдруг.

 

Куда, Элиза, ты сокрылась

Толь скоро от друзей твоих?

Вчера ты с нами веселилась,

Быв в цвете майских дней своих.

 

Но вдруг, Элиза, увядаешь -

Болезни зной пожег твой цвет,

Глаза со вздохом закрываешь...

Я слезы лью - Элизы нет!

 

Любив здесь в жизни добродетель,

Ты ею красила себя;

Теперь наш бог и благодетель

Осыплет благами тебя.

 

Друзья умершей! не печальтесь;

Она в объятиях отца.

Отрите слезы, утешайтесь!

Ее блаженство без конца.

 

1789

 

На смерть князя Г. А. Хованского

 

Друзья! Хованского не стало!

Увы! нам в гробе всем лежать;

На всех грозится смерти жало:

Лишь тронет, должно умирать!

 

Иной сидел в златой короне,

Как бог величием сиял, -

Взгляни... венец лежит на троне,

Но венценосец прахом стал.

 

Гроза земли, людей губитель,

Как Зевс яряся в бурной мгле,

Взывал: «Я мира победитель!»

Но пуля в лоб - герой в земле.

 

Нарцисс гордился красотою

И жизнь любовью украшал;

Но вдруг скелет махнул косою...

Прости любовь! Нарцисс увял.

 

Другой сидел над сундуками,

От вора золото стерег;

Но, ах! за крепкими замками

Себя от смерти не сберег!

 

Она и в пору и не в пору

Велит нам дом переменять;

Младенцев, старцев без разбору

Спешит за гроб переселять.

 

Блажен, кто, жизнь свою кончая,

Еще надеждою живет

И, мир покойно оставляя,

Без страха в темный путь идет!

 

Друзья! так умер наш приятель.

Он верил, что есть бог сердец;

Он верил, что миров создатель

И здесь, и там для нас отец.

 

Чего же под его покровом

Бояться добрым в смертный час?

И там, и там, в жилище новом,

Найдутся радости для нас. -

 

Ничем Хованский не был славен;

Он был... лишь доброй человек,

В беседах дружеских забавен

И прожил без злодеев век.

 

Писал стихи, но не пасквили;

Писал, но зависти не знал;

Его немногие хвалили,

Он всех охотно прославлял.

 

Богатства Крезов не имея,

Он добрым сердцем был богат;

Чем мог, делился не жалея;

Отдать последнее был рад.

 

Друзья! пойдем с душой унылой

Ему печальный долг воздать:

Поплакать над его могилой.

Нам также будет умирать!

 

1 декабря 1796

 

На торжественное коронование его императорского величества Александра I

 

Il en est des grands Souverains

comme des Dieux. Combles de leurs

bienfaits, nous n’avons pas pour eux

des recompenses, mais nous avons

des hymnes.

Thomas*

 

* В великих государях есть нечто от богов; исполненные их благодеяниями,

мы отвечаем им не воздаяниями, а гимнами. Томa.

 

Россия! торжествуй со славой!

Се юный царь, краса людей,

Приял венец и скиптр с державой,

Чтоб быть примером для царей!

Восстань, ликуй, народ великий!

Блистай, веселие сердец!

Любовью отдан сей венец.

Гремите, радостные лики:

«Монарх и подданный его

В душе желают одного!»

 

Сколь трудно править самовластно

И небу лишь отчет давать!

Но сколь велико и прекрасно

Делами богу подражать!

Его веленьям нет препоны;

Но он, творя, благотворит.

Он может всё, но свято чтит

Его ж премудрости законы -

И Феб в сиянии своем

Течет всегда одним путем.

 

Монарх России, полусвета!

Ты сам себе в добре закон.

Другой, в твои младые лета

Воссев на велелепный трон,

Хотел бы роскоши цветами

Свой путь блестящий устилать

И дни забавами считать,

Но ты священными трудами

Как будто платишь нам за власть;

В тебе одна ко благу страсть.

 

Короны блеском ослепленный,

Другой в подвластных зрит - рабов;

Но ты, душою просвещенный,

Не терпишь стука их оков;

Тебе одна любовь прелестна,

Но можно ли рабу любить?

Ему ли благодарным быть?

Любовь со страхом не совместна;

Душа свободная одна

Для чувств ее сотворена.

 

Сколь необузданность ужасна,

Столь ты, свобода, нам мила

И с пользою царей согласна;

Ты вечно славой их была.

Свобода там, где есть уставы,

Где добрый не боясь живет;

Там рабство, где законов нет,

Где гибнет правый и неправый!

Свобода мудрая свята,

Но равенство одна мечта.

 

Приятна зрению картина

Различною игрой цветов;

Для глаз печальна та равнина,

Где нет ни рощей, ни холмов.

Сей дуб, Природой вознесенный,

Для низких древ не есть ли щит?

Пусть буря грозная свистит:

Мирт слабый, дубом осененный,

Растет покойно и цветет, -

Так в обществе народ живет.

 

Монарх! Ты ясными чертами

Права гражданства разделил,

И зрелой мудрости плодами

Утешил нас - и удивил.

Ты кратким временем правленья

Умел сердца навек пленить.

Уже спокойно можем жить

По воле рока, провиденья, -

Невинных радостей искать

И счастье в мире избирать!

 

Покой - стихия человека,

И ты успел нам дать его!

Ах! многие цари, полвека

Владев, не сделали того.

Ты дни дарами блага числишь,

Как древле мудрый Антонин;

Довольны все - но ты один

Пред образом Петровым мыслишь:

«Монарх, не совершив всего,

Еще не сделал ничего!»*

 

О радость! о восторг!.. читаю

Я таинство души твоей

И славу россов созерцаю

Во глубине грядущих дней!..

«Россия, мира половина,

От врат зимы, Камчатских льдов,

До красных Невских берегов,

До стран Колхиды и Эвксина,

Во всей обширности своей

Сияет... счастием людей!

 

Моря покрыты кораблями;

Флаг россов веет на кормах;

Сын Майн** нашими руками

Сбирает дань во всех странах.

Везде прелестные картины

Избытка, сельской красоты,

Невинной, милой простоты:

Цветут с улыбкою долины,

Блистают класами поля -

Эдемом кажется земля!

 

* Слова Петра Великого.

* * Бог торговли.

 

Искусство украшает грады;

Везде с богатством виден вкус.

Везде Афины - вертограды

Для Феба и любезных муз;

Везде их блеск, очарованье,

Под кровом мирной тишины;

Врата темниц отворены,

В судах глубокое молчанье,

И воин, опершись на щит,

Главу склонив, покойно спит».

 

У нас Астрея! восклицаю,

Или воскрес Сатурнов век!..

Ответу Клии* я внимаю:

«У вас на троне - человек!

Премудрый Александр, рожденный

В венце отечеству служить,

В сердцах и летописях жить!

Во дни его благословенны

Умом Россия возросла,

В добре и нравах процвела.

 

* Муза истории.

 

Он знал, что царское правленье

Есть царство света, а не тьмы;

Имел о нравах попеченье,

Сиял, как солнце, на умы;

Радел о благе воспитанья:

В начале зло искоренял;

Учил и редко прибегал

К секире грозной наказанья;

Он знал обязанность царей -

Быть провидением людей!

 

Страна, окованная хладом,

Где чувство, жизнь усыплены,

Является прекрасным садом

От взора теплыя весны.

Так всё, и самая Природа

В той счастливой стране цветет,

В которой на престол взойдет

Избранный муж, отец народа...

Воззри: сей велелепный храм

Воздвигнут в память всем векам -

 

Се храм бессмертия и славы!

Там вместе с истиной святой

Потомству я пишу уставы!

Тиранам страшен свиток мой,

Монархам добрым он любезен;

Хвалю, кляну - и глас веков

Есть звук моих священных слов.

Мой суд народам был полезен:

Никто его не избежал;

Он часто совесть воскрешал.

 

Там - там сияют Антонины;

Там должен Александр сиять

Между Петра, Екатерины

И титло Мудрого приять

В залог бессмертия и славы!»

Да будет!.. О монарх сердец!

Россия, царств земных венец,

(Колосс почтенный, величавый!)

Да будет под твоим жезлом

Добра и счастия венцом!

 

И будет! - Медленно Природа

Готовит злато и сребро

Во глубине земного свода.

Увы! зло легче, чем добро!

История тому свидетель;

Но ты отечества отец,

Для подданных вторый творец,

С тобою бог и добродетель:

Трудись!.. давай уставы нам

И будешь Первый по делам!

 

Монарх! в последний раз пред троном

Дерзнул я с лирою предстать;

Мне сердце было Аполлоном:

Люблю хвалить, но не ласкать;

Хвалил, глас общий повторяя.

Другие славные Певцы

От муз приимут в дар венцы,

Тебя без лести прославляя.

Я в храм Истории* иду,

И там... дела твои найду.

 

1801

 

Надгробная надпись Боннету

 

Он был велик душой своей

И миру жизнию полезен;

Любил Природу и людей, -

Природе, людям был любезен;

Гремящим гласом прославлял

Величие творца вселенной

И бедных смертных утешал

Надеждой вечности блаженной.

Леман!** в зерцале вод твоих

Затмился зрак его священный;

Но ум, но дух его нетленный

Живет в творениях своих.

 

1793

 

Надгробные надписи

 

1

Вселенныя любовь иль страх,

Цари! что вы по смерти?.. прах!

 

2

Великий человек достоин монумента,

Великий государь достоин алтарей.

 

 

3

ЭПИТАФИЯ ТЮРЕНА

 

Честь Франции Тюрен

С царями погребен.

Сим Лудовик его и в гробе награждает,

Желая свету доказать,

Что он единым почитает

На троне быть или трон славно защищать.

 

1790

 

Надежда

 

Il est doux quelquefois

de rever le bonheur.*

 

* Приятно иногда о счастии мечтать (франц.). - Ред.

 

Среди песков, степей ужасных,

Где солнце пламенем горит,

Что душу странников несчастных

Отрадой сладкою живит?

Надежда - что труды не вечны;

Что степь, пески не бесконечны;

Что странник в хижине своей,

В прохладе нежного Зефира,

В объятиях любви и мира,

Жить будет с милою семьей.

 

Надежда! ты моя богиня!

Надежда, луч души моей!

Мне жизнь - печаль, мне свет - пустыня:

Дышу отрадою твоей!

Хотя томлюся и страдаю,

Но ты во мне... не умираю!

За тучей вижу я зарю,

И сердце бьется в ожиданьи -

Живу в любезнейшем желаньи:

Вдали возможность счастья зрю!

 

Еще мы можем, ангел милый,

Друг друга радостно любить!

В душе моей, теперь унылой,

Твой образ может с счастьем жить!

Когда? когда? - увы! не знаю;

Но, веря чувству, ожидаю,

Что нам готовится венец;

Что мы навек соединимся

И в жизни раем насладимся:

Умрем в слиянии сердец.

 

Ручей два древа разделяет,

Но ветви их сплетясь растут;

Судьба два сердца разлучает,

Но вместе чувства их живут.

Препятствий страшных миллионы,

Тиранство рока и законы

Не могут страсти прохладить:

Она всего, всего сильнее;

Всего, мой милый друг, святее -

Сам бог велит нам так любить!

 

Он влил мне в грудь небесный пламень

Любви, всесильныя любви.

Могу ль сказать: «Будь, сердце, камень, -

Угасни огнь в моей крови?»

Могу ль сказать прости надежде?

Мы видим - любим, друг мой, прежде

Чем знаем, должно ли любить;

Полюбим, и в себе не властны;

Умолкнет разум беспристрастный -

Лишь сердце будет говорить.

 

Когда ж, о милый друг! нам должно

В сем мире только слезы лить,

В другом, в другом еще возможно

Несчастным счастливыми быть!

Клянуся... Небо будь свидетель!..

Любить святую добродетель,

Чтоб рай в том мире заслужить,

Где всё прошедшее забудем,

Где только милых помнить будем;

А рай мой... там с тобою жить!

 

1796

 

Надписи на статую Купидона

 

1

 

НА ГОЛОВУ

 

Где трудится голова,

Там труда для сердца мало;

Там любви и не бывало;

Там любовь - одни слова.

 

2

 

НА ГЛАЗНУЮ ПОВЯЗКУ

 

Любовь слепа для света

И, кроме своего

Бесценного предмета,

Не видит ничего.

 

3

 

НА СЕРДЦЕ

 

Любовь - анатомист: где сердце у тебя,

Узнаешь, полюбя.

 

4

 

НА ПАЛЕЦ, КОТОРЫМ КУПИДОН ГРОЗИТ

 

Награда скромности готова:

Будь счастлив - но ни слова!

 

5

 

НА РУКУ

 

Не верь любовнику, когда его рука

Дерзка.

 

6

 

НА КРЫЛО

 

Амур летает для того,

Чтоб милую найти для сердца своего.

Нашедши, крылья оставляет -

Уже ему в них нужды нет, -

Летать позабывает

И с милою живет.

 

7

 

НА СТРЕЛУ, КОТОРУЮ АМУР БЕРЕТ В РУКУ

 

Страшитесь: прострелю!

Но вы от раны не умрете;

Лишь томно взглянете, вздохнете

И скажете: люблю!

 

8

 

НА НОГУ

 

Когда любовь без ног? Как надобно идти

От друга милого, сказав ему: прости!

 

9

 

НА СПИНУ

 

Стою всегда лицом к красавцам молодым,

Спиною к старикам седым.

 

1798

 

Надпись к снежному памятнику

 

Мы сделаем царю и другу своему

Лишь снежный монумент; милее он ему,

Чем мрамор драгоценный,

Из дальних стран за счет убогих привезенный.

 

1790

 

Напрасно говорят, что случай есть слепец...

 

Напрасно говорят, что случай есть слепец:

Сию минуту он вручил тебе венец,

Тебе, рожденной быть царицею сердец.

Сей выбор доказал, что случай не слепец.

 

1796

 

Невидимый хор

 

Погибает!.. Погибает!..

Бездна Сафу поглощает!

Лира Сафина в волнах -

Нет души в ее струнах!

Жертва страсти, не порока!

Жертва бедственного рока!

Дар небесный, сладкий глас,

От судьбы тебя не спас!

 

1793

 

Невольник в тягостных цепях...

 

Невольник в тягостных цепях

О воле милой помышляет,

Старик о юных, красных днях;

Томимый жаждой вспоминает

О светлых, ясных ручейках.

А я чем сердце занимаю?

О счастливой любви мечтаю!

 

1794

 

Непостоянство

 

Пусть счастье коловратно -

Нельзя не знать того;

Но мы еще стократно

Превратнее его.

 

Всё нового желаем,

От старого бежим

И счастье презираем,

Когда знакомы с ним.

 

Любя во всем измену,

Позволим же любить

И счастью перемену,

Чтоб нам, неверным, мстить!

 

1795

 

Нескромное эхо

 

Мне часто эхо изменяет:

Твержу: Милены не люблю!

Но эхо в роще отвечает:

Люблю!

 

1797

 

Нет, полно, полно! впредь не буду...

 

Нет, полно, полно! впредь не буду

Себя пустой надеждой льстить

И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

 

Любил я резвую Плениру,

Любил веселую Темиру,

Любил и сердцем и душой.

Они шутили, улыбались,

Моею страстью забавлялись;

А я - я слезы лил рекой!

 

Нет, полно, полно! впредь не буду

Себя пустой надеждой льстить

И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

 

Мне горы золота сулили;

«Надейся!» - взором говорили.

Пришло к развязке наконец...

И что ж? мне двери указали!

«Учись знать шутку, друг!» - сказали.

Они смеются!.. я глупец!

 

Нет, полно, полно! впредь не буду

Себя пустой надеждой льстить

И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

 

Тот ввек несчастлив будет с вами,

Кто любит прямо, не словами.

Вам мило головы кружить,;

Играть невинными сердцами,

Дарить нас рабством и цепями

И только для тщеславья жить.

 

Нет, полно, полно! впредь не буду

Себя пустой надеждой льстить

И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

 

Ах! лучше по лесам скитаться,

С лапландцами в снегу валяться

И плавать в лодке по морям,

Чем быть плаксивым Селадоном,

Твердить увы печальным тоном

И ввек служить потехой вам!

 

Нет, полно, полно! впредь не буду

Себя пустой надеждой льстить

И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

 

1795

 

Но что же скажем мы о времени прошедшем?...

 

Но что же скажем мы о времени прошедшем?

Какими радостьми, мой друг, питались в нем?

Мы жили, жили мы - и более не скажем,

И более сказать не можем ничего.

Уже наш шар земной едва не четверть века

Свершает круглый путь, вкруг солнца обходя,

Как я пришел в сей мир, иль, попросту, родился;

Но всё, мой друг, мне всё казалось время сном -

Бывали страшны сны, бывали и приятны;

Но значат ли что сны? Не суть ли только дым?

 

1787

 

Ода на случай присяги московских жителей Павлу Первому

 

Что слышу? Громы восклицаний,

Сердечных, радостных взываний!..

Что вижу? Весь народ спешит

Во храм, украшенный цветами;

Спешит с подъятыми руками -

Вступает... новый гром гремит,

И слезы счастия лиются!..

Се россы добрые клянутся,

Теснясь к святому олтарю,

В любви и верности царю.

 

Итак, на троне Павел Первый?

Венец российския Минервы

Давно назначен был ему...

Я в храм со всеми поспешаю,

Подъемлю руку, восклицаю:

«Хвала творцу, хвала тому,

Кто правит вышними судьбами!

Клянуся сердцем и устами,

Усердьем пламенным горя,

Любить российского царя!»

 

Мы все друг друга обнимаем,

Россию с Павлом поздравляем.

Друзья! Он будет наш отец;

Он добр и любит россов нежно!

То царство мирно, безмятежно,

В котором царь есть царь сердец;

От неба он венцом украшен

И только злым бывает страшен;

Для злых во мраке туч гремит,

Благим как бог благотворит.

 

Неправда, лесть! навек сокройся!

Святая искренность, не бойся

К царю приближиться теперь!

Он хочет счастья миллионов,

Полезных обществу законов;

К нему отверста мудрым дверь.

Кто Павлу истину покажет,

О тайном зле монарху скажет,

Подаст ему благой совет,

Того он другом назовет.

 

В руках его весы Фемиды:

От сильных не страшусь обиды,

Не буду винен без вины.

На лица Павел не взирает

И в сердце оком проницает,

Ему все дети, все равны.

На троне правда с ним явилась,

С законом совесть примирилась:

Она в России судия;

Уставом будет глас ея.

 

А вы, подруги бога Феба,

Святые музы, дщери неба,

Без коих сердцу свет немил!

Ликуйте! Павел ваш любитель,

Наук, художеств покровитель!

Он в вас отраду находил,

От вас быть мудрым научался,

Когда еще от нас скрывался;

В спокойной, мирной тишине

Вы, музы, были с ним одне!

 

Ликуйте! Павел вас прославит,

В закон учение поставит.

Он любит подданных своих,

Которых разум просвещенный

Ценит заботу, труд священный

Монархов мудрых и благих.

Любовь невежд кому завидна?

Хвала их ложь; она постыдна.

Где разум, свет наук любим,

Там добрый царь боготворим.

 

Кто, чувством сердца вдохновенный,

Усердьем к трону восхищенный,

Гремит народу: «Царь отец!»

Гремит, и в сердце проницает,

Гремит, и слезы извлекает?

Питомец нежный муз - певец.

Кто память добрых сохраняет,

С потомством дальним заключает

Монархов дружеский союз?

Историк: он питомец муз.

 

Ты знаешь, о монарх любезный!

Сколь их дары душе полезны

И чем обязан смертный им:

Под сенью мирныя оливы

Мы будем мудростью счастливы

И храмы музам посвятим,

В которых образ твой поставим;

Тебя на лирах мы прославим,

В концах вселенной возвестим -

И мир захочет быть твоим.

 

Но если злобный враг явится,

Росс с Павлом, с богом ополчится,

И враг к ногам твоим падет!

Давно дружна победа с нами;

Давно великими делами

Подобных россу в мире нет, -

Что ж, будет, Павел, он с тобою?

Сразится и с самой судьбою,

Чтоб всё на свете победить,

И... мир всеобщий заключить.

 

Уже отеческой рукою

Щедроты льет на нас рекою.

Едва возшел на светлый трон,

И дверь в темницах отворилась;

Свобода с милостью явилась:

«На троне Павел; ты прощен», -

Рекла, и узы разрешились;

Отцы в семейство возвратились,

Детей, друзей своих обнять

И бога в Павле прославлять...

 

От стада пастырь удаленный,

От плуга пахарь отвлеченный,

Чтоб вечно воинами быть,

Расстались с родиной своею,

С печальной, милою семьею

И шли неволею служить;

Но ты на трон - они свободны...

Внимай, о Павел! глас народный:

Хвала твоя во всех устах,

Любовь к тебе во всех сердцах.

 

В тебе ж, любезная Мария,

С восторгом нежным зрит Россия

Мать бедных, сирых и вдовиц.

Собрав гонимых злой судьбою,

Ведешь их к трону за собою -

И слезы сих печальных лиц

Уже в последний раз струятся;

Они щедротой осушатся

Отца народа своего,

Монарха, друга твоего.

 

Вельможа сей пример увидит,

Наружный блеск возненавидит,

Захочет благостью сиять,

Достойным быть царя, царицы,

Отцом для сирого, вдовицы,

Богатство с бедным разделять;

Но скоро бедных и несчастных

В странах, тебе, монарх! подвластных,

Нигде не узрим пред собой.

Тогда настанет век златой;

 

Тогда с дражайшими сынами

Гряди российскими странами

От невских красных берегов

До Кети, Оби отдаленной;

Гряди - и взор твой восхищенный

Найдет среди сибирских льдов

Луга, покрытые цветами,

Поля с обильными плодами,

Сердца, довольные судьбой,

Отцом всевышним и тобой.

 

В прозрачном тихих вод кристалле,

Как в чистом, явственном зерцале,

Увидит счастие людей,

На злачном бреге их живущих,

Царя России зреть текущих,

Творца их мирных, райских дней;

И как бы реки ни шумели,

И как бы громы ни гремели,

Они возвысят голос свой:

«О Павел! Ты наш бог земной!

 

Мы царствуем, монарх, с тобою;

Трудимся только для покою;

Не знаем нужды, ни обид.

Умы наукой просветились,

И нравы грубые смягчились.

Судья лишь правый суд творит;

Везде начальник уважаем;

Тобой он мудро избираем.

Для нас течет Астреин век;

Что росс, то добрый человек.

 

Петр Первый был всему начало;

Но с Павлом Первым воссияло

В России счастие людей.

Вовек, вовек неразделимы,

Вовеки будут свято чтимы

Сии два имени царей!

Их церковь вместе величает,

Россия вместе прославляет;

Но ты еще дороже нам:

Петр был велик, ты мил сердцам».

 

Рекут - в восторге онемеют;

Слезами речь запечатлеют;

Ты с ними прослезишься сам,

Восторгом россов восхищенный,

Блаженством подданных блаженный.

Какой пример твоим сынам!

Их руки дружески сплетутся;

Они, обнявшись, поклянутся

Идти стезею дел твоих -

И бог услышит клятву их.

 

Монарх! не льстец, душою хладный,

К чинам, к корысти только жадный,

Тебе сию хвалу поет,

Но росс, царя усердно чтущий,

С Природой, с музами живущий,

Любитель блага, не сует.

Надежда нас не обольщает:

Кто столь премудро начинает,

Достигнет мудрого конца -

Началом ты пленил сердца.

 

Увидя свет Авроры ясной,

Мы ждем, что будет день прекрасный,

И Феб в сиянии златом,

В венце блестящем, в славе мирной,

Свершит на небе путь эфирный;

На самом западе своем

Еще осветит мир лучами,

Сольется яркими струями

С вечерней, тихою зарей

И алый блеск оставит в ней.

 

Ноябрь 1796

 

Опытная Соломонова мудрость

 

Во цвете пылких, юных лет

Я нежной страстью услаждался;

Но ах! увял прелестный цвет,

Которым взор мой восхищался!

Осталась в сердце пустота,

И я сказал: «Любовь — мечта!»

 

Любил я пышность в летах зрелых,

Богатством, роскошью блистал;

Но вместо счастья, дней веселых,

Заботы, скуку обретал;

Простился в старости с мечтою

И назвал пышность суетою.

 

Искал я к истине пути,

Хотел узнать всему причину,—

Но нам ли таинств ключ найти,

Измерить мудрости пучину?

Все наши знания — мечта,

Вся наша мудрость — суета!

 

К чему нам служит власть, когда, ее имея,

Не властны мы себя счастливыми творить;

И сердца своего покоить не умея,

Возможем ли другим спокойствие дарить?

 

В чертогах кедровых, среди садов прекрасных,

В объятиях сирен, ко мне любовью страстных,

Томился и скучал я жизнию своей;

Нет счастья для души, когда оно не в ней.

 

Уныние мое казалось непонятно

Наперсникам, рабам: я вкус свой притупил,

Излишней негою все чувства изнурил —

Не нужное для нас бывает ли приятно?

 

Старался я узнать людей;

Узнал — и в горести своей

Оплакал жребий их ужасный.

Сердца их злобны — и несчастны;

Они враги врагам своим,

Враги друзьям, себе самим.

 

Там бедный проливает слезы,

В суде невинный осужден,

Глупец уважен и почтен;

Злодей находит в жизни розы,

Для добрых терние растет,

Темницей кажется им свет.

 

Смотри: неверная смеется —

Любовник горестью сражен:

Она другому отдается,

Который ею восхищен;

Но скоро клятву он забудет,

И скоро... сам обманут будет.

 

Ехидны зависти везде, везде шипят;

Достоинство, талант и труд без награжденья.

Творите ли добро — вам люди зло творят.

От каменных сердец не ждите сожаленья.

 

Злословие свой яд на имя мудрых льет;

Не судит ни об ком рассудок беспристрастный,

Лишь страсти говорят.— Кто в роскоши живет,

Не знает и того, что в свете есть несчастный.

 

Но он несчастлив сам, не зная отчего;

Желает получить, имеет и скучает;

Желает нового — и только что желает.

Он враг наследнику, наследник враг его.

 

По грозной влаге Океана

Мы все плывем на корабле

Во мраке бури и тумана;

Плывем, спешим пристать к земле —

Но ветр ярится с новой силой,

И море... служит нам могилой.

 

Умы людей ослеплены.

Что предков наших обольщало,

Тем самым мы обольщены;

Ученье их для нас пропало,

И наше также пропадет —

Потомков та же участь ждет.

 

Ничто не ново под луною:

Что есть, то было, будет ввек.

И прежде кровь лилась рекою,

И прежде плакал человек,

И прежде был он жертвой рока,

Надежды, слабости, порока.

 

И царь и раб его, безумец и мудрец,

Невинная душа, преступник, изверг злобы,

Исчезнут все как тень — и всем один конец:

На всех грозится смерть, для всех отверсты гробы.

 

Для тигра, агницы сей луг равно цветет,

Равно питает их. Несчастных притеснитель

Покоится в земле, как бедных утешитель;

На хладном гробе их единый мох растет.

 

Гордися славою, великими делами

И памятники строй: что пользы? ты забыт,

Как скоро нет тебя, народом и друзьями;

Могилы твоея никто не посетит.

 

Как жизнь для смертного мятежна!

И мы еще желаем жить!

Как власть и слава ненадежна!

И мы хотим мечтам служить,

Любить, чего любить не должно,

Искать, чего найти не можно!

 

Несчастный, слабый человек!

Ты жизнь проводишь в огорченьи

И кончишь дни свои в мученьи.

Ах! лучше не родиться ввек,

Чем в жизни каждый миг терзаться

И смерти каждый миг бояться!

 

Ничтожество! ты благо нам;

Ты лучше капли наслаждений

И моря страшных огорчений;

Ты друг чувствительным сердцам,

Всегда надеждой обольщенным,

Всегда тоскою изнуренным!

 

Что нас за гробом ждет, не знает и мудрец.

Могила, тление всему ли есть конец?

Угаснет ли душа с разрушенным покровом,

На небо ль воспарив, жить будет в теле новом?

 

Сей тайны из людей никто не разрешил.

И червя произвел творец непостижимый;

Животные и мы его рукой хранимы;

Им так же, как и нам, он чувство сообщил.

 

Подобно нам, они родятся, умирают.

Где будет их душа? где будет и твоя,

О бренный человек? В них чувства исчезают,

Исчезнут и во мне, увы! что ж буду я?

 

Но кто из смертных рассуждает?

Скупец богатство собирает,

Как будто ввек ему здесь жить;

Пловцы сражаются с волнами,—

Зачем? чтоб Тирскими коврами

Глаза роскошного прельстить.

 

Пред мощным слабость трепетала;

Он гром держал в своих руках:

Чело скрывая в облаках,

Гремел, разил — земля пылала —

Но меркнет свет в его очах,

И бог земный... падет во прах.

 

Как розы юные прелестны!

И как прелестна красота!

Но что же есть она? мечта,

Темнеет цвет ее небесный,

Минута — и прекрасной нет!

Вздохнув, любовник прочь идет.

 

Так всё проходит здесь — и скоро глас приятный

Умолкнет навсегда для слуха моего;

Свирели, звуки арф ему не будут внятны;

Застынет в жилах кровь от хлада своего.

 

Исчезнут для меня все прелести земные;

Ливанское вино престанет вкусу льстить;

Преклонится от лет слабеющая выя,

И томною ногой я должен в гроб ступить.

 

Подруги нежные, которых ласки были

Блаженством дней моих! простите навсегда!

Уже судьбы меня с любовью разлучили;

Весна не расцветет для старца никогда.

 

А ты, о юноша прелестный!

Спеши цветы весною рвать

И время жизни, дар небесный,

Умей в забавах провождать;

Забава есть твоя стихия;

Улыбка красит дни младые.

 

За чашей светлого вина

Беседуй с умными мужами;

Когда же тихая луна

Явится на небе с звездами,

Спеши к возлюбленной своей —

Забудь... на время мудрость с ней.

 

Люби!.. но будь во всем умерен;

Пол нежный часто нам неверен;

Любя, умей и разлюбить.

Привычки, склонности и страсти

У мудрых должны быть во власти:

Не мудрым цепи их носить.

 

Нам всё употреблять для счастия возможно,

Во зло употреблять не должно ничего;

Спокойно разбирай, что истинно, что ложно:

Спокойствие души зависит от сего.

 

Сам бог тебе велит приятным наслаждаться,

Но помнить своего великого творца:

Он нежный вам отец, о нежные сердца!

Как сладостно ему во всем повиноваться!

 

Как сладостно пред ним и плакать и вздыхать!

Он любит в горести несчастных утешать,

И солнечным лучом их слезы осушает,

Прохладным ветерком их сердце освежает.

 

Не будь ни в чем излишне строг;

Щади безумцев горделивых,

Щади невежд самолюбивых;

Без гнева обличай порок:

Добро всегда собой прекрасно,

А зло и гнусно и ужасно.

 

Прощая слабости другим,

Ты будешь слабыми любим,

Любовь же есть святой учитель.

И кто не падал никогда?

Мудрец, народов просветитель,

Бывал ли мудр и тверд всегда?

 

В каких странах благословенных

Сияет вечно солнца луч

И где не видим бурных туч,

Огнями молний воспаленных?

Ах! самый лучший из людей

Бывал игралищем страстей.

 

Не только для благих, будь добр и для коварных,

Подобно как творец на всех дары лиет.

Прекрасно другом быть сердец неблагодарных!

Награды никогда великий муж не ждет.

 

Награда для него есть совесть, дух покойный.

(Безумие и злость всегда враги уму:

Внимания его их стрелы недостойны;

Он ими не язвим: премудрость щит ему.)

 

Сияют перед ним бессмертия светилы;

Божественный огонь блестит в его очах.

Ему не страшен вид отверстыя могилы:

Он телом на земле, но сердцем в небесах.

 

1796

 

Освобождение Европы и слава Александра I

 

Quae homines arant, navigant, aedificant, virtuti omnia parent.*

Саллустий

* Все, что создают люди, когда пашут, плавают, строят, служит добродетели.

 

Конец победам! Богу слава!

Низверглась адская держава:

Сражен, сражен Наполеон!

Народы и цари! ликуйте:

Воскрес порядок и Закон.

Свободу мира торжествуйте!

Есть правды бог: тирана нет!

Преходит тьма, но вечен свет.

 

Сокрылось нощи привиденье.

Се утро, жизни пробужденье!

Се глас Природы и творца:

«Уставов я не пременяю:

Не будут камнями сердца,

Безумства в ум не обращаю.

Злодей торжествовал, где он?

Исчез, как безобразный сон!»

 

О радость! В духе умиленный

И делом бога восхищенный,

Паду, лью слезы и молюсь!..

Отец!.. пусть бури мир волнуют!

Над ними ты: не устрашусь!

И бури благость знаменуют,

Добро, любовь и стройный чин.

О! Ты велик, велик един!

 

Умолкло горести роптанье.

Минувших зол воспоминанье

Уже есть благо для сердец. -

Из рук отчаянной Свободы

Прияв властительский венец

С обетом умирить народы

И воцарить с собой Закон,

Сын хитрой лжи, Наполеон,

 

Призрак величия, героя,

Под лаврами дух низкий кроя,

Воссел на трон - людей карать

И землю претворять в могилу,

Слезами, кровью утучнять,

В закон одну поставить силу,

Не славой, клятвою побед

Наполнить устрашенный свет.

 

И бысть! Упали царства, троны.

Его ужасны легионы

Как огнь и бурный дух текли

Под громом смерти, разрушенья,

Сквозь дым пылающей земли;

А он с улыбкой наслажденья,

Сидя на груде мертвых тел,

Страдание и гибель зрел.

 

Ничто Аттилы, Чингисханы,

Ничто Батыи, Тамерланы

Пред ним в свирепости своей.

Они в степях образовались,

Среди рыкающих зверей,

И в веки варварства являлись, -

Сей лютый тигр, не человек,

Явился в просвещенный век.

 

Уже гордились мы Наукой,

Ума плодом, добра порукой

И славились искусством жить;

Уже мы знали, что владетель

Отцом людей обязан быть,

Любить не власть, но добродетель;

И что победами славна

Лишь справедливая война.

 

Сей изверг, миру в казнь рожденный,

Мечтою славы ослепленный,

Чтоб быть бессмертным, убивал!

Хотел всемирныя державы,

Лишь небо богу уступал;*

Топтал святейшие уставы;

Не скиптром правил, а мечом,

И был - державным палачом!

В чертогах, в хижинах стенали;

В венцах главы рабов сияли:

Престолы сделались стыдом.

Темнели разум, просвещенье:

Долг, совесть, честь казались сном.

Слабела вера в провиденье:

«Где мститель? где любовь отца?»

Грубели чувства и сердца.

 

* На одной медали Наполеонова времени изображено всевидящее око с надписью:

«Тебе небо, мне земля».

 

Среди гробов, опустошенья,

Безмолвия, оцепененья -

С кровавым, дерзостным челом

Насилие торжествовало

И, веселяся общим злом,

Себя хвалами величало,

Вещая: «Властвует судьба!

Она мне служит как раба!»

 

Еще в Европе отдаленной

Один народ благословенный

Главы под иго не склонял,

Хранил в душе простые нравы,

В войнах издревле побеждал,

Давал иным странам уставы,

Но сам жил только по своим,

Царя любил, царем любим;

 

Не славился богатством знаний,

Ни хитростию мудрований,

Умел наказывать врагов,

Являясь в дружестве правдивым;

Стоял за Русь, за прах отцов,

И был без гордости счастливым;

Свободы ложной не искал,

Но всё имел, чего желал.

 

Уже тиран свирепым оком,

Влекомый к казни тайным роком,

Измерил путь в сию страну

И поднял для нее оковы:

Изрек погибель и войну.

Уже рабы его готовы

Последнюю из жертв заклать -

И началась святая рать.

 

Для нас святая!.. Боже мститель!

Се ты, злодейства истребитель!

Се ты на бурных облаках,

В ударах молнии палящей!

Ты в сердце россов и в устах,

В руке за веру, правду мстящей!

Кто бога воинств победит?

У нас и меч его и щит!

 

Тирану служат миллионы;

Героев росских легионы

Идут алмазною стеной;

А старцы, жены простирают

Десницу к вышнему с мольбой,

Слезами благость умиляют.

Везде курится фимиам:

Россия есть обширный храм.

 

Лежат храбрейшие рядами;

Поля усеяны костями;

Всё пламенем истреблено.

Не грады, только честь спасаем!..

О славное Бородино!

Тебя потомству оставляем

На память, что России сын

Стоит против двоих один!*

 

А ты, державная столица,

Градов славянских мать царица,

Создание семи веков,

Где пышность, нега обитали,

Цвели богатства, плод трудов;

Где храмы лепотой сияли

И где покоился в гробах

Царей, святых нетленный прах!

 

Москва! прощаемся с тобою,

И нашей собственной рукою

Тебя мы в пепел обратим!**

Пылай: се пламя очищенья!

Мы землю с небом примирим.

Ты жертва общего спасенья!

В твоих развалинах найдет

Враг мира гроб своих побед.

 

Свершилось!.. Дымом омраченный,

Пустыней, пеплом окруженный,

Узрел он гибель пред собой.

Бежит!.. но бог с седым Героем***

Шлет казнь из тучи громовой:

Здесь воины блестящим строем,

Там ужасы зимы и глад

Его встречают и мертвят.

 

* Уверяют, что французов было 180000, а наших 90000, кроме московского ополчения,

не бывшего в деле.

* * Очевидцы рассказывают, что Каретный и Москотильный ряды зажжены рукою

самих лавошников, также и многие домы хозяйскою.

* * * Князем Кутузовым Смоленским.

 

Как в безднах темной адской сени

Толпятся осужденных тени

Под свистом лютых эвменид,

Так сонмы сих непобедимых,

Едва имея жизни вид,

В страданиях неизъяснимых

Скитаются среди лесов;

Им пища - лед, им снег - покров.

 

В огонь ввергаются от хлада;

Себя терзают в муках глада:

Полмертвый мертвого грызет.

Стадами птицы плотоядны

Летят за ними с криком вслед;

За ними звери кровожадны,

Разинув челюсти, бегут

И члены падающих рвут.

 

О жертвы хищного злодейства!

Вы были радостью семейства;

Имели ближних и друзей, -

Почто вы гибели искали

В дали полуночных степей?

Мы вашей крови не жадали;

Но кто оковы нам несет,

Умрем - или он сам падет!

 

Где ваши легионы страха?

Лежат безмолвно в недрах праха;

Осталась память их одна,

И ветры пепел развевают.

Се ваши громы, знамена:

Младенцы ими здесь играют. -

Свободны мы, но в рабстве мир:

Еще тиранов цел кумир.

 

Еще Европа в изумленье;

Но скоро общее волненье

Вселяет мужество в сердца.

Гласят: «И мы хотим свободы

И нашим бедствиям конца!»

Подвиглись троны и народы;

Друг с друга в гневе цепи рвут

И с яростью на брань текут.

 

О диво! Зрелище святое! -

Кто в шумном, благолепном строе,

Венчанный лаврами побед,

С лицом умильным и смиренным

Народы к торжеству ведет

И перстом, к небу обращенным,

Им кажет бога вышних сил,

С кем он уже врагов сразил? -

 

России царь благочестивый,

Герой в душе миролюбивый!

Он долго брани не хотел;

Спасал от бурь свою державу:

Отец чад подданных жалел

И ненавидел крови славу;

Когда ж меч правды обнажил,

Рек: с нами бог! и победил.

 

Вотще злодей окровавленный,

Как вепрь до сердца уязвленный,

Остаток собирает жертв

Коварства, лютого обмана:

У них мечи, но дух их мертв:

Идут сражаться за тирана!

И с кем? с любовью к олтарям,

К свободе, к истинным царям!

 

Ничто все хитрости искусства

Против восторга, правды чувства.

Толпы героев и вождей

Война народная рождает,

И первый из земных царей

Собою им пример являет.

(Россия! не страшись: над ним

Господь благий с щитом своим!)

 

Днем в поле, нощию не дремлет:

Советам прозорливых внемлет,

Все думы Александр решит;

Предвидит замыслы лукавых;

Союз от зависти хранит;

Стыдя виновных, хвалит правых

И слабым мужество дает.

Он силен: в нем коварства нет!

 

Стократно в битвах одоленный,

Иссохших лавров обнаженный,

Ознаменованный стыдом,

Тиран перун угасший мещет -

И се последний грянул гром,

И новый Вавилон трепещет!

Колосс Наполеон падет

К ногам царей: свободен свет!

 

Земли подвиглось основанье!

Гремит народов восклицанье:

Он пал! Он пал! Кипят сердца;

К надеждам счастья оживают.

Как дети одного отца,

Все, все друг друга обнимают...

Он пал! в восторге целый свет!

Народы братья! злобы нет!

 

В сем общем, радостном волненье,

Царей, героев прославленье,

Чье имя первое в устах?

Кому гремят вселенной лики:

Без лести, в искренних хвалах

Дают название Великий?

Отечество мое! ликуй

И с Александром торжествуй!

 

Отверзлися врата эфира,

И духи выспреннего мира

Парили над главой твоей,

Помазанник, сосуд избранный

Ко избавлению людей,

Монарх, Россиею венчанный,

Но данный богом всем странам,

Языкам, будущим векам;

 

Когда врагам, уже смиренным,

Твоею славой удивленным,

Вещал ты в благости: мир вам!

Когда с любовью восхищенной,

Дотоле чуждой их сердцам,

Они в сей час благословенный,

Внимая ангельскую речь,

Лобзали твой победный меч;

 

Когда, их чувством умиленный,

Оливой, пальмой осененный,

Среди народа и вождей,

На месте, обагренном кровью

Невиннейшего из царей,

Ты с чистой верою, любовью,

Молясь, колена преклонил

И бога гнева укротил;*

 

* Читатели помнят о сем умилительном священнодействии на месте, где варвары

убили Лудовика XVI.

 

Когда, злодеями гонимый,

Но втайне добрыми любимый,

Святого Лудовика сын,

Несчастием сопровожденный

От цвета жизни до седин,

На трон тобою возведенный,

Тебя с слезами обнимал

И сыном неба называл!

 

Вещайте, летописи Славы!

Каких веков, какой державы

Монарх столь блага совершил?

Ищу... Закройтесь: нет примера!

К величию подвигнут был

Он вами, Добродетель, Вера!

На бога твердо уповал

И выше всех героев стал.

 

России слава, царств спасенье,

Наук, торговли оживленье,

Союз властей - покой, досуг,

Уму и сердцу вожделенный, -

О! сколько, сколько счастья вдруг!

Как мир, грозою потрясенный,

В разрыве смертоносных туч

С любовью видит солнца луч,

 

Так все мы тишину встречаем,

Приветствуем душой, ласкаем

Изгнанницу столь многих лет!

Забудем зло, но рассуждая.

Нас опыт к Мудрости ведет:

Из глубины веков блистая,

Как ясная умов заря,

Сия другиня олтаря

 

К нам ныне руку простирает -

Страстям велит молчать - вещает:

«Цари, народы! благо вам,

Десницей вышнего спасенным!

Но клятва будущим войнам,

Безумцам, славой обольщенным!

Велик отец и друг людей,

Не гений зла, не муж кровей.

 

Кто следом Галлии тирана,

Путем насилия, обмана,

Для ада радостных побед,

Еще к бессмертью устремится?

Стократ он прежде смерть найдет,

Чем с ним победами сравнится, -

И сей Наполеон в пыли;

Живет теперь в позор земли,

Несчастный пьет стыда отраву!

Цари! всемирную державу

Оставьте богу одному!

Залог, вам небом порученный,

Вы должны возвратить ему

Не кровью слабых обагренный

Для умноженья областей,

Но с мирным счастием людей.

 

Не для войны живет властитель:

Он мира, целости хранитель.

Пусть каждый собственность блюдет

И чуждого да не коснется!

Тогда спокоен будет свет.

У диких кровь рекою льется:

Там воин - первый человек;

Но век ума гражданский век.

 

Судить, давать, блюсти Законы,

С мечом в руке - для обороны

От чуждых и своих врагов -

Есть дело вышней царской власти.

Не будет праздных вам часов,

Пока, увы! пылают страсти.

Любите знаний тихий свет:

От них - Наполеона нет!*

 

* Если бы Наполеон злодействовал не в просвещенные, а в варварские времена,

то он мог бы умереть в величии.

 

Народы! власти покоряйтесь;

Свободой ложной не прельщайтесь:

Она призрак, страстей обман.

Вы зрели галлов заблужденье:

И своевольство и тиран

Отметили им за возмущенье

Против законного царя,

Уставов древних, олтаря.

 

Питайте в сердце добродетель,

Тогда не будет ваш владетель

Святых законов попирать.

Ко злому только зло влечется:

Благим и царь есть благодать.

Господь небес о всех печется,

И червь его рукой храним.

Над вами царь, а бог над ним.

 

В правленьях новое опасно,

А безначалие ужасно.

Как трудно общество создать!

Оно устроилось веками,

Гораздо легче разрушать

Безумцу с дерзкими руками.

Не вымышляйте новых бед:

В сем мире совершенства нет!

 

Цари да будут справедливы,

Народы верностью счастливы!

Не искушайте никогда

Всевышнего в долготерпенье:

Спасает бог - но не всегда».

Рекла - и мир в благоговенье;

Умолкла - но ее совет

Есть глас ума в деяньях лет.

 

Исчезните, примеры злые!

Теките счастья дни златые

Для всех народов и царей!

А ты, наш царь благословенный,

Спеши, спеши к стране своей,

Победой, славой утружденный!

Везде ты искренно хвалим,

А здесь и славим и любим.

 

Тебя как солнце ждем душею!

Ах! благодарностью своею

Достойны мы твоими быть!

Гряди с геройскими полками,

Которых память будет жить

Вовек с чудесными делами!

Российских древних царств глава,

Седая в доблести Москва

 

С себя прах смерти отрясает;

Развалины свои венчает

Цветами юныя весны.

Не бойся мрачных лиц, стенаний:

Печали все погребены.

Услышишь громы восклицаний:

«Для счастья нашего живи!»

Узришь один восторг любви.

 

1814

 

Осень

 

Веют осенние ветры

   В мрачной дубраве;

С шумом на землю валятся

   Желтые листья.

 

Поле и сад опустели;

   Сетуют холмы;

Пение в рощах умолкло –

   Скрылися птички.

 

Поздние гуси станицей

   К югу стремятся,

Плавным полетом несяся

   В горних пределах.

 

Вьются седые туманы

   В тихой долине;

С дымом в деревне мешаясь,

   К небу восходят.

 

Странник, стоящий на холме,

   Взором унылым

Смотрит на бледную осень,

   Томно вздыхая.

 

Странник печальный, утешься!

   Вянет природа

Только на малое время;

   Все оживится,

 

Все обновится весною;

   С гордой улыбкой

Снова природа восстанет

   В брачной одежде.

 

Смертный, ах! вянет навеки!

   Старец весною

Чувствует хладную зиму

   Ветхия жизни.

 

1789, Женева

про осень

 

Ответ моему приятелю

 

Мне ли славить тихой лирой

Ту, которая порфирой

Скоро весь обнимет свет?

Лишь безумец зажигает

Свечку там, где Феб сияет.

Бедный чижик не дерзнет

Петь гремящей Зевса славы:

Он любовь одну поет;

С нею в рощице живет.

 

Блеск Российския державы

Очи бренные слепит:

Там на первом в свете троне,

В лучезарнейшей короне

Мать отечества сидит,

Правит царств земных судьбами,

Правит миром и сердцами,

Скиптром счастие дарит,

Взором бури укрощает,

Словом милость изливает

И улыбкой всё живит.

 

Что богине наши оды?

Что Великой песнь моя?

Ей певцы – ее народы,

Похвала – дела ея;

Им дивяся, умолкаю

И хвалить позабываю.

 

1793

 

Ответ на стихи одной девицы

 

На первый случай всем доволен Купидон;

За тесный уголок спасибо скажет он

И в нем, как может, поместится.

Но скоро уголок его распространится;

Любовь весь дом займет,

И Хлоя для себя в нем места не найдет.

 

1795

 

Отставка

 

Amour, ne d’un soupir,

est comme lui leger.*

 

Итак, в отставку ты уволен!..

Что делать, нежный пастушок?

Взять в руки шляпу, посошок;

Сказать: спасибо; я доволен!

Идти, и слезки не пролить.

 

Иду, желая милой Хлое

Приятно с новым другом жить.

Свобода - дело золотое,

Свобода в мыслях и в любви.

Минута чувства воспаляет,

Минута гасит огнь в крови.

Сердца любовников смыкает

Не цепь, но тонкий волосок:

Дохнет ли резвый ветерок,

Порхнет ли бабочка меж ими...

Всему конец, и связи нет!

Начто упреками пустыми

Терзать друг друга? белый свет

Своим порядком ввек идет.

Все любят, Хлоя, разлюбляют;

Клянутся, клятву преступают:

Где суд на ветреность сердец?

Что ныне взору, чувствам мило,

То завтра будет им постыло.

Теперь вам нравится мудрец,

Чрез час понравится глупец,

И часто бога Аполлона

(Чему свидетель древний мир)

Сменял в любви лесной сатир.

Под скиптром душегубца Крона**

Какому постоянству быть?

Где время царь, там всё конечно,

И разве в вечности вам вечно

Придется одного любить!

 

* Любовь, родившаяся из вздоха, как он легка. (франц.). - Ред.

* * Сатурна.

 

Итак, смотри в глаза мне смело;

Я, право, Хлоя, не сердит.

Шуметь мужей несносных дело;

Любовник видит - и молчит;

Укажут дверь - и он с поклоном

Ее затворит за собой;

Не ссорясь с новым Селадоном,

Пойдет... стихи писать домой.

 

Я жил в Аркадии с тобою

Не час, но целых сорок дней!

Довольно - лучший соловей

Поет не долее весною...

Я также, Хлоя, пел тебя!..

И ты с восторгом мне внимала;

Рукою... на песке писала:

Люблю - люблю - умру любя!

 

Но старый друг твой не забудет,

Что кто о старом помнить будет,

Лишится глаза, как Циклоп:*

Пусть, Хлоя, мой обширный лоб

Подчас украсится рогами;

Лишь только был бы я с глазами!

 

* Русская пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон».

 

1796

 

Песнь божеству

 

Господь Природы, - бесконечный,

Миров бесчисленных творец,

Источник бытия всевечный,

Отец чувствительных сердец -

 

Всего, что жизнь в себе питает,

Что видит славу, блеск небес,

Улыбкой радость изъявляет

И в скорби льет потоки слез!

 

От века сам в себе живущий,

Держащий всё в руках своих;

Нигде не зримый, всюду сущий -

В странах эфирных и земных!

 

Блаженство, свет, душа вселенной,

Святый, премудрый, дивный бог!

Кто - сердцем, чувством одаренный -

Тебя назвать мечтою мог?

 

* Сочиненная на тот случай, как безумец Дюмон

сказал во французском Конвенте: «Нет бога!»

 

Тебя?.. И страшным громом неба

Сей изверг в прах не обращен?

Огнем пылающего Феба

Сей злобный смертный не сожжен?

 

Но ты велик! но ты не знаешь,

Как мстить, наказывать врагов:

Они ничто - ты их прощаешь;

Ты зришь в врагах - своих сынов

 

И льешь на них дары благие;

Щадишь безумцев жалких кровь.

Исчезнет тьма в умах, и злые

Твою почувствуют любовь.

 

Любовь!.. и с кротким удивленьем -

В минуту славы, торжества, -

С живым сердечным восхищеньем

Падут пред троном божества;

 

Обнимут руку всеблагую,

Отцем простертую к сынам;

Восхвалят милость пресвятую -

Рекут: «Есть бог! Мир - божий храм!»

 

1793

 

Песнь Вакху

 

Вакх не терпит мрачных взоров;

Вакх, любитель громких хоров,

Радость в сердце тихо льет;

Зависть, злобу истребляет;

Горесть, скорби умерщвляет;

В мире с добрыми живет.

 

Пойте Вакха, пойте радость;

Пойте счастье, пойте младость -

Вакх прекрасный вечно юн,

Вакх, любитель звонких струн.

 

Впредь что будет, мы не знаем,

Что прошло - позабываем:

Настоящее для нас.

Презрим суетность земную,

Важность скучную, пустую;

Час веселья - сладкий час.

 

Пойте Вакха, пойте радость;

Пойте счастье, пойте младость -

Вакх прекрасный вечно юн,

Вакх, любитель звонких струн.

 

1793

 

Песнь воинов

 

Гремит, гремит священный глас

Отечества, Закона, Славы!

Сыны Российския державы!

Настал великодушных час:

Он наш!.. Друзья! вооружимся,

С врагом отечества сразимся;

Ударим мощною рукой,

Как дети грозного Борея,

И миру возвратим покой,

Низвергнув общего злодея!

 

Цари, народы слезы льют:

Державы, воинства их пали;

Европа есть юдоль печали.

Свершился ль неба страшный суд?

Нет, нет! у нас святое знамя,

В руках железо, в сердце пламя:

Еще судьба не решена!

Не торжествуй, о Галл надменный!

Твоя победа неверна:

Се росс, тобой не одоленный!

 

Готов кровопролитный бой!

Отведай сил и счастья с нами;

Сломи грудь грудью, ряд рядами;

Ступай: увидим, кто герой!

Пощады нет: тебя накажем

Или мы все на месте ляжем.

Что жизнь для побежденных? - стыд!

Кто в плен дается? - боязливый!

Сей острый меч, сей медный щит

У нас в руках, пока мы живы.

 

Ты нам дерзаешь угрожать?

Но римлян страшных легионы

Могли ль дать Северу законы?

Полунощь есть героев мать:

Рим пал, их мышцей сокрушенный,

Колосс, веками утвержденный.

Ищи на Юге робких слуг:

Сын Севера в стране железной

Живет с свободою сам друг,

И царь ему - отец любезный.

 

Но ты идешь: друзья! вперед!

Гремите звучными щитами,

Сверкайте светлыми мечами

И пойте древний гимн побед!

Герои в старости маститой,

Делами, саном знаменитой!

Ведите юнош славы в храм!

Достойный алтарей служитель!

Кури священный фимиам;

Молись... Росс будет победитель!

 

О тени древних сограждан!

В селеньях горних вы покойны:

Мы славы вашея достойны;

Обет сердечный нами дан

Служить примером для потомства;

Не знают россы вероломства

И клятву чести сохранят:

Да будет мир тому свидетель!

За галла весь ужасный ад -

За нас же бог и Добродетель!

 

1806

 

Песнь мира

 

Мир блаженный, чадо неба,

К нам с оливою летит,

И венец светлее Феба

На главе его блестит.

Он в дыхании зефира

Ниспускается в наш край

И от горних стран эфира

В тьму низносит светлый рай.

 

Хор

 

Бури, громы умолкают;

Тучи черны исчезают;

Исчезает, как призрак,

Ужас бледный, дым и мрак.

 

Всё в Природе оживает;

Свет проник в густую тень:

Пышно роза расцветает,

Как весною в красный день;

Луг пушится, зеленеет,

Клас сребрится вдалеке,

Плод златый на древе зреет,

Бальзам веет в ветерке.

 

Хор

 

Миллионы, веселитесь,

Миллионы, обнимитесь,

Как объемлет брата брат!

Лобызайтесь все стократ!

 

Птички снова прилетают

В наши рощи и леса;

Снова в песнях прославляют

Мир, свободу, небеса.

Агнец тигра не боится

И гуляет с ним в лугах;

Всё творение дружится,

На земле и на водах.

 

Хор

 

Миллионы да ликуют!

Миллионы торжествуют!

Век Астреин, оживи!

С целым миром мы в любви!

В рощах слышны звуки лиры;

На брегах кристальных вод

Нимфы, фауны, сатиры

Составляют хоровод.

И Силен неутомимый

Громким голосом поет;

Пляшет с нимфою любимой

И к веселью всех зовет.

 

Хор

 

Пойте, пойте духа радость!..

Лейте, лейте в сердце сладость!

Век Астреин, оживи!

С целым миром мы в любви!

 

Музы, грации, сплетая

Цепь из лавров и лилей,

Ею крылья обвивая

Бога тихих, райских дней,

Нежно все его ласкают

С видом счастливой любви

И в восторге восклицают:

«Вечно с нами, Мир, живи!»

 

Хор

 

Вечно с нами, Мир прелестный,

Вечно с нами, сын небесный,

Вечно с нами обитай

И блаженством нас питай!

 

Полно нам губить друг друга,

Сирым слезы проливать!

И печальная супруга

Да престанет горевать!

Долго смертные не знали,

Что блаженство есть любовь;

Счастья в хищности искали,

И лилась реками кровь.

 

Хор

 

Смертный ныне просветился

И ко дружбе обратился.

Век Астреин, оживи!

С целым миром мы в любви!

 

Цепь составьте, миллионы,

Дети одного отца!

Вам даны одни законы,

Вам даны одни сердца!

Братски, нежно обнимитесь

И клянитеся - любить!

Чувством, мыслию клянитесь:

Вечно, вечно в мире жить!

 

Хор

 

Мы клянемся все сердечно

В мире с братьями жить вечно!

Отче! слышишь клятву чад?

Мы твердим ее стократ.

 

Декабрь 1791

 

Песнь Сафина

 

Почто, о бог любви коварный,

Ты грудь мою стрелой пронзил?

Почто Фаон неблагодарный

Меня красой своей пленил?

 

Почто? - Фаон не знает страсти,

Фаон не ведает любви,

Ее над сердцем лютой власти,

Огня, волнения в крови!

 

Когда на юношу взираю,

Мрачится свет в моих глазах -

Дрожу, томлюся, умираю

В восторге, в пламенных слезах.*

 

Мне всё противно, всё постыло,

Когда сокроется Фаон;

Брожу в лесах одна уныло, -

Зрю тьму везде и слышу стон.

 

Жестокий Сафою скучает:

Ему несносен взор ея.

Жестокий Сафы убегает:

Ему несносна жизнь моя!

 

Начто же мне вздыхать, томиться?

Любовь злосчастная есть ад.

Иду от страсти исцелиться

В твоих пучинах, о Левкад!**

 

Пусть жизнь с любовью прекратится

В шумящих пенистых волнах

Река забвения струится

В блаженных Орковых странах.***

Ее питательные воды

Жар груди, сердца прохладят,

И счастье мирныя свободы

Невинной Сафе возвратят.

 

Я там жестокого забуду,

Как утром забывают сон...

О радость!.. я любить не буду

Тебя, безжалостный Фаон!

 

* Читатель вспомнит последнюю строфу известной Сафиной оды.

** Древние греки думали, что несчастные любовники, бросаясь в море с Левкадской скалы, исцеляются от своей

страсти; многие бросались и - погибали.

* * * Мифология говорит, что в странах Орковых, то есть в жилище мертвых, течет Лета, река забвения. Души

умерших прежде всего к ней провождаются - пьют с жадностию воду ее и забывают все горести земной жизни.

Прекрасная выдумка! и много таких найдем мы в греческой мифологии.

 

1793

 

Песня арфиста

 

Я в бедности на свет родился

И в бедности воспитан был;

Отца в младенчестве лишился

И в свете сиротою жил.

 

Но бог, искусный в песнопеньи,

Меня, сиротку, полюбил;

Явился мне во сновиденьи

И арфу с ласкою вручил;

 

Открыл за тайну, как струною

С сердцами можно говорить

И томной, жалкою игрою

Всех добрых в жалость приводить.

 

Я арфу взял - ударил в струны;

Смотрю - и в сердце горя нет!..

Тому не надобно Фортуны,

Кто с Фебом в дружестве живет!

 

1790

 

Песня цюрихского юноши

 

Отечество мое! Любовию к тебе горит вся кровь моя; для пользы твоея готов ее пролить;

умру твоим нежнейшим сыном.

Отечество мое! Ты все в себе вмещаешь, чем смертный может наслаждаться в невинности

своей. В тебе прекрасен вид Природы; в тебе целителен и ясен воздух; в тебе земные блага

рекою полною лиются.

Отечество мое! Любовию к тебе горит вся кровь моя; для пользы твоея готов ее пролить;

умру твоим нежнейшим сыном.

Мы все живем в союзе братском; друг друга любим, не боимся и чтим того, кто добр и

мудр. Не знаем роскоши, которая свободных в рабов, в тиранов превращает. Начто нам блеск

искусств, когда Природа здесь сияет во всей своей красе - когда мы из грудей ее пием

блаженство и восторг?

Отечество мое! Любовию к тебе горит вся кровь моя; для пользы твоея готов ее пролить;

умру твоим нежнейшим сыном.

 

1790

 

Печаль и радость

 

С печалью радость здесь едва ли не равна:

Надежда с первою, с другой боязнь дана.

 

1797

 

Покой и слава

 

«Спокойствие дороже славы!» -

Твердят ленивые умы.

Нет, нет! они не правы;

Покоем недовольны мы:

В объятиях его скучаем

И прежде смерти умираем.

Жизнь наша столь бедна,

Превратна, неверна;

Дней ясных в ней так мало,

Так всё мгновенно для сердец,

Что удовольствия и счастия начало

Есть удовольствия и счастия конец.

Чем бережно в тени скрываться,

Бояться шороха, бояться вслух дышать,

Единственно затем, чтоб жизнию скучать

И смерти праздно дожидаться, -

Не лучше ль что нибудь

Великое свершить? Гремящей славы путь

К бессмертию ведет. Душа живет делами

И наслаждается веками

В геройском подвиге своем.

Парить с орлом под небесами,

Сиять эфирными лучами,

Сгореть там солнечным огнем,

Оставить пепел нам - милее для героя,

Чем духом онеметь в ничтожестве покоя

И с червем прах лобзать, доколе исполин,

Рок, грозный смертных властелин,

Его не раздавил гигантскою стопою.

Всем должно быть землею!

Ты, слабый человек,

Как тень, мелькая, исчезаешь;

Но надпись о другом и в самый дальний век

Гласит: Прохожий, стой! Героя попираешь.*

 

* Перевод славного латинского надгробия: Sta, viator! Heroem calcas.

 

1797

 

Политика

 

Дщерь гордости властолюбивой,

Обманов и коварства мать,

Все виды можешь принимать:

Казаться мирною, правдивой,

Покойною в опасный час,

Но сон вовеки не смыкает

Ее глубоко впавших глаз;

Она трудится, вымышляет,

Печать у Истины берет

И взоры обольщает ею,

За небо будто восстает,

Но адской злобою своею

Разит лишь собственных врагов.

 

1790

 

Послание к Александру Алексеевичу Плещееву

 

Мой друг! вступая в шумный свет

С любезной, искренней душею,

В весеннем цвете юных лет,

Ты хочешь с музою моею

В свободный час поговорить

О том, чего все ищут в свете;

Что вечно у людей в предмете;

О чем позволено судить

Ученым, мудрым и невежде,

Богатым в золотой одежде

И бедным в рубище худом,

На тронах, славой окруженных,

И в сельских хижинах смиренных;

Что в каждом климате земном

Надежду смертных составляет,

Сердца всечасно обольщает,

Но, ах!.. не зримо ни в одном!

 

О счастьи слово. Удалимся

Под ветви сих зеленых ив;

Прохладой чувства освежив,

Мы там беседой насладимся

В любезной музам тишине.*

 

Мой друг! поверишь ли ты мне,

Чтоб десять тысяч было мнений,

Ученых философских прений

В архивах древности седой**

О средствах жить счастливо в свете,

О средствах обрести покой?

Но точно так, мой друг; в сем счете

Ошибки нет. Фалес, Хилон,

Питтак, Эпименид, Критон,

Бионы, Симмии, Стильпоны,

Эсхины, Эрмии, Зеноны,

В лицее, в храмах и садах,

На бочках, темных чердаках

О благе вышнем говорили

И смертных к счастию манили

Своею... нищенской клюкой,

Клянясь священной бородой,

Что плод земного совершенства

В саду их мудрости растет;

Что в нем нетленный цвет блаженства,

Как роза пышная, цветет.

Слова казалися прекрасны,

Но только были несогласны.

Один кричал: ступай туда!

Другой: нет, нет, поди сюда!

Что ж греки делали? Смеялись,

Ученой распрей забавлялись,

А счастье... называли сном!

 

* Сии стихи писаны в самом деле под тению ив.

* * Десять тысяч!! Читатель может сомневаться в верности счета; но один из древних же авторов пишет, что их

было точно десять тысяч.

 

И в наши времена о том

Бывает много шуму, спору.

Немало новых гордецов,

Которым часто без разбору

Дают названье мудрецов;

Они нам также обещают

Открыть прямой ко счастью след;

В глаза же счастия не знают;

Живут, как все, под игом бед;

Живут, и горькими слезами

Судьбе тихонько платят сами

За право умниками слыть,

О счастьи в книгах говорить!

 

Престанем льстить себя мечтою,

Искать блаженства под луною!

Скорее, друг мой, ты найдешь

Чудесный философский камень,

Чем век без горя проживешь.

Япетов сын эфирный пламень

Похитил для людей с небес,

Но счастья к ним он не принес;

Оно в удел нам не досталось

И там, с Юпитером, осталось.

Вздыхай, тужи; но пользы нет!

Судьбы рекли: «Да будет свет

Жилищем призраков, сует,

Немногих благ и многих бед!»

Рекли - и Суеты спустились

На землю шумною толпой:

Герои в латы нарядились,

Пленяся Славы красотой;

Мечом махнули, полетели

В забаву умерщвлять людей;

Одни престолов захотели,

Другие самых алтарей;

Одни шумящими рулями

Рассекли пену дальних вод;

Другие мощными руками

Отверзли в землю темный ход,

Чтоб взять пригоршни светлой пыли!

Мечты всем головы вскружили,

А горесть врезалась в сердца.

Народов сильных победитель

И стран бесчисленных властитель

Под блеском светлого венца

В душевном мраке унывает

И часто сам того не знает,

Начто величия желал

И кровью лавры омочал!

Смельчак, Америку открывший,

Пути ко счастью не открыл;

Индейцев в цепи заключивший

Цепями сам окован был,

Провел и кончил жизнь в страданье.

А сей вздыхающий скелет,

Который богом чтит стяжанье,

Среди богатств в тоске живет!..

Но кто, мой друг, в морской пучине

Глазами волны перечтет?

И кто представит нам в картине

Ничтожность всех земных сует?

 

Что ж делать нам? Ужель сокрыться

В пустыню Муромских лесов,

В какой нибудь безвестный кров,

И с миром навсегда проститься,

Когда, к несчастью, мир таков?

Увы! Анахорет не будет

В пустыне счастливее нас!

Хотя земное и забудет,

Хотя умолкнет страсти глас

В его душе уединенной,

Безмолвным мраком огражденной,

Но сердце станет унывать,

В груди холодной тосковать,

Не зная, чем ему заняться.

Тогда пустыннику явятся

Химеры, адские мечты,

Плоды душевной пустоты!

Чудовищ грозных миллионы,

Змеи летучие, драконы,

Над ним крылами зашумят

И страхом ум его затмят...*

В тоске он жизнь свою скончает!

 

* Многие пустынники, как известно, сходили с ума в уединении.

 

Каков ни есть подлунный свет,

Хотя блаженства в оном нет,

Хотя в нем горесть обитает, -

Но мы для света рождены,

Душой, умом одарены

И должны в нем, мой друг, остаться.

Чем можно, будем наслаждаться,

Как можно менее тужить,

Как можно лучше, тише жить,

Без всяких суетных желаний,

Пустых, блестящих ожиданий;

Но что приятное найдем,

То с радостью себе возьмем.

В лесах унылых и дремучих

Бывает краше анемон,

Когда украдкой выдет он

Один среди песков сыпучих;

Во тьме густой, в печальной мгле

Сверкнет луч солнца веселее:

Добра не много на земле,

Но есть оно - и тем милее

Ему быть должно для сердец.

Кто малым может быть доволен,

Не скован в чувствах, духом волен,

Не есть чинов, богатства льстец;

Душою так же прям, как станом;

Не ищет благ за океаном

И с моря кораблей не ждет,

Шумящих ветров не робеет,

Под солнцем домик свой имеет,

В сей день для дня сего живет

И мысли в даль не простирает;

Кто смотрит прямо всем в глаза;

Кому несчастного слеза

Отравы в пищу не вливает;

Кому работа не трудна,

Прогулка в поле не скучна

И отдых в знойный час любезен;

Кто ближним иногда полезен

Рукой своей или умом;

Кто может быть приятным другом,

Любимым, счастливым супругом

И добрым милых чад отцом;

Кто муз от скуки призывает

И нежных граций, спутниц их;

Стихами, прозой забавляет

Себя, домашних и чужих;

От сердца чистого смеется

(Смеяться, право, не грешно!)

Над всем, что кажется смешно, -

Тот в мире с миром уживется

И дней своих не прекратит

Железом острым или ядом;

Тому сей мир не будет адом;

Тот путь свой розой оцветит

Среди колючих жизни терний,

Отраду в горестях найдет,

С улыбкой встретит час вечерний

И в полночь тихим сном заснет.

 

1794

 

Послание к Дмитриеву

 

Конечно так, - ты прав, мой друг!

Цвет счастья скоро увядает,

И юность наша есть тот луг,

Где сей красавец расцветает.

Тогда в эфире мы живем

И нектар сладостный пием

Из полной олимпийской чаши;

Но жизни алая весна

Есть миг - увы! пройдет она,

И с нею мысли, чувства наши

Лишатся свежести своей.

Что прежде душу веселило,

К себе с улыбкою манило,

Немило, скучно будет ей.

Надежды и мечты златые,

Как птички, быстро улетят,

И тени хладные, густые

Над нами солнце затемнят, -

Тогда, подобно Иксиону,

Не милую свою Юнону,

Но дым увидим пред собой!*

 

И я, о друг мой, наслаждался

Своею красною весной;

И я мечтами обольщался -

Любил с горячностью людей,

Как нежных братий и друзей;

Желал добра им всей душею;

Готов был кровию моею

Пожертвовать для счастья их

И в самых горестях своих

Надеждой сладкой веселился

Небесполезно жить для них -

Мой дух сей мыслию гордился!

Источник радостей и благ

Открыть в чувствительных душах;

Пленить их истиной святою,

Ее нетленной красотою;

Орудием небесным быть

И в памяти потомства жить

Казалось мне всего славнее,

Всего прекраснее, милее!

Я жребий свой благословлял,

Любуясь прелестью награды, -

И тихий свет моей лампады

С звездою утра угасал.

Златое дневное светило

Примером, образцом мне было...

Почто, почто, мой друг, не век

Обманом счастлив человек?

 

* Известно из мифологии, что Иксион, желая обнять Юнону, обнял облако и дым.

 

Но время, опыт разрушают

Воздушный замок юных лет;

Красы волшебства исчезают...

Теперь иной я вижу свет, -

И вижу ясно, что с Платоном

Республик нам не учредить,

С Питтаком, Фалесом, Зеноном

Сердец жестоких не смягчить.

Ах! зло под солнцем бесконечно,

И люди будут - люди вечно.

Когда несчастных Данаид*

Сосуд наполнится водою,

Тогда, чудесною судьбою,

Наш шар приимет лучший вид:

Сатурн на землю возвратится

И тигра с агнцем помирит;

Богатый с бедным подружится

И слабый сильного простит.

Дотоле истина опасна,

Одним скучна, другим ужасна;

Никто не хочет ей внимать,

И часто яд тому есть плата,

Кто гласом мудрого Сократа

Дерзает буйству угрожать.

Гордец не любит наставленья,

Глупец не терпит просвещенья -

Итак, лампаду угасим,

Желая доброй ночи им.

 

* Они в подземном мире льют беспрестанно воду в худой сосуд.

 

Но что же нам, о друг любезный,

Осталось делать в жизни сей,

Когда не можем быть полезны,

Не можем пременить людей?

Оплакать бедных смертных долю

И мрачный свет предать на волю

Судьбы и рока: пусть они,

Сим миром правя искони,

И впредь творят что им угодно!

А мы, любя дышать свободно,

Себе построим тихий кров

За мрачной сению лесов,

Куда бы злые и невежды

Вовек дороги не нашли

И где б, без страха и надежды,

Мы в мире жить с собой могли,

Гнушаться издали пороком

И ясным, терпеливым оком

Взирать на тучи, вихрь сует,

От грома, бури укрываясь

И в чистом сердце наслаждаясь

Мерцанием вечерних лет,

Остатком теплых дней осенних.

Хотя уж нет цветов весенних

У нас на лицах, на устах

И юный огнь погас в глазах;

Хотя красавицы престали

Меня любезным называть

(Зефиры с нами отыграли!),

Но мы не должны унывать:

Живем по общему закону!..

Отелло в старости своей

Пленил младую Дездемону*

И вкрался тихо в сердце к ней

Любезных муз прелестным даром.

Он с нежным, трогательным жаром

В картинах ей изображал,

Как случай в жизни им играл;

Как он за дальними морями,

Необозримыми степями,

Между ревущих, пенных рек,

Среди лесов густых, дремучих,

Песков горящих и сыпучих,

Где люди не бывали ввек,

Бесстрашно в юности скитался,

Со львами, тиграми сражался,

Терпел жестокий зной и хлад,

Терпел усталость, жажду, глад.

Она внимала, удивлялась;

Брала участие во всем;

В опасность вместе с ним вдавалась

И в нежном пламени своем,

С блестящею в очах слезою,

Сказала: я люблю тебя!

И мы, любезный друг, с тобою

Найдем подругу для себя,

Подругу с милою душею,

Она приятностью своею

Украсит запад наших дней.

Беседа опытных людей,

Их басни, повести и были

(Нас лета сказкам научили!)

Ее внимание займут,

Ее любовь приобретут.

Любовь и дружба - вот чем можно

Себя под солнцем утешать!

Искать блаженства нам не должно,

Но должно - менее страдать;

И кто любил, кто был любимым,

Был другом нежным, другом чтимым,

Тот в мире сем недаром жил,

Недаром землю бременил.

 

* Смотри Шекспирову трагедию «Отелло».

 

Пусть громы небо потрясают,

Злодеи слабых угнетают,

Безумцы хвалят разум свой!

Мой друг! не мы тому виной.

Мы слабых здесь не угнетали

И всем ума, добра желали:

У нас не черные сердца!

И так без трепета и страха

Нам можно ожидать конца

И лечь во гроб, жилище праха.

Завеса вечности страшна

Убийцам, кровью обагренным,

Слезами бедных орошенным.

В ком дух и совесть без пятна,

Тот с тихим чувствием встречает

Златую Фебову стрелу,*

И ангел мира освещает

Пред ним густую смерти мглу.

Там, там, за синим океаном,

Вдали, в мерцании багряном,

Он зрит... но мы еще не зрим.

 

1794

 

Послание к женщинам

 

The gen’rous God, who wit and gold refines,*

And ripens spirits as he ripens minds,

To you gave sense, good humour and... a Poet.

Pope**

 

О вы, которых мне любезна благосклонность

Любезнее всего! которым с юных лет

Я в жертву приносил, чего дороже нет:

Спокойствие и вольность;

Которых милые глаза,

Улыбка и слеза

Закон в душе моей писали

И мною так играли,

Как резвый ветерок пером,

Тогда еще, как я гонялся

За пестрым мотыльком,

Считал себя богатырем,

Когда на дерево взбирался

За пташкиным гнездом...

(И всё лишь для того, чтоб милой, нежной Розе,

Красотке нашего села,

Подобной в самом деле розе,

Подарком угодить; чтоб Роза мне была

Обязана своей забавой)...

О вы, для коих я хотел врагов разить,***

Не сделавших мне зла! хотел воинской славой

Почтение людей, отличность заслужить,

Чтоб с лавром на главе пред вашими очами

Явиться и сказать: «Для вас, для вас и вами!

Возьмите лавр, а мне в награду... поцелуй!»

Для коих после я, в войне добра не видя,

В чиновных гордецах чины возненавидя,

Вложил свой меч в ножны ("Россия, торжествуй, -

Сказал я, - без меня!»)... и, вместо острой шпаги,

Взял в руки лист бумаги,

Чернильницу с пером,

Чтоб быть писателем, творцом,

Для вас, красавицы, приятным;

Чтоб слогом чистым, сердцу внятным,

Оттенки вам изображать

Страстей счастливых и несчастных,

То кротких, то ужасных;

Чтоб вы могли сказать:

«Он, право, мил и верно переводит

Всё темное в сердцах на ясный нам язык;

Слова для тонких чувств находит!» -

О вы, в которых я привык

Любить себя, Природу

И всё, что смертных роду

В предмет любви дано!

Я к вам хочу писать послание стихами.

Дам волю сердцу: пусть оно

С своими милыми друзьями

Что хочет говорит!

Не нужно думать мне: слова текут рекою

В беседе с тем, кого мы любим всей душою.

Любовь стихи животворит

И старому дает вид новый.

Скажу вам, милые, - и чем другим начать? -

Что вы родитесь свет подлунный украшать,

Который бы без вас в угрюмости суровой

Был самый мрачный свет.

Несчастный Мизогин* в Сибири ввек живет:

Напрасно Феб над ним в величии сияет -

Душа его от хлада умирает.

К сердцам и к счастию судьбой вам отдан ключ;

У вас в очах блестит небесный, тихий луч,

Который показать нам должен путь к блаженству,

Добру и совершенству;

Другим путем к тому вовеки не дойдем.

 

* То есть Феб или Аполлон.

* * Всеблагий бог, пекущийся о нас,

Шлифующий наш разум, как алмаз,

Вам кротость дал, рассудок и... Поэта.

Поп. - Ред.

* * * Автор, будучи семнадцати лет, думал ехать в армию.

 

Три страсти правят светом:

Одна имеет честь предметом,

Другая золото, а третьею живем

Для ваших милых глаз. Ах! первая доводит

Людей до страшных бед, злодеев производит,

Жестоких, мрачных Силл

И яростных Аттил.

Там льется кровь рекой, здесь град в огне пылает -

Начто? .. Герой** желает

Сказать: «Я победил

И честь бессмертия геройством заслужил!»

Но дни победами считая,

Пусть скажет, много ли минут блаженных счел

Он в жизни для себя? и, лавром осеняя

Надменное чело, не часто ли хотел

Укрыться в сень лесов, чтоб жертв, его рукою

Сраженных, не видать,

Их вопля не слыхать?

Путь славы не ведет к сердечному покою;

Мы зрим на нем довольно роз,

Но больше терний, больше слез.

Ах! счастье любит мир, от шума убегает -

Таков небес устав!

 

* То есть ненавистник женского пола.

* * То есть ложный герой, Аттила и подобные ему. Истинные герои сражаются для пользы своего отечества. Здесь

автор представляет честолюбие только с худой стороны; о хорошей - молчит.

 

Кто ж в злате душу полагает,

Тот, все сокровища собрав,

Еще души не обретает

Ни в злате, ни... в самом себе!

Всегда, как червь, ползет во прахе;

Всегда живет в ужасном страхе,

Чтоб вдруг не вздумалось судьбе

Лишить его сокровищ милых;

Таится, как сова, в тени ночей унылых,

Бояся, чтобы Феб его не осветил

И золота в мешках лучом не растопил.

Трепещет лист, и сердце в нем трепещет...

«Конечно, вор ко мне идет!..»

Где искра в воздухе сверкнет,

Там, кажется ему, кинжал убийцы блещет -

И сей безумный человек

С тоскою на часах проводит весь свой век.

 

Но кто пленится вами,

Любезные мои, как мил бывает тот,

Как нежен сердцем, добр делами!

Природа для него есть зрелище красот.

Не ищет рая он в пределах, нам безвестных, -

Вверху, за солнцем, выше звезд;

Он рай нашел в глазах прелестных

Любовницы своей; и тех священных мест,

Где милая гуляет,

Где, сидя над ручьем, о друге помышляет,

Не променяет он на вечную весну

Полей блаженных, Елисейских.

Он умер - для сует житейских;

Живет - лишь для любви, и зрит любовь одну

Во всем творении обширном;

Бежит от скуки городской,

Чтоб в сельском крове мирном

Питать в груди своей чувствительность, покой.

Где тихо горлицы воркуют,

Друг друга с нежностью милуют

И гнездышко себе на юных миртах вьют;

Где две малиновки поют;

Где все богатства Флоры

Сияют на лугах,

Как пурпур, золото Авроры

В час утренний блестят на тонких облаках, -

Там он, под сенью древ душистых,

Там он, под шумом вод сребристых,

С любезною своей в восторге дни ведет,

И только лишь от нежных чувств вздыхает,

И только лишь от счастья слезы льет.

Вкушая радости, он радость сообщает

Всему вокруг себя: приближится ль к нему

Печальный во слезах - он слезы осушает;

Убогий ли придет - он всё дает ему,

Желая, чтоб весь мир с ним вместе наслаждался,

Любился, восхищался...

Велите мне избрать подсолнечной царя:

Кого я изберу, усердием горя

Ко счастию людей? Того, кто всех нежнее,

Того, кто всех страстнее

Умеет вас любить, - и свет бы счастлив был!

Ах! самый лютый воин,

Который ввек на ратном поле жил

(И жизни был едва ль достоин!),

Смягчается душой, восчувствовав любовь;

Услышав имя той, которою пылает,

Щадит врагов сраженных кровь

И меч подъятый... опускает.

Нередко и скупец, чтоб милой угодить,

Приятный взор ее, улыбку заслужить,

Бывает сирых друг и нищих благодетель.

Вот действие любви - вот ваша добродетель!

 

Пусть строгий муж Зенон в угрюмости своей

Кричит, что должно жить нам в свете без страстей,

Людьми лишь называться,

Но камнем в сердце быть, -

Учению сему в архивах оставаться,

В сердца ж вовеки не входить;

Природа, истина его не освятили

Печатию своей. Сей разум, коим нас

Судьбы благие одарили,

О коем мудрецы твердят нам всякий час,

Не есть ли тщетный дар без склонностей сердечных?

Они то движут нас; без них и ум молчит.

Погибель ждет пловцов беспечных,

Когда их кормщик в бурю спит;

Но кормщику не можно

Без ветра морем плыть. Уму лишь править должно

Кормилом жизни сей:

Нас по морю несет шумящий ветр страстей...

Блажен, кто с веющим зефиром,

С любовью в сердце и в очах

Летит на парусных крылах

К счастливой пристани, где с миром

Нас гений тихой смерти ждет!

 

«Но часто страсть любви нас к горестям ведет!»

Не часто - иногда: так тихая лампада,

Во тьме для мудрого отрада,

Бывает пагубна для резвых мотыльков, -

Ужели для того во мраке вечеров

Сидеть нам без огня? О бабочке вздыхаю,

Но свечку снова зажигаю.

Злосчастный Вертер не закон;

Там гроб его: глаза рукою закрываю...

Но здесь цветами осыпаю

Тьму брачных алтарей, где резвый Купидон

И скромный Гименей навек соединяют

Любовников сердца

И чашу жизни их блаженством наполняют.

 

Но за одну ли страсть достойны вы венца?

Вам юная душа поручена судьбою;

Младенец с первою слезою

Вам, милые, себя в науку отдает;

С улыбкой, чувством оживленной,

От вас он первых мыслей ждет.

Сей цвет одушевленный

Лишь вашею рукой быть может возращен,

От хлада, бури сохранен.

С любовью матери он мило расцветает;

Из глаз ее в себя луч кротости впивает

И зреет нежною душой.

 

Ах, я не знал тебя!.. ты, дав мне жизнь, сокрылась!

Среди весенних ясных дней

В жилище мрака преселилась!

Я в первый жизни час наказан был судьбой!

Не мог тебя ласкать, ласкаем быть тобой!

Другие на коленях

Любезных матерей в веселии цвели,

А я в печальных тенях

Рекою слезы лил на мох сырой земли,

На мох твоей могилы!..

Но образ твой священный, милый

В груди моей напечатлен

И с чувством в ней соединен!

Твой тихий нрав остался мне в наследство

Твой дух всегда со мной.

Невидимой рукой

Хранила ты мое безопытное детство;

Ты в летах юности меня к добру влекла

И совестью моей в час слабостей была.

Я часто тень твою с любовью обнимаю

И в вечности тебя узнаю!..

Простите мне, что я о мертвой вспомянул

И с горестью вздохнул!

 

Подобно как в саду, где роза с нежным крином,

Нарцисс и анемон, аврикула с ясмином

И тысячи цветов

Пестреют на брегу кристальных ручейков,

Не знаешь, что хвалить, над чем остановиться,

На что смотреть, чему дивиться, -

Так я теряюсь в красотах

Прелестных ваших душ. Хвалить ли в вас то чувство,

Которым истину находите в вещах*

Скорее всех мужчин? Нам надобно искусство,

Трудиться разумом, работать, размышлять,

Чтоб истину сыскать;

Для нас она живет в лесах, в вертепах темных

И в кладезях подземных, -

Для вас же птичкою летает на лугах;

Махнете ей - и вдруг она у вас в руках...

Скажите, отчего мудрец Сократ милее

Всех прочих мудрецов? учение его

Приятнее других, приятнее, сильнее

Нас к мудрости влечет? Я знаю - оттого,

Что граций он любил, с Аспазией был дружен.

Философу совет ваш нужен,

Чтоб ум людей пленить, подобно как сердца

Умеете пленять. Любезность мудреца

Должна быть истине приправой;

Иначе скучен нам и самый разум здравый -

Любезность же сия есть ваш бесценный дар.

Хвалить ли в вас тот жар,

С которым вы всегда добро творить готовы?

Вам милы бедных кровы;

Для вас они священный храм,

Где добродетели небесной

Рукою вашею прелестной

Курится фимиам.

У вас учиться должно нам,

Как ближнему служить. Я видел жен прекрасных,

Которых юный век тому лишь посвящен,

Чтоб муки утолять несчастных;**

Всечасно взор их устремлен

На то, что душу возмущает:

На скорбь, страдание и смерть!

 

* Я несколько раз имел случай удивляться острому понятию женщин, которое Лафатер называет чувством

истины. Мужчина десять раз переменяет мысли свои; женщина остается при первом чувстве - и редко

обманывается.

* * Орден так называемых сестр милосердия, soeurs grises, которых нежному человеколюбию удивлялся я в

лионских больницах.

 

С какою кротостью их голос увещает

Болящих не роптать на бога, но терпеть!

Колена преклонив, одна у неба просит

Им здравия или... спокойного конца;

Другая питие целебное разносит

И ласкою живит тоскующих сердца.

Своею красотою

Могли б они царей пленять;

Но им милее быть с болезнью, нищетою,

Чтоб бремя их сколь можно облегчать!

Я был тому свидетель

И слезной, пламенной рекой

Излил восторг души. Ах! благость, добродетель

Священнее всего являют образ свой

В лице красавицы любезной!

 

Хвалить ли вас, друзья мои, за дар полезный

Мужчин развеселять

Одним приятным взором?

Без вас что делать нам? Друг друга усыплять

Холодным, скучным разговором?

Явитесь в обществе с усмешкой на устах,

И вдруг во всех очах

Веселья луч сверкнет; наш разум оживится;

Чтоб милым полюбиться,

Мужчина сам бывает мил...

 

Но кто б исчислил всё, чем свету вы полезны,

Чем сердцу вы любезны,

Тот Эйлер бы другой в науке числить был.

Довольно, что вы нас во всем, во всем добрее,

Почти во всем умнее,

И будете всегда нам в нежности пример.

Пусть вас злословит лицемер,

Который для того красавиц порицает,

Что средства нравиться красавицам не знает!

Скажите, что любезен он -

И страшный Мизогин вдруг будет... Селадон!

 

Положим, что найти в вас слабости возможно;

Но разве от того луна уж не светла,

Что видим пятна в ней? Ах, нет! она мила,

И кроткий свет ее поэтам славить должно.

Луна есть образ ваш: ее сребристый луч

Тьму ночи озаряет,

А прелесть ваша нам отраду в грудь вливает

Среди печальных жизни туч.

 

Где только люди просветились,

Жить, мыслить научились,

Мужчины обожают вас.

Где разум, чувство в усыпленьи;

Где смертных род во тьме невежества погряз;

Где сан, права людей в презреньи,

Там презрены и вы. О Азия, раба

Насильств, предрассуждений!

Когда всемощная судьба

В тебе рассеет мрак несчастных заблуждений

И нежный пол от уз освободит?

Когда познаешь ты приятность вольной страсти?

Когда в тебе любовь сердца соединит,

Не тяжкая рука жестокой, лютой власти?

Когда не гнусный страж, не крепость мрачных стен,

Но верность красоте хранительницей будет?

Когда в любви тиран мужчина позабудет,

Что больше женщины он силой наделен?

Когда? Когда?.. Уже дщерь неба, друг судьбины,

Воззрела на тебя - орлы Екатерины

К твоим странам летят

И человечества любезной половине

Там вольность возвестят!..

Хор женщин загремит: хвала и честь богине!

 

Цвети, о нежный пол! и сыпь на нас цветы!

Исчезли для меня прелестные мечты -

Уже я не могу пленять вас красотою,

Ни юностью своей: весна моя прошла;

Зрю осень пред собою,

А осень, говорят, скучна и не мила!

Но всё еще ваш взор бывает мне отрадой

И сладкою наградой

За то, что в жизни я от злых мужчин терплю;

Но всё, но всё еще люблю

В апреле рвать фиалки с вами,

В жар летний отдыхать в тени над ручейками,

В печальном октябре грустить и тосковать,

Зимой перед огнем романы сочинять,

Вас тешить и стращать!

 

Сказав любви: прости! я дружбою святою

Живу и жить хочу. Мне резвый Купидон

Отставку подписал - любовник с сединою

Не может счастлив быть; таков судьбы закон, -

Но истинных друзей я в вас же обретаю.

Нанина! десять лет тот день благословляю,

Когда тебя, мой друг, увидел в первый раз;

Гармония сердец соединила нас

В единый миг навек. Что был я? сиротою

В пространном мире сем: скучал самим собою,

Печальным бытием. Никто меня не знал,

Никто участия в судьбе моей не брал.

Чувствительность в груди питая,

В сердцах у всех людей я камень находил;

Среди цветущих дней душою увядая,

Не в свете, но в пустыне жил.

Ты дружбой, искренностью милой

Утешила мой дух унылый;

Святой любовию своей

Во мне цвет жизни обновила

И в горестной душе моей

Источник радостей открыла.

Теперь, когда я заслужил

Улыбку граций, муз прелестных,

И гордый свет меня улыбкою почтил,

Немало слышу я приветствий, сердцу лестных,

От добрых, нежных душ. Славнейшие творцы

И Фебовы друзья, бессмертные певцы,

Меня в любви своей, в приязни уверяют

И слабый мой талант к успехам ободряют.

Но знай, о верный друг! что дружбою твоей

Я более всего горжуся в жизни сей

И хижину с тобою,

Безвестность, нищету

Чертогам золотым и славе предпочту.

Что истина своей рукою

Напишет над моей могилой? Он любил:

Он нежной женщины нежнейшим другом был!

 

1795

 

Последние слова умирающего

 

Бог дал мне свет ума: я истины искал,

И видел ложь везде - светильник погашаю.

Бог дал мне сердце: я страдал,

И богу сердце возвращаю.

 

1797

 

Поэзия

 

Die Lieder der gottlichen Harfenspieler

schallen mit Macht, wie beseelend.

 

Klopstok*

 

* Песни божественных арфистов звучат как одухотворенные. Клопшток.

 

 

Едва был создан мир огромный, велелепный,

Явился человек, прекраснейшая тварь,

Предмет любви творца, любовию рожденный;

Явился - весь сей мир приветствует его,

В восторге и любви, единою улыбкой.

Узрев собор красот и чувствуя себя,

Сей гордый мира царь почувствовал и бога,

 

Причину бытия - толь живо ощутил

Величие творца, его премудрость, благость,

Что сердце у него в гимн нежный излилось,

Стремясь лететь к отцу... Поэзия святая!

Се ты в устах его, в источнике своем,

В высокой простоте! Поэзия святая!

Благословляю я рождение твое!

 

Когда ты, человек, в невинности сердечной,

Как роза цвел в раю, Поэзия тебе

Утехою была. Ты пел свое блаженство,

Ты пел творца его. Сам бог тебе внимал,

Внимал, благословлял твои святые гимны:

Гармония была душою гимнов сих -

И часто ангелы в небесных мелодиях,

На лирах золотых, хвалили песнь твою.

 

Ты пал, о человек! Поэзия упала;

Но дщерь небес еще сияла лепотой,

Когда несчастный, вдруг раскаяся в грехе,

Молитвы воспевал - сидя на бережку

Журчащего ручья и слезы проливая,

В унынии, в тоске тебя воспоминал,

Тебя, эдемский сад! Почасту мудрый старец,

Среди сынов своих, внимающих ему,

Согласно, важно пел таинственные песни

И юных научал преданиям отцов.

Бывало иногда, что ангел ниспускался

На землю, как эфир, и смертных наставлял

В Поэзии святой, небесною рукою

Настроив лиры им -

 

Живее чувства выражались,

Звучнее песни раздавались,

Быстрее мчалися к творцу.

 

Столетия текли и в вечность погружались -

Поэзия всегда отрадою была

Невинных, чистых душ. Число их уменьшалось;

Но гимн царю царей вовек не умолкал -

И в самый страшный день, когда пылало небо

И бурные моря кипели на земли,

Среди пучин и бездн, с невиннейшим семейством

(Когда погибло всё) Поэзия спаслась.

Святый язык небес нередко унижался,

И смертные, забыв великого отца,

Хвалили вещество, бездушные планеты!

Но был избранный род, который в чистоте

Поэзию хранил и ею просвещался.

Так славный, мудрый бард, древнейший из певцов,

Со всею красотой священной сей науки

Воспел, как мир истек из воли божества.

Так оный муж святый, в грядущее проникший,

Пел миру часть его. Так царственный поэт,

Родившись пастухом, но в духе просвещенный,

Играл хвалы творцу и песнию своей

Народы восхищал. Так в храме Соломона

Гремела богу песнь!

 

Во всех, во всех странах Поэзия святая

Наставницей людей, их счастием была;

Везде она сердца любовью согревала.

Мудрец, Натуру знав, познав ее творца

И слыша глас его и в громах и в зефирах,

В лесах и на водах, на арфе подражал

Аккордам божества, и глас сего поэта

Всегда был божий глас!

 

Орфей, фракийский муж, которого вся древность

Едва не богом чтит, Поэзией смягчил

Сердца лесных людей, воздвигнул богу храмы

И диких научил всесильному служить.

Он пел им красоту Натуры, мирозданья;

Он пел им тот закон, который в естестве

Разумным оком зрим; он пел им человека,

Достоинство его и важный сан; он пел,

 

И звери дикие сбегались,

И птицы стаями слетались

Внимать гармонии его;

И реки с шумом устремлялись,

И ветры быстро обращались

Туда, где мчался глас его.

 

Омир в стихах своих описывал героев -

И пылкий юный грек, вникая в песнь его,

В восторге восклицал: я буду Ахиллесом!

Я кровь свою пролью, за Грецию умру!

Дивиться ли теперь геройству Александра?

Омира он читал, Омира он любил. -

Софокл и Эврипид учили на театре,

Как душу возвышать и полубогом быть.

Бион и Теокрит и Мосхос воспевали

Приятность сельских сцен, и слушатели их

Пленялись красотой Природы без искусства,

Приятностью села. Когда Омир поет,

Всяк воин, всяк герой; внимая Теокриту,

Оружие кладут - герой теперь пастух!

Поэзии сердца, все чувства - всё подвластно.

 

Как Сириус блестит светлее прочих звезд,

Так Августов поэт, так пастырь Мантуанский

Сиял в тебе, о Рим! среди твоих певцов.

Он пел, и всякий мнил, что слышит глас Омира;

Он пел, и всякий мнил, что сельский Теокрит

Еще не умирал или воскрес в сем барде.

Овидий воспевал начало всех вещей,

Златый блаженный век, серебряный и медный,

Железный, наконец, несчастный, страшный век,

Когда гиганты, род надменный и безумный,

Собрав громады гор, хотели вознестись

К престолу божества; но тот, кто громом правит,

Погреб их в сих горах.*

 

Британия есть мать поэтов величайших.

Древнейший бард ее, Фингалов мрачный сын,

Оплакивал друзей, героев, в битве падших,

И тени их к себе из гроба вызывал.

Как шум морских валов, носяся по пустыням

Далеко от брегов, уныние в сердцах

Внимающих родит, - так песни Оссиана,

Нежнейшую тоску вливая в томный дух,

Настраивают нас к печальным представленьям;

Но скорбь сия мила и сладостна душе.

Велик ты, Оссиан, велик, неподражаем!

Шекспир, Натуры друг! Кто лучше твоего

Познал сердца людей? Чья кисть с таким искусством

Живописала их? Во глубине души

Нашел ты ключ ко всем великим тайнам рока

И светом своего бессмертного ума,

Как солнцем, озарил пути ночные в жизни!

«Все башни, коих верх скрывается от глаз

В тумане облаков; огромные чертоги

И всякий гордый храм исчезнут, как мечта,-

В течение веков и места их не сыщем», -

Но ты, великий муж, пребудешь незабвен!**

Мильтон, высокий дух, в гремящих страшных песнях

Описывает нам бунт, гибель Сатаны;

Он душу веселит, когда поет Адама,

Живущего в раю; но голос ниспустив,

Вдруг слезы из очей ручьями извлекает,

Когда поет его, подпадшего греху.

 

* Сочинитель говорит только о тех поэтах, которые наиболее трогали и

занимали его душу в то время, как сия пиеса была сочиняема.

 

* * Сам Шекспир сказал:

 

The cloud cap’d towers, the gorgeous palaces,

The solemn temples, the great globe itselfe,

Yea, all which it inherits, shall dissolve,

And, like the baseless fabric of a vision,

Leave not a wreck behind.

Какая священная меланхолия вдохнула в него сии стихи?

 

 

О Йонг, несчастных друг, несчастных утешитель!

Ты бальзам в сердце льешь, сушишь источник слез,

И, с смертию дружа, дружишь ты нас и с жизнью!

Природу возлюбив, Природу рассмотрев

И вникнув в круг времен, в тончайшие их тени,

Нам Томсон возгласил Природы красоту,

Приятности времен. Натуры сын любезный,

О Томсон! ввек тебя я буду прославлять!

Ты выучил меня Природой наслаждаться

И в мрачности лесов хвалить творца ее!

Альпийский Теокрит, сладчайший песнопевец!

Еще друзья твои в печали слезы льют -

Еще зеленый мох не виден на могиле,

Скрывающей твой прах! В восторге пел ты нам

Невинность, простоту, пастушеские нравы

И нежные сердца свирелью восхищал.

Сию слезу мою, текущую толь быстро,

Я в жертву приношу тебе, Астреин друг!

Сердечную слезу, и вздох, и песнь поэта,

Любившего тебя, прими, благослови,

О дух, блаженный дух, здесь в Геснере блиставший!*

 

Несяся на крылах превыспренних орлов,

Которые певцов божественныя славы

Мчат в вышние миры, да тему почерпнут

Для гимна своего, певец избранный Клопшток

Вознесся выше всех, и там, на небесах,

Был тайнам научен, и той великой тайне,

Как бог стал человек. Потом воспел он нам

Начало и конец Мессииных страданий,

 

Спасение людей. Он богом вдохновен -

Кто сердцем всем еще привязан к плоти, к миру,

Того язык немей, и песней толь святых

Не оскверняй хвалой; но вы, святые мужи,

В которых уже глас земных страстей умолк,

В которых мрака нет! вы чувствуете цену

Того, что Клопшток пел, и можете одни,

Во глубине сердец, хвалить сего поэта!

Так старец, отходя в блаженнейшую жизнь,

В восторге произнес: о Клопшток несравненный!**

Еще великий муж собою красит мир -

Еще великий дух земли сей не оставил.

Но нет! он в небесах уже давно живет -

Здесь тень мы зрим сего священного поэта.

О россы! век грядет, в который и у вас

Поэзия начнет сиять, как солнце в полдень.

Исчезла нощи мгла - уже Авроры свет

В **** блестит, и скоро все народы

На север притекут светильник возжигать,

Как в баснях Прометей тек к огненному Фебу,

Чтоб хладный, темный мир согреть и осветить.

 

* Сии стихи прибавлены после.

* * Я читал об этом в одном немецком журнале.

 

 

Доколе мир стоит, доколе человеки

Жить будут на земле, дотоле дщерь небес,

Поэзия, для душ чистейших благом будет.

Доколе я дышу, дотоле буду петь,

Поэзию хвалить и ею утешаться.

Когда ж умру, засну и снова пробужусь, -

 

Тогда, в восторгах погружаясь,

И вечно, вечно наслаждаясь,

Я буду гимны петь творцу,

Тебе, мой бог, господь всесильный,

Тебе, любви источник дивный,

Узрев там всё лицем к лицу!

 

1787

 

Приношение грациям

 

Любезные душе чувствительной и нежной,

Богини дружества***, утехи безмятежной!

Вы, кои в томну грудь - под мраком черных туч

Ужасныя грозы, носящейся над нами

В юдоли жизни сей, - лиете светлый луч

От взора своего и белыми руками,

С улыбкой на устах, сушите реки слез,

Текущие из глаз, печалью отягченных!

Богини кроткие, любимицы небес,

Подруги нежных муз и всех красот нетленных!

Вы, кои в миртовых и розовых венках,

Обнявшись, ходите по рощам и долинам,

По бархатным лугам, фиалкам и ясминам,

Цветущий образ свой являете в ручьях,

Приветствуете нимф, в источниках живущих,

И мирных пастухов, красу весны поющих!

О вы, которых вся земля боготворит

И счастливый мудрец и дикий свято чтит;

Которым вместо жертв и вместо фимиама

Приносятся сердца; которым вместо храма

Пространный служит мир; без коих красота

Не может нас пленять, и самая Природа

Была бы без души, печальна и пуста;

Без коих жизнь мертва, не сладостна свобода,

Не ясен солнца свет и сердцу нет отрад;

 

* Которая излилась из души моей в самый тот час, как я получил известие о

смерти сего незабвенного друга

человечества, сего великого Философа, сего истинного мудреца, любезного

моему сердцу.

* * Женевское озеро, Боннет жил на берегу его.

* * * Древние при алтаре граций заключали союзы дружества.

 

Которых прелести божественный Сократ

Искусною рукой на мраморе представил*

И новый Теокрит** на стройной лире славил!

Богини милые! благословите сей

Свободный плод моих часов уединенных,

Природе, тишине и музам посвященных!

Вручаю вам его, сей дар души моей.

С улыбкою любви, небесные, примите,

Что вам дарит любовь; улыбкой освятите

Сплетенный мной венок из белых тубероз,

Из свежих ландышей, из юных алых роз:

Для вас одних сплетен он чистою рукою.

Но, ах! на нем слеза... Простите мне ее:

Я друга потерял!.. Пред вами ль грусть сокрою,

Прискорбие души, уныние мое?

Ах, нет! от вас я жду, любезных, утешенья,

Луча во мрачности и в горе услажденья!..

Примите малый дар - клянуся вас любить,

Богини милые, доколе буду жить!

 

* Известно, что Сократ изваял образ граций.

* * Геснер.

 

3 июня 1793

 

Пророчество на 1799 год

 

В сей год глупцы и ум не будут - антиподы,

Из глаз мадамы Шню родится - василиск,

Немые с сиднями составят - хороводы,

Из Рима в Клин шагнет Траянов - обелиск,

Поэта Дмитрева разлюбят - аониды,

Оставят злых людей в покое - эвмениды,

Амур явится вдруг с усами как - гусар,

Прекрасным девушкам в Москве наскучат - балы,

Скупые засветят без свеч одни - шандалы,

Чтоб всё сие воспеть, родится вновь - Пиндар.

 

Начало 1799

 

Прости

 

Кто мог любить так страстно,

Как я любил тебя?

Но я вздыхал напрасно,

Томил, крушил себя!

 

Мучительно плениться,

Быть страстным одному!

Насильно полюбиться

Не можно никому.

 

Не знатен я, не славен, –

Могу ль кого прельстить?

Не весел, не забавен, –

За что меня любить?

 

Простое сердце, чувство

Для света ничего.

Там надобно искусство –

А я не знал его!

 

(Искусство величаться,

Искусство ловким быть,

Умнее всех казаться,

Приятно говорить.)

 

Не знал – и, ослепленный

Любовию своей,

Желал я, дерзновенный,

И сам любви твоей!

 

Я плакал, ты смеялась,

Шутила надо мной, –

Моею забавлялась

Сердечною тоской!

 

Надежды луч бледнеет

Теперь в душе моей...

Уже другой владеет

Навек рукой твоей!..

 

Будь счастлива – покойна,

Сердечно весела,

Судьбой всегда довольна,

Супругу – ввек мила!

 

Во тьме лесов дремучих

Я буду жизнь вести,

Лить токи слез горючих,

Желать конца – прости!

 

1792

 

Протей, или Несогласия стихотворца

 

NB. Говорят, что поэты нередко сами себе

противоречат и переменяют свои мысли о вещах.

Сочинитель отвечает:

 

Ты хочешь, чтоб поэт всегда одно лишь мыслил,

Всегда одно лишь пел: безумный человек!

Скажи, кто образы Протеевы исчислил?

Таков питомец муз и был и будет ввек.

Чувствительной душе не сродно, ль изменяться?

Она мягка как воск, как зеркало ясна,

И вся Природа в ней с оттенками видна.

Нельзя ей для тебя единою казаться

В разнообразии естественных чудес.

Взгляни на светлый пруд, едва едва струимый

Дыханьем ветерка: в сию минуту зримы

В нем яркий Фебов свет, чистейший свод небес

И дерзостный орел, горе один парящий;

Кудрявые верхи развесистых древес;

В сени их пастушок с овечкою стоящий;

На ветви голубок с подружкою своей

(Он дремлет, под крыло головку спрятав к ней) -

Еще минута... вдруг иное представленье:

Сокрыли облака в кристалле Фебов зрак;

Там стелется один волнистый, сизый мрак.

В душе любимца муз такое ж измененье

Бывает каждый час; что видит, то поет,

И, всем умея быть, всем быть перестает.

Когда в весенний день, среди лугов цветущих

Гуляя, видит он Природы красоты,

Нимф сельских хоровод, играющих, поющих,

Тогда в душе его рождаются мечты

О веке золотом, в котором люди жили

Как братья и друзья, пасли свои стада,

Питались их млеком; не мысля никогда,

Что есть добро и зло, по чувству добры были,

А более всего... резвились и любили!

Тогда он с Геснером свирелию своей

Из шума городов зовет в поля людей.

«Оставьте, говорит, жилище скуки томной,

Где всё веселие в притворстве состоит;

Где вы находите единый ложный вид

Утехи и забав. В сени Природы скромной

Душевный сладкий мир с веселостью живет;

Там счастье на лугу с фиалками цветет

И смотрится в ручей с пастушкою прекрасной.

О счастьи в городах лишь только говорят,

Не чувствуя его; в селе об нем молчат,

Но с ним проводят век, как день весенний ясный,

В невинности златой, в сердечной простоте».

Когда ж глазам его явится блеск искусства

В чудесности своей и в полной красоте:

Великолепный град, картина многолюдства,

Разнообразное движение страстей,

Подобных бурному волнению морей,

Но действием ума премудро соглашенных

И к благу общества законом обращенных;

Театр, где, действуя лишь для себя самих,

Невольно действуем для выгоды других;

Машина хитрая, чудесное сцепленье

Бесчисленных колес; ума произведенье,

Но, несмотря на то, загадка для него! -

Тогда певец села в восторге удивленья,

Забыв свирель, берет для гимна своего

Златую лиру, петь успехи просвещенья:

«Что был ты, человек, с Природою один?

Ничтожный раб ее, живущий боязливо.

Лишь в обществе ты стал Природы властелин

И в первый раз взглянул на небо горделиво,

Взглянул и прочитал там славный жребий свой:

Быть в мире сем царем, творения главой.

Лишь в обществе душа твоя себе сказалась

И сердце начало с сердцами говорить;

За мыслию одной другая вслед рождалась,

Чтоб лествицей уму в познаниях служить.

В Аркадии своей ты был с зверями равен,

И мнимый век златой, век лени, детства, сна,

Бесславен для тебя, хотя в стихах и славен.

Для бедных разумом жизнь самая бедна:

Лишь в общежитии мы им обогатились;

Лишь там художества с науками родились -

И первый в мире град был первым торжеством

Даров, влиянных в нас премудрым божеством.

Не в поле, не в лесах святая добродетель

Себе воздвигла храм: Сократ в Афинах жил,

И в Риме Нума царь, своих страстей владетель,

Своих законов раб, бессмертье заслужил.

Не тот Герой добра, кто скрылся от порока,

От искушения, измен, ударов рока

И прожил век один с полмертвою душей,

Но тот, кто был всегда примером для людей,

Среди бесчисленных опасных преткновений,

Как мраморный колосс, незыблемо стоял,

Стезею правды шел во мраке заблуждений,

Сражался с каждым злом, сражаясь, побеждал.

Так кормчий посреди морей необозримых

Без страха видит гроб волнистый пред собой

И слышит грозный рев пучин неизмеримых;

Там гибельная мель, здесь камни под водой;

Но с картою в руках, с магнитом пред очами

Пловец в душе своей смеется над волнами

И к пристани спешит, где ждет его покой».

 

В сей хижине живет питомец Эпиктета,

Который, истребив чувствительность в себе,

Надежду и боязнь, престал служить судьбе

И быть ее рабом. Сия царица света

Отнять, ни дать ему не может ничего:

Ничто не веселит, не трогает его;

Он ко всему готов. Представь конец вселенной:

Небесный свод трещит; огромные шары

Летят с своих осей; в развалинах миры...

Сим страшным зрелищем мудрец не устрашенный

Покойно бы сказал: «Мне время отдохнуть

И в гробе Естества сном вечности заснуть!»

Поэт пред ним свои колена преклоняет

И полубога в нем на лире прославляет:

«Великая душа! что мир сей пред тобой?

Горсть пыльныя земли. Кто повелитель твой?

Сам бог - или никто. Ты нужды не имеешь

В подпоре для себя: тверда сама собой.

Без счастья быть всегда счастливою умеешь,

Умея презирать ничтожный блеск его;

Оно без глаз, а ты без глаз и для него:

Смеется иль грозит, не видишь ничего.

Пусть карлы будут им велики или славны:

Обманчивый призрак! их слава звук пустой;

В величии своем они с землею равны;

А ты равна ли с чем? с единою собой!»

И с тою ж кистию, с тем самым же искусством

Сей нравственный Апелл распишет слабость вам,

Для стоиков порок, но сродную сердцам

Зависимых существ, рожденных с нежным чувством.

Ах! слабость жить мечтой, от рока ожидать

Всего, что мыслям льстит, - надеяться, бояться,

От удовольствия и страха трепетать,

Слезами радости и скорби обливаться!..

«Хвалитесь, мудрецы, бесстрастием своим

И будьте камнями, назло самой природе!

Чувствительность! люблю я быть рабом твоим;

Люблю предпочитать зависимость свободе,

Когда зависимость есть действие твое,

Свобода ж действие холодности беспечной!

Кому пойду открыть страдание мое

В час лютыя тоски и горести сердечной?

Тебе ль, Зенон? чтоб ты меня лишь осудил,

Сказав, что винен я, не властвуя собою?

Ах! кто несчастия в сей жизни не вкусил,

Кто не был никогда терзаем злой судьбою

И слабостей не знал, в том сожаленья нет;

И редко человек, который вечно тверд,

Бывает не жесток. Я к вам пойду с слезами,

О нежные сердца! вы плакали и сами;

По чувству, опыту известна горесть вам.

К страдавшим страждущий доверенность имеет:

Кто падал, тот других поддерживать умеет.

Мы вместе воскурим молений фимиам...

Молитва общая до вышнего доходна;

Молитва общая детей отцу угодна...

Он исполнение с любовью изречет;

Зефир с небес для нас весть сладкую снесет;

Отчаяния мрак надеждой озарится,

И мертвый кипарис чудесно расцветет;

Кто был несчастлив, вдруг от счастья прослезится».

 

Богатство, сан и власть! не ищет вас поэт;

Но быть хотя на час предметом удивленья

Милее для него земного поклоненья

Бесчисленных рабов. Ему венок простой

Дороже, чем венец блистательный, златой.

С какою ж ревностью он славу прославляет

И тем, что любит сам, сердца других пленяет!

С какою ревностью он служит эхом ей,

Гремящий звук ее векам передавая!

Сын Фебов был всегда хранитель алтарей,

На коих, память душ великих обожая,

Потомство фимиам бессмертию курит.

«Всё тленно в мире сем, жизнь смертных скоротечна,

Минуты радости, но слава долговечна;

Живите для нее! - в восторге он гласит. -

Достойна жизни цель, достойна жертв награда.

Мудрец! ищи ее, трудясь во тьме ночей:

Да искрой истины возжженная лампада

Осветит ряд веков и будет для людей

Источником отрад! Творец благих законов!

Трудись умом своим для счастья миллионов!

Отдай отечеству себя и жизнь, герой!

Для вас покоя нет; но есть потомство, слава:

История для вас подъемлет грифель свой.

Вы жертвой будете всемирного устава,

Низыдете во гроб, но только для очей:

Для благодарных душ дни ваши бесконечны;

Последствием своим дела и разум вечны:

Сатурн не может их подсечь косой своей.

Народы, коих вы рождения не зрели,

Которых нет еще теперь и колыбели,

Вас будут знать, любить, усердно прославлять,

Как гениев земли считать полубогами

И клясться вашими святыми именами!»

Так свойственно певцу о славе воспевать;

Но часто видя, как сердца людей коварны,

Как души низкие всё любят унижать,

Как души слабые в добре неблагодарны,

Он в горести гласит: «О слава! ты мечта,

И лишь вдали твои призраки светозарны;

Теряется вблизи их блеск и красота.

Могу ли от того я быть благополучен,

Что скажет обо мне народная молва?

Счастливо ль сердце тем, что в лаврах голова?

Великий Александр себе был в славе скучен

И в чаше Вакховой забвения искал.*

{* Известно, что Александр излишне любил вино.}

Хвалы ораторов афинских он желал;

Но острые умы его пересмехали:

В Афинах храбреца безумцем называли.

Ах! люди таковы: в божественных душах

Лишь смотрят на порок, изящного не видят;

Великих любят все... в романах, на словах,

Но в свете часто их сердечно ненавидят.

Для счастия веков трудись умом своим, -

В награду прослывешь мечтателем пустым;

Будь мудр, и жди себе одних насмешек злобных.

Глупцам приятнее хвалить себе подобных,

Чем умных величать; глупцов же полон свет.

Но справедливость нам потомство отдает!..

Несчастный! что тебе до мнения потомков?

Среди могил, костей и гробовых обломков

Не будешь чувствовать, что скажут о тебе.

Безумен славы раб! безумен, кто судьбе

За сей камвольный звон отдаст из доброй воли

Спокойствие души, блаженство тихой доли!

Не знает счастия, не знает тот людей,

Кто ставит их хвалу предметом жизни всей!»

Но в чем сын Фебов так с собою несогласен,

Как в песнях о любви? то счастие она,

То в сердце нежное на муку вселена;

То мил ее закон, то гибелен, ужасен.

Любовь есть прелесть, жизнь чувствительных сердец;

Она ж в Поэзии начало и конец.

Любви обязаны мы первыми стихами,

И Феба без нее не знал бы человек.

Прощаяся с ее эфирными мечтами,

Поэт и с музами прощается навек -

Или стихи его теряют цвет и сладость;

Златое время их есть только наша младость,

Внимай: Эротов друг с веселием поет

Счастливую любовь: «Как солнце красит свет

И мир физический огнем одушевляет,

Так мир чувствительный любовию живет,

Так нежный огнь ее в нем душу согревает.

Она и жизнь дает, она и жизни цель;

Училищем ее бывает колыбель,

И в самой старости, у самыя могилы

Ее бесценные воспоминанья милы.

Когда для тайных чувств своих предмет найдем,

Тогда лишь прямо жить для счастия начнем;

Тогда узнаем мы свое определенье.

Как первый человек, нечаянно вкусив

Плод сочный, вдруг и глад и жажду утолив,

Уверился, что есть потребность, наслажденье,

Узнал их связь, предмет* - так юный человек.

{* См. в Бюффоне чувства первого человека.}

Любящий в первый раз, уверен в том душею,

Что создан он любить, жить с милою своею,

Составить с ней одно - или томиться ввек.

Блаженная чета!.. какая кисть опишет

Тот радостный восторг, когда любовник слышит

Слова: люблю! твоя!.. один сей райский миг

Завиднее ста лет, счастливо проведенных

Без горя и беды, в избытке благ земных!

Всё мило для сердец, любовью упоенных;

Где терние другим, там розы им цветут.

В пустыне ль, в нищете ль любовники живут,

Для них равно; везде, во всем судьбой довольны.

Неволя самая им кажется легка,

Когда и в ней они любить друг друга вольны.

Ах! жертва всякая для нежности сладка.

Любовь в терпении находит утешенье

И в верности своей за верность награжденье.

Над сердцем милым власть милее всех властей.

Вздыхает иногда и лучший из царей:

Всегда ли может он нам властию своею

Блаженство даровать? В любви ж всегда мы ею

И сами счастливы, и счастие даем,

Словами, взорами, слезой, улыбкой - всем.

Минута с милою есть вечность наслажденья,

И век покажется минутой восхищенья!»

 

Так он поет - и вдруг, унизив голос свой,

Из тихо нежных струн дрожащею рукой

Иные звуки он для сердца извлекает...

Ах! звуки горести, тоски! Мой слух внимает:

«Я вижу юношу примерной красоты;

Любовь, сама любовь его образовала;

Она ему сей взор небесный даровала,

Сии прелестныя любезности черты.

Для счастья создан он, конечно б вы сказали;

Но томен вид его, и черный креп печали

Темнит огонь в глазах. Он медленно идет

Искать не алых роз среди лугов весенних -

И лето протекло, цветов нигде уж нет, -

Но горестных картин и ужасов осенних

В унылых рощах, где валится желтый лист

На желтую траву, где слышен ветров свист

Между сухих дерев; где летом птички пели,

Но где уже давно их гнезда охладели.

Там юноша стоит над шумною рекой

И, зря печальный гроб Натуры пред собой,

Так мыслит: прежде всё здесь жило, зеленело,

Цвело для глаз; теперь уныло, помертвело!..

И я душою цвел, и я для счастья жил -

Теперь навек увял и с счастием простился!

Начто ж мне жизнь? - сказал... в волнах реки сокрылся:

 

О нежные сердца! сей юноша любил;

Но милый друг ему коварно изменил!..

Хотите ли змею под алой розой видеть,

Хотите ль жизнь и свет душой возненавидеть

И в сердце собственном найти себе врага -

Любите!.. скоро прах ваш будет под землею:

Ах! жизнь чувствительных не может быть долга!

Любовь для них есть яд: восторгом и тоскою

Она мертвит сердца; восторг есть миг - пройдет,

Но душу от других благ в мире отвращает:

Всё будет скучно ей - тоска же в ней живет,

Как лютая змея; всегда, всегда терзает.

Измена, ветреность, коварство, злой обман...

Кому исчислить все причины огорчений,

Все бедствия любви? их целый океан,

При капле, может быть, сердечных наслаждений.

Когда увидите страдания черты

И бледность томную цветущей красоты,

Ах! знайте, что любовь там душу изнуряет.

Кто ж счастливым себя любовью почитает,

Тот пением сирен на время усыплен,

Но тем несчастнее, проснувшись, будет он!»

 

Противоречий сих в порок не должно ставить

Любимцам нежных муз; их дело выражать

Оттенки разных чувств, не мысли соглашать;

Их дело не решить, но трогать и забавить.

Пусть ищет философ тех кладезей подземных,

Где истина живет без всех гаданий темных

И где хранится ключ Природы для ума!

Здесь* сердце говорит, но истина нема;

{* То есть в здешнем свете.}

Поэты делают язык его нам внятным -

И сердцу одному он должен быть приятным.

Оно полюбит вещь, невзлюбит через час,

И музы в сем ему охотно подражают:

То хвалят с живостью, то с жаром осуждают.

Предметы разный вид имеют здесь для нас:

С которой стороны они явятся взору,

И чувству таковы. - Поди в весенний сад,

Где ветреный Зефир, резвясь, целует Флору

В прелестных цветниках - там зрение пленят

И роза и ясмин, и ландыш и лилея:

Сорви что выберешь по вкусу своему.

Так точно, нежный вкус к Поэзии имея,

Читай стихи - и верь единственно тому,

Что нравится тебе, что сказано прекрасно

И что с потребностью души твоей согласно;

Читай, тверди, хвали: хвала стихам венец.

Поэзия - цветник чувствительных сердец.

 

1798

 

Прощание

 

Ударил час - друзья, простите!

Иду - куда, вы знать хотите?

В страну покойников - зачем? -

Спросить там, для чего мы здесь, друзья, живем!

 

1795

 

Разлука

 

Любя любимым быть -

Всего для нас милее;

Но с милой розно жить -

Всего, всего тошнее.

Что в сердце без нее!

В ней сердце находило

Всё счастие свое;

Без милой всё немило.

 

Где счастье? где она?

И день и ночь вздыхаю;

Отрада мне одна,

Что слезы проливаю.

Довольно... так и быть!

Когда, мой друг, с тобою

Нельзя теперь мне жить,

Хочу я жить с тоскою.

 

1797

 

Раиса

 

Древняя баллада

 

Во тьме ночной ярилась буря;

Сверкал на небе грозный луч,

Гремели громы в черных тучах,

И сильный дождь в лесу шумел.

 

Нигде не видно было жизни;

Сокрылось все под верный кров.

Раиса, бедная Раиса,

Скиталась в темноте одна.

 

Нося отчаяние в сердце,

Она не чувствует грозы,

И бури страшный вой не может

Ее стенаний заглушить.

 

Она бледна, как лист увядший,

Как мертвый цвет, уста ее;

Глаза покрыты томным мраком,

Но сильно бьется сердце в ней.

 

С ее открытой белой груди,

Язвимой ветвями дерев,

Текут ручьи кипящей крови

На зелень влажныя земли.

 

Над морем гордо возвышался

Хребет гранитныя горы;

Между стремнин, по камням острым

Раиса всходит на него.

 

(Тут бездна яростно кипела

При блеске огненных лучей;

Громады волн неслися с ревом,

Грозя всю землю потопить.)

 

Она взирает, умолкает;

Но скоро жалкий стон ея

Смешался вновь с шумящей бурей:

«Увы! увы! погибла я!

 

Кронид. Кронид, жестокий, милый!

Куда ушел ты от меня?

Почто Раису оставляешь

Одну среди ужасной тьмы?

 

Кронид, поди ко мне! Забуду,

Забуду все, прощу тебя!

Но ты нейдешь к Раисе бедной!..

Почто тебя узнала я?

 

Отец и мать меня любили,

И я любила нежно их;

В невинных радостях, в забавах

Часы и дни мои текли.

 

Когда ж явился ты, как ангел,

И с нежным вздохом мне сказал:

«Люблю, люблю тебя, Раиса!»—

Забыла я отца и мать.

 

В восторге, с трепетом сердечным

И с пламенной слезой любви

В твои объятия упала

И сердце отдала тебе.

 

Душа моя в твою вселилась,

В тебе жила, дышала я;

В твоих глазах свет солнца зрела;

Ты был мне образ божества.

 

Почто я жизни не лишилась

В объятиях твоей любви?

Не зрела б я твоей измены,

И счастлив был бы мой конец.

 

Но рок судил, чтоб ты другую

Раисе верной предпочел;

Чтоб ты меня навек оставил,

Когда сном крепким я спала,

 

Когда мечтала о Крониде

И мнила обнимать его!

Увы! я воздух обнимала...

Уже далеко был Кронид!

 

Мечта исчезла, я проснулась;

Звала тебя, но ты молчал;

Искала взором, но не зрела

Тебя нигде перед собой.

 

На холм высокий я спешила...

Несчастная!.. Кронид вдали

Бежал от глаз моих с Людмилой!

Без чувств тогда упала я.

 

С сея ужасный минуты

Крушусь, тоскую день и ночь;

Ищу везде, зову Кронида —

Но ты не хочешь мне внимать.

 

Теперь злосчастная Раиса

Звала тебя в последний раз...

Душа моя покоя жаждет...

Прости!.. Будь счастлив без меня!»

 

Сказав сии слова, Раиса

Низверглась в море. Грянул гром:

Сим небо возвестило гибель

Тому, кто погубил ее.

 

1791

баллады

 

Сильфида

 

Плавай, Сильфида, в весеннем эфире!

С розы на розу в весельи летай!

С нежного мирта в кристальный источник

На испещренный свой образ взирай!

 

Май твоей жизни да будет весь ясен!

Пчелка тебя никогда не пугай,

Там, где пиешь ты свой сладостный нектар,

Птица Цитерина мимо лети!

 

В Оркус низыдя, Сильфида, покойся

Кротко в Платоновом вечном венке!

Он возвещал утешение смертным,

Псише свободу, подобно тебе.

 

До 1791

 

Смерть Орфеева

 

Нимфы, плачьте! нет Орфея!..

Ветр унылый, тихо вея,

Нам вещает: нет его!

Ярость фурий исступленных,

Гнусной страстью воспаленных,

Прекратила жизнь того,

Кто пленял своей игрою

Кровожаждущих зверей,

Гармонической струною

Трогал сердце лютых грей

И для нежной Эвридики

В Тартар мрачный нисходил.

Ах, стенайте! - берег дикий

Прах его в себя вместил.

Сиротеющая лира

От дыхания зефира

Звук печальный издает!

Нет певца! Орфея нет!

Эхо повторяет: нет!

Над могилою священной,

Мягким дерном покровенной,

Филомела слезы льет.

 

1793

 

Соловей

 

Что в роще громко раздается

При свете ясныя луны?

Что в сердце, в душу сладко льется

Среди ночныя тишины,

Когда безмолвствует Природа

И звезды голубого свода

Сияют в зеркале ручья?

Что в грудь мою тоску вселяет

И дух мой кротко восхищает?..

Глас нежный, милый соловья!

 

Певец любезный, друг Орфея!

Кому, кому хвалить тебя,

Лесов зеленых Корифея?

Ты славишь громко сам себя.

Натуру в гимнах прославляя,

Свою любезнейшую мать,

И равного себе не зная,

Велишь ты зависти - молчать!

 

Ах! много в роще песней слышно;

Но что они перед твоей?

Как Феб златый, являясь пышно

На тверди, славою своей

Луну и звезды помрачает,

Так песнь твоя уничтожает

Гармонию других певцов.

Поет и жаворонок в поле,

Виясь под тенью облаков;

Поет приятно и в неволе

Любовь малиновка* весной;

 

* Любовь служит здесь прилагательным к малиновке.

По русски говорят: надежда государь, радость сестрица

и проч. «Малиновка есть птица любви», - сказал Бюффон.

 

Веселый чижик, коноплянка.

Малютка пеночка, овсянка,

Щегленок, редкий красотой,

Поют и нежно и согласно

И тешат слух; но всё не то -

Их пение одно прекрасно,

В сравнении с твоим - ничто!

Они одно пленяют чувство,

А ты приводишь всё в восторг;

Они суть музы, ты их бог!

 

Какое чудное искусство!

Сперва как дальняя свирель

Петь тихо, нежно начинаешь

И всё к вниманию склоняешь;

Сперва приятный свист и трель -

Потом, свой голос возвышая

И чувство чувством оживляя,

Стремишь ты песнь свою рекой:

Как волны мчатся за волной,

Легко, свободно, без преграды,

Так быстрые твои рулады

Сливаются одна с другой;

Гремишь... и вдруг ослабеваешь;

Журчишь, как томный ручеек;

С любезной кротостью вздыхаешь,

Как нежный майский ветерок...

Из сердца каждый звук несется

И в сердце тихо отдается...

 

Так страстный, счастливый супруг

(Любовник пылкий, верный друг)

Супруге милой изъясняет

Свою любовь, сердечный жар.

Твой громкий голос удивляет -

Он есть Природы чудный дар, -

Но тихий, в душу проницая

И чувства нежностью питая,

Еще любезнее сто раз.

 

Пой, друг мой! Восхищен тобою,

Под кровом ночи, в тихий час,

Несчастный сладкою слезою

Мирится с небом и судьбой;

Невольник цепи забывает,

Свободу в сердце обретает,

Находит сносным жребий свой.

 

Лиющий слезы над могилой

(Где прах душе и сердцу милый

Лежит в безмолвной тишине,

Как в сладком и глубоком сне),

Тебе внимая, утешает

Себя надеждой вечно жить

И вечно милого любить.

 

Там, там, где счастье обитает;

Где радость есть для чувств закон;

Где вздохи сердцу неизвестны;

Где мой любезный Агатон,

Как в мае гиацинт прелестный

Весной бессмертия цветет...

Меня к себе с улыбкой ждет!

 

Пой, друг мой! Восхищен тобою,

Природой, красною весною,

И я забуду грусть свою.

Лугов цветущих ароматы

Целят, питают грудь мою.

Когда ж сын Феба, мир крылатый,

На землю спустится с небес,*

Умолкнут громы и народы

Отрут оливой токи слез, -

Тогда, тогда, Орфей Природы,

Я в гимне сердце излию

И мир с тобою воспою!

 

1796

 

Соловей, галки и вороны

 

Прошедшею весною,

Вечернею зарею

В лесочке сем певал любезный соловей.

Пришла опять весна: где друг души моей?

Ах, нет его! Зачем он скрылся?

Зачем? В лесочке поселился

Хор галок и ворон. Они и день и ночь

Кричат, усталости не знают,

И слух людей (увы!) безжалостно терзают!

Что ж делать соловью? - Лететь подале прочь!

Жестокие врали и прозой и стихами!

Какому соловью петь можно вместе с вами?

 

1793

 

Спорщик

 

Как странен Никодим!

Он вечно утверждает

Противное другим

И умником себя для спора называет!

 

1796

 

Стихи на скоропостижную смерть Петра Афанасьевича Пельского

 

Вчера в моем уединеньи

Я с ним о жизни рассуждал,

О нашем горе, утешеньи;

Вчера с друзьями он гулял

По рощам мирным в вечер ясный,

Глазами солнце проводил

На запад тихий и прекрасный

И виды сельские хвалил!..

Следы его еще не скрылись

На сих коврах травы густой,

Еще цветки не распрямились,

Измятые его ногой, -

Но он навек от нас сокрылся!..

Едва вздохнул - и вдруг исчез!

С детьми, с друзьями не простился!

Мы плачем - он не видит слез!..

Ах! в гробе мертвые спокойны!

Их время горевать прошло...

Смерть только для живых есть зло,

Могилы зависти достойны -

Ничтожество не страшно в них!..

Наш друг был весел для других

Умом, любезностью своею,

Но тайно мучился душею...

Ах! он умел боготворить

Свою любовницу супругу!

Оплакав милую подругу,

Кто может в жизни счастлив быть?

Я видел Пельского в жилище

Усопших, посреди могил:

Он там рекою слезы лил!..

Там было и его гульбище,

Равно прелестное для нас,

Равно любивших и любимых,

Ко гробу сердцем приводимых!..

Там тихий из под камня глас

Ему вещал ли в утешенье,

Что сам он скоро отдохнет

От жизни, в коей счастья нет? ..

Где радость есть приготовленье

К утратам и печалям вновь;

Увы! где самая любовь,

Нежнейших душ соединенье,

Готовит только сожаленье

И гаснет завсегда в слезах,

Там есть ли в благах совершенство?..

Мечта прелестная, блаженство!

Мелькая в сердце и в глазах,

Ты нас желаньем утомляешь -

Приводишь к гробовой доске,

Над прахом милых исчезаешь

И сердце предаешь тоске!

 

Теперь супруги неразлучны;

В могиле участь их одна:

Покоятся в жилище сна

Или уже благополучны

Чистейшим новым бытием!..

А мы, во странствии своем

Еще томимые сомненьем,

Печалью, страхом и мученьем,

Свой путь с терпением свершим!

Надежда смертных утешает,

Что мир другой нас ожидает:

 

Сей свет пустыня перед ним!

Там все, кого мы здесь любили,

С кем в юности приятно жили;

Там, там собрание веков,

Мужей великих, мудрецов,

Которых в летописях славим!..

И с теми, коих здесь оставим,

Мы разлучимся лишь на час.

Земля гостиница для нас!

 

Свирлово

Май 1803

 

Стихи от де Мазюра к И. И. Дмитриеву

 

Усердно с праздником я друга поздравляю;

Честнейшим образом ему того желаю,

Чего себе едва ль он может пожелать.

Желание сие я вздумал отослать

Со оным хлопцем то, ко мне сей день присланным

И сей же от меня к тебе - ах! - отосланным.

Желание сие сосложено в стихах,

Да ведаешь сие, что ум наш не в голях.

 

Семион де Мазюр

 

P. S. Еще не утерпел, чтоб боле не сказати;

Хощу еще, мой друг, сей день я похваляти.

Коль красен вить сей день и коль - ах! - солнечн есть!

Туманов, мрака в нем совсем, совсем - ах! - несть.

Мой дух поэзии теперь весьма играет,

И красный день зимы весьма он похваляет.

 

1794

 

Стихи с поднесением выписок

 

Благодарю судьбу, что грамоте умею!

Писатель для других, я для тебя писец,

В изображеньи букв совсем не образец,

Но, криво ставя их, я не кривлю душею:

Достойное хвалы хвалю,

Достойное любви люблю -

Тебя! И выбрав здесь без строгого разбора

Что нравилося мне, согласен я без спора

Всё надвое делить: прекрасное твое,

А слабое мое.

 

1821

 

Странность любви, или Бессонница

 

Кто для сердца всех страшнее?

Кто на свете всех милее?

Знаю: милая моя!

 

«Кто же милая твоя?»—

Я стыжусь; мне, право, больно

Странность чувств моих открыть

И предметом шуток быть.

Сердце в выборе не вольно!..

Что сказать? Она... она...

Ах! нимало не важна

И талантов за собою

Не имеет никаких;

Не блистает остротою,

И движеньем глаз своих

Не умеет изъясняться;

Не умеет восхищаться

Аполлоновым огнем;

Философов не читает

И в невежестве своем

Всю ученость презирает.

 

Знайте также, что она

Не Венера красотою —

Так худа, бледна собою,

Так эфирна и томна,

Что без жалости не можно

Бросить взора на нее.

Странно!.. я люблю ее!..

 

«Что ж такое думать должно?

Уверяют старики

(В этом деле знатоки),

Что любовь любовь рождает,—

Сердце нравится любя:

Может быть, она пленяет

Жаром чувств своих тебя;

Может быть, она на свете

Не имеет ничего

Для души своей в предмете,

Кроме сердца твоего?

Ах! любовь и страсть такая

Есть небесная, святая!

Ум блестящий, красота

Перед нею суета».

 

Нет!.. К чему теперь скрываться?

Лучше искренно признаться

Вам, любезные друзья,

Что жестокая моя

Нежной, страстной не бывала

И с любовью на меня

Глаз своих не устремляла.

Нет в ее душе огня!

Тщетно пламенем пылаю —

В милом сердце лед, не кровь!

Так, как Эхо1, иссыхаю —

Нет ответа на любовь!

 

Очарован я тобою,

Бог, играющий судьбою,

Бог коварный — Купидон!

Ядовитою стрелою

Ты лишил меня покою.

Как ужасен твой закон,

Мудрых мудрости лишая

И ученых кабинет

В жалкий Бедлам2 превращая,

Где безумие живет!

Счастлив, кто не знает страсти!

Счастлив хладный человек,

Не любивший весь свой век!..

Я завидую сей части

И с Титанией люблю

Всем насмешникам в забаву!..

 

1793

 

Странные люди

 

Клеант объездил целый свет

И, видя, что нигде для смертных счастья нет,

Домой к друзьям своим с котомкой возвратился.

Друзья его нашли, что он переменился

Во многом, но не в дружбе к ним.

По зимним вечерам рассказывал он им,

Что чудного ему в подсолнечной встречалось

И с ним самим случалось.

Однажды он сказал: «Вы знаете, друзья,

Что есть на свете сем гиганты патагоны

И дикие гуроны

(А сколько верст до них, исчислю после я),

Подалее на юг живет народ чуднейший,

Гораздо их страннейший.

О людях сих нигде я в книгах не читал;

Нигде подобных им и в свете не видал;

От утра до ночи сидят они как сидни,

Не пьют и не едят,

Не дремлют и не спят,

Как будто нет в них жизни.

Хотя б над ними гром гремел

И армии вокруг сражались;

Хотя б небесный свод горел,

Трещал и пасть хотел, - они б не испугались

И с места б не сошли, быв глухи и без глаз.

Хотя по временам они и повторяют

Какие то слова, при коих всякий раз

Глаза свои кривляют;

Однако же нельзя совсем расслушать их.

Я часто подле них

Стоял и удивлялся,

Смотрел и ужасался.

Поверьте мне, друзья, что образ сих людей

Останется навек в душе моей.

Отчаяние, ярость,

Тоска и злая радость

Являлись в лицах их. Они казались мне

Как эвмениды злобны,

Плутоновым судьям* угрюмостью подобны

И бледны, как злодей в доказанной вине.

«Но что же ум их занимает? -

Спросили все друзья. - Не благо ли людей?»

- «Ах, нет! О том никто из них не помышляет».

- «Так, верно, мыслию своей

В других мирах они летают?»

- «Никак!»

- «И так

О камне мудрых рассуждают?

Или хотят узнать, как тело в жизни сей

Сопряжено с душей?

Или грустят о том, что много нагрешили?»

- «Нет, всё не то, и вы загадки не решили».

- «Так отчего ж они не пьют и не едят,

Молчат и целый день сидят,

Не видят, не внимают?

Что ж делают они?» - «Играют!!!»

 

1792

 

Страсти и бесстрастие

 

Как беден человек! нам страсти - горе, мука;

Без страсти жизнь не жизнь, а скука:

Люби - и слезы проливай;

Покоен будь - и ввек зевай!

 

1797

 

Счастье истинно хранится...

 

Счастье истинно хранится

Выше звезд, на небесах;

Здесь живя, ты не возможешь

Никогда найти его.

 

Есть здесь счастие едино,

Буде так сказать могу,

Коим в мире обладая,

Лучшим обладаешь ты.

 

Верна дружба! ты едина

Есть блаженство на земле;

Кто тобою усладился,

Тот недаром в мире жил.

 

Небеса благоволили

Смертным дружбу даровать,

Чтоб утешить их в несчастьи,

Сердце бедных усладить.

 

Буди ты благословенна,

Дружба, дар святый небес!

Буди жизни услажденьем

Ты моей здесь на земле!

 

Но и дружбе окончаться

Время некогда придет;

Сама дружба нас заставит

После слезы проливать.

 

Время всем нам разлучиться

Непременно притечет;

Час настанет, друг увянет,

Яко роза в жаркий день.

 

Всё исчезнет, что ни видишь,

Всё погибнет на земле;

Самый мир сей истребится,

Пеплом будет в некий день.

 

1787

 

Там всё велико, всё прелестно...

 

Там всё велико, всё прелестно,

Искусство славно и чудесно;

Там истинный Армидин сад

Или великого героя

Достойный мирный вертоград,

Где он в объятиях покоя

Еще желает побеждать

Натуру смелыми трудами

И каждый шаг свой означать

Могуществом и чудесами,

Едва понятными уму.

Стихии творческой Природы

Подвластны кажутся ему;

В его руках земля и воды.

Там храмы в рощах ореяд

Под кровом зелени блистают;

Там бронзы дышат, говорят;

Там реки ток свой пресекают

И, вверх стремяся, упадают

Жемчужным радужным дождем,

Лучами солнца оглашённым;

Потом, извивистым путем.

Древами темно осененным,

Едва журчат среди лугов.

Там, в тихой мрачности лесов,

Везде встречаются сильваны,

Подруги скромныя Дианы.

Там каждый мрамор - бог, лесочек всякий - храм.*

Герой, известный всем странам,

На лаврах славы отдыхая

И будто весь Олимп сзывая

К себе на велелепный пир,

С богами торжествует мир.

 

* Я удержал в этом славном стихе меру оригинала.

 

1790

 

Тацит

 

Тацит велик; но Рим, описанный Тацитом,

Достоин ли пера его?

В сем Риме, некогда геройством знаменитом,

Кроме убийц и жертв не вижу ничего.

Жалеть об нем не должно:

Он стоил лютых бед несчастья своего,

Терпя, чего терпеть без подлости не можно!

 

1797

 

Триолет Алете

 

Четырнадцати лет

Быть Флорой, право, стыдно:

В апреле розы нет!

Четырнадцати лет

Ты лучше всех Алет:

Ах! это им обидно.

Четырнадцати лет

Быть Флорой, право, стыдно.

 

1795

 

Триолет Лизете

 

«Лизета чудо в белом свете, -

Вздохнув, я сам себе сказал, -

Красой подобных нет Лизете;

Лизета чудо в белом свете;

Умом зрела в весеннем цвете».

Когда же злость ее узнал...

«Лизета чудо в белом свете!» -

Вздохнув, я сам себе сказал.

 

1796

 

Филины и соловей, или Просвещение

 

Узнали филины намерение Феба

Ее величество, ночь темную, согнать

С престола древнего земли и неба

И сутки целые без отдыха сиять.

«Что! что! - кричат они, - разрушить царство нощи,

В котором нам так мило жить

И сонных птиц давить

Во мраке тихой рощи!

Кто Фебу дал такой совет?»

- «Не вы, друзья мои: не филины, не воры, -

Сказал им соловей, - не нравится вам свет:

Его боятся хищных взоры!

Я ночью пел один, и все пленялись мной;

В день будет у меня совместников довольно:

Их также наградят хвалой...

Лишиться славы больно,

Но ею с братьями охотно поделюсь,

И солнцем веселюсь,

Когда в его сияньи

Для мира более утех,

Чем в горестном мерцаньи.

Злой мыслит о себе, а добрый обо всех;

Злой любит мрак густой, а добрый просвещенье.

К несчастью, должен я сказать вам в утешенье,

Что в самый ясный день

Для вас еще найдется тень!»

 

1803

 

Филлиде

 

Проснись, проснись, Филлида!

Взгляни на день прекрасный,

В который ты родилась!

Смотри, как он гордится

И яркими лучами

На зелени играет!

Смотри, как вся Природа

Ликует, веселится!

Взгляни же и на друга,

Который для прелестной

Принес цветов прелестных

И арфу златострунну,

Чтоб радостную песню

Сыграть на ней Филлиде,

В счастливый день рожденья

Красавицы любезной,

И в нежной мелодии

Излить желанья дружбы.

 

Да будет год твой красный

Единым майским утром,

Которое питает

Ясмины и лилеи

И дух их ароматный

В зефирах развевает!

Будь радостна, беспечна,

Как радостен, беспечен

Певец весны и утра,

Виясь под облаками!

Когда ж вздохнуть захочешь -

Увы! где свет без тени? -

Да будет вздох твой кроток!

И если в нежных чувствах

Слезу прольешь из сердца,

Блистай она подобно

Росе на юных розах,

Живящей цвет их алый!

 

В чудесном же искусстве,

Любовию найденном,

Будь в год сей Прометеем,

Жизнь в мертвое вливая!

Пиши блестящий образ

Земного совершенства -

Представь нам Аполлона,

И вдруг, когда потужишь,

Что юноша не дышит, -

Да оживится образ,

И, став перед тобою...

Филлида! я умолкну.

 

1790

 

Характер Нисы

 

Для Нисы то бывает мило,

Что прежде было ей постыло;

А что теперь для Нисы мило,

То скоро будет ей постыло.

 

1796

 

Хлоя

 

Пусть свет злословный утверждает,

Что в Хлое постоянства нет;

Что Хлоя всякий день меняет

Любви своей предмет!

Неправда: Хлоя обожает

Всегда один предмет;

Его всему предпочитает.

«Кого же? верно, не тебя?»

Ах, нет!.. себя!

 

1795

 

Хор и куплеты

 

Хор

 

(Нa голос: Ах, пошли наши подружки)

 

Как тот счастлив, кто сердцами

Прямо, истинно любим;

Кто не льстивыми словами,

Но усердием хвалим!

 

1

 

(На голос: Заря утрення взошла)

 

Кто царями награжден,

Саном знатным отличен

За достоинство прямое,

В том не счастие слепое,

Но заслугу люди чтут.

 

Хор

 

Как тот счастлив, кто сердцами... и проч.

 

2

 

Кто не только на воине,

Но и в мирной тишине

Был согражданам полезен,

Тот отечеству любезен,

Тот есть верный патриот.

 

Хор.

 

Как тот счастлив... и проч.

 

3

 

Кто пред троном в духе тверд,

Перед низшими не горд,

С ровным искренно дружится

И коварных не страшится,

Тот достоин всех похвал.

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

4

 

Кто среди забот и дел

Для семейства жить умел:

Быть счастливейшим супругом,

Для детей отцом и другом,

Тот чувствительным рожден.

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

5

 

Кто, покой Москвы блюдя,

Час свободы находя,

Любит в рощах прохлаждаться

И с друзьями забавляться,

Тот имеет нежный вкус.

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

6

 

Дело делать не всегда,

И веселье не беда.

Песни нам для счастья нужны:

Музы с мудростию дружны -

Именинник! будь наш Феб!

 

Хор

 

Как тот счастлив... и проч.

 

7

 

Праздник сей любезен нам,

Мил домашним и друзьям;

Здесь и гости не чужие;

Здесь и гости как родные

Веселятся все с тобой.

 

Хор

 

Как тот счастлив, кто сердцами

Прямо, истинно любим;

Кто не льстивыми словами,

Но усердием хвалим!

 

1799

 

Часто здесь в юдоли мрачной...

 

Часто здесь в юдоли мрачной

Слезы льются из очей;

Часто страждет и томится,

Терпит много человек.

 

Часто здесь ужасны бури

Жизни океан мятут;

Ладия наша крушится

Часто среди ярых волн.

 

Наслаждаясь, унываем;

Веселяся, слезы льем.

Что забава, то причина

Новая крушить себя.

 

На кусту здесь Филомела

Нежны песенки поет;

Ей внимая, воздыхаешь,

Вспомня, сколько беден ты.

 

Чем во внешности утехи

Чаще будешь ты искать,

Тем ты более постраждешь,

В жизни горечи найдешь.

 

Что в том нужды, что страдаешь

Ты почасту от себя?

Ты, страдая, смело можешь

Звать несчастливым тебя.

 

Но ты должен постараться

Скорби уменьшать свои,

Сколь возможешь утешаться,

Меньше мучить сам себя.

 

Впредь не думай, что случиться

Может страшного тебе;

Коль случилось, ободряйся;

Что прошло, позабывай.

 

Не ликуй ты при забавах,

Чтоб не плакать после их;

Чем кто более смеется,

Тем вздыхает чаще тот.

 

Ни к чему не прилепляйся

Слишком сильно на земле;

Ты здесь странник, не хозяин:

Всё оставить должен ты.

 

Будь уверен, что здесь счастье

Не живет между людей;

Что здесь счастьем называют,

То едина счастья тень.

 

1787

 

Эпитафии

 

1

ТАЛЕСУ

 

Когда от старости Талесов взор затмился,

Когда уже и звезд не мог он различить,

Мудрец на небо преселился,

Чтоб к ним поближе быть.

 

2

РОГАТОМУ ЧЕЛОВЕКУ

 

Здесь погребен Трульяк. Не будучи женат,

Сей жалкий человек (о диво!) был рогат!

 

1790

 

Эпитафии (Небесная душа...)

 

Одна нежная мать просила меня сочинить надгробную надпись для умершей двулетней дочери ее. Я предложил ей на выбор следующие пять эпитафий; она выбрала последнюю и приказала вырезать ее на гробе.

 

               1

 

Небесная душа на небо возвратилась,

К источнику всего, в объятия Отца.

Пороком здесь она еще не омрачилась;

Невинностью своей пленяла все сердца.

 

               2

 

И на земле она, как ангел, улыбалась:

          Что ж там, на небесах?

 

               3

 

В объятиях земли покойся, милый прах!

Небесная душа, ликуй на небесах!

 

               4

 

Едва блеснула в ней небесная душа,

И к Солнцу всех миров поспешно возвратилась.

 

               5

 

Покойся, милый прах, до радостного утра!

 

1792

 

Эпитафия

 

Он жил в сем мире для того,

Чтоб жить - не зная для чего.

 

1797

 

Эпитафия калифа Абдулрамана

 

Богатства, слава, власть! я вами наслаждался;

Восток и запад мне со страхом поклонялся;

С престола я свергал сильнейших из царей;

Полвека богом слыл, был счастлив - десять дней.

 

1793