Наталья Смирнова

Наталья Смирнова

Новый Монтень № 18 (438) от 21 июня 2018 г.

«Кремнистый путь» Георгия Яропольского (часть 1)

особенности интертекстуального диалога-палимпсеста*

 

Что шепчешь ты, что мне подсказываешь,

Кавказ, Кавказ, о что мне делать!

Борис Пастернак

 

Спать охота – чтобы дуб склонялся,

чтобы голос пел.

Сергей Гандлевский

 

Часть I

 

Михаил Гаспаров, обращаясь к лермонтовскому восьмистишию Горные вершины (1840), обнаруживает интонационное, ритмическое, тематическое и смысловое движение текста Гёте в русской поэзии XIX-XX вв.1 Начавшись практически сразу, в 1848 году Розенгеймом (Тяжела дорога – Камень да песок. Ну, теперь немного, путь уж недалек…), это движение получает перманентный характер в силу целого ряда причин. Одна из них – экзистенциальный и таксономический характер концепта путь, приобретающий у Лермонтова качество некой универсальной мыслеформы, вбирающей в себя множество вариаций выражения трансцендентальной сути Поэта и его Пути.

«Горные вершины», как своеобразная контаминация стихов Гёте и Лермонтова, в ее непрерывном движении сквозь субстанцию русской поэзии, не раз оказывалась центром спонтанных и в то же время закономерно возникающих поэтических диалогов, точнее – Диалога, длящегося на протяжении всего пост-лермонтовского времени. Его участниками становились самые разные поэты, зачастую не пересекающиеся ни в каком другом поэтическом континууме. Когда же речь заходит о стихотворении Выхожу один я на дорогу, многократность обращений к его глубине просто поражает и заставляет осмыслить происходящее.

 

Сергей Сутулов-Катеринич и Георгий ЯропольскийУмноженное слово, единство ушедших, грядущих и вечных поэтов (С. Сутулов-Катеринич) есть закон существования Поэзии во все эпохи ее существования. И всякий раз действие этого закона обнаруживает себя во всей своей полноте и многогранности, когда идет речь о поэтах-гениях. В случае с Лермонтовым его действие имеет результатом постоянно развивающийся, многоуровневый диалог-палимпсест, создаваемый поэтами на протяжении последних двух веков. Особая роль в этом диалоге отводится метафоре кремнистый путь, не только отсылающей к поразительному ночному откровению поэта, к которому отечественная поэзия возвращается вновь и вновь, но и демонстрирующей проявление поэтического метасознания со всеми его особенностями.

 

Георгий Яропольский, «Кремнистый путь. Венок строф» – единая кладка обратимых времен, поэзия о поэзии. В 2014-м году «Венок…» воспринимается своеобразным подведением итогов неуклонного развёртывания лермонтовского текста Пути – как экзистенциального, философско-творческого концепта и главных констант жизни-творчества Поэта и Поэзии per se. Он обретает форму интертекстуального диалога, поэтической амальгамы, превращающейся в некий явственно различимый Мироустроительный Текст, энтелехией которого и является жизнь умноженного Слова, рожденного единством ушедших, грядущих и вечных поэтов. Как тут не вспомнить строки И. Бунина: нет в мире разных душ и времени в нем нет. Как справедливо замечает Юрий Перфильев, «все стихи прошлого, настоящего и будущего – фрагменты бесконечного стихотворения, принадлежащего всем поэтам Земли. Вместе с тем нет ни одного истинного поэта, который не вычеканил бы себе свой символ. … Привязанность к слову не менее таинственна, чем любовь или какое-нибудь другое обличие путаницы, именуемой жизнью. При этом важна не сама тайна, но путь ее постижения» 2.

Сергей Сутулов-Катеринич и Георгий Яропольский в СтаврополеНе имея цели дать исчерпывающий ряд обращений к кремнистому пути, отмечу, что даже своего рода пунктир, который прочерчивается в моем сознании – А. Фет, И. Бунин, М. Волошин, В. Хлебников, В. Ходасевич, С. Есенин, В. Маяковский, Г. Иванов, О. Мандельштам, Б. Пастернак, А. Тарковский, А. Кушнер, Б. Рыжий, С. Гандлевский, С. Сутулов-Катеринич, Дж. Кошубаев, Г. Яропольский – свидетельствует о том, что это не одиночные экзерсисы вариаций на заданную тему, но некий единый текст, части огромной партитуры, центром которой и является текст-матрица Выхожу один я на дорогу. Это не требующая особых доказательств демонстрация закона поэтического диалога-палимпсеста – закона смысловой и образной концентрации Слова, его постижения, вне зависимости от законов времени и пространства.

Поэзию всегда питали и питают метаморфозы бытия, отечественную – особенно: в силу совпадения онтологического закона языка, в котором Стихи и Стихии слиты воедино. Поэзия, по мысли С. Сутулова-Катеринича, это неразлучница вечности, собеседница истины. В хороводе эпох она стремится не только к решению эстетической, но и онтологической задачи – жизни повторённого, умноженного слова, его отзвуков и новых обертонов; к выявлению мироустроительного существа поэтической рефлексии в целом.

 

Как нежишь ты, серебряная ночь,

В душе расцвет немой и тайной силы!

О! окрыли – и дай мне превозмочь

Весь этот тлен, бездушный и унылый.

Какая ночь! алмазная роса

Живым огнем с огнями неба в споре.

Как океан, разверзлись небеса,

И спит земля – и теплится, как море.

 

Мой дух, о ночь! как падший серафим,

Признал родство с нетленной жизнью звездной

И, окрылен дыханием твоим,

Готов лететь над этой тайной бездной.

 

Это Афанасий Фет, а далее – Иван Бунин («В горах»):

 

Поэзия темна, в словах невыразима.

Как взволновал меня вот этот дикий скат.

Пустой кремнистый дол, загон овечьих стад,

Пастушеский костер и горький запах дыма!

 

Тревогой странною и радостью томимо,

Мне сердце говорит: «Вернись, вернись назад!»

Дым на меня пахнул, как сладкий аромат,

И с завистью, с тоской я проезжаю мимо.

 

Поэзия не в том, совсем не в том, что свет

Поэзией зовет. Она в моем наследстве.

Чем я богаче им, тем больше я поэт.

 

Я говорю себе, почуяв темный след

Того, что пращур мой воспринял в древнем детстве:

- Нет в мире разных душ и времени в нем нет!

 

Сергей Гандлевский, размышляя о мироустроительности поэзии в эссе «Метафизика поэтической кухни» в книге «Сухой остаток», приходит к следующему выводу:

 

Каждый, кто отдавал искусству время и силы, знает, что искусство – это устройство. Причем не произвольное, а согласованное с мироустройством.

Стихи – древняя катапульта гармонии, выносящая поэта на творческий, авторский ярус мира… – Искусство и есть один из наиболее приемлемых способов существования истины, во всяком случае, по эту сторону жизни»3.

 

Сергей Сутулов-Катеринич и Георгий Яропольский у памятника М.Ю. Лермонтову в МосквеСама лермонтовская поэтика изначально это поэтика отклика, многократно повторяющегося эха, диалога с пре-текстами европейской и отечественной поэзии… Переводы, подражания, мотивы; Шекспир, Гёте, Байрон, Шенье, Шиллер, Мур, Мицкевич, Зейдлиц, Гейне… Борис Эйхенбаум лаконично именует это искусством сплава: «Увидеть чужое, чтобы осознать свое».4

Как известно, художественный текст постоянно находится в процессе движения и генерирования новых смыслов. Это доминирующий аспект той работы, которую он выполняет в системе культуры, следуя закону поэтического палимпсеста, в котором предшествующие строки не смываются, а проступают как водяные знаки на письме. Кремнистый путь Лермонтова, становясь одной из экзистенциальных и таксономических основ его поэтической вселенной, получает в этом контексте особый статус. При этом пред- и пост-тексты диалога с Лермонтовым читаются как последовательное, многоуровневое развитие поразительной экзистенциальной парадоксальности сопряжения и сопереживания эпох, многомерность контекстуальных связей (Михаил Эпштейн).5

 

В данном контексте стихотворение Сергея Есенина Песни, песни, о чем вы кричите (1917-1918), с выражаемым в нем желанием поэта научиться вплетать в свои кудри голубого покоя нити; желанием быть тихим и строгим, способным научиться молчанию звезд и сбирать на дороге колосья в обнищалую душу-суму становится, условно, первой репликой века двадцатого в рассматриваемом диалоге-палимпсесте. Однако хронология в подобных случаях обнаруживает свою неспособность быть безупречным критерием поиска, поскольку путь поэтов, по мысли Марины Цветаевой, связывать развеянные звенья причинности. И когда в любовной лирике Маяковского появляется тишь, в которой хочется говорить векам и мирозданью, желанье, выраженное языком кремня и воздуха Мандельштама, удивляться не приходится. В зеркальной галерее Георгия Иванова Лермонтов пребывает как постоянно существующая возможность и готовность к над-временн’ому воплощению и движению по Пути Поэтов, как безупречный поэтический камертон. Думается, было бы достаточно одной Грифельной оды Мандельштама, чтобы могучий стык звезды с звездою, кремнистый путь из старой песни стали еще одним пред-пост-текстом в гипертексте кремнистого пути.

Трагический конец пути поэта в самом бесповоротном, безысходном смысле мы находим у Арсения Тарковского –

 

Люди предали мальчика этого

И, застреленный на поединке,

Мокрый, мертвый, лежит он в ложбинке,

Словно битая птица в корзинке…

 

Но в этой реплике-провокации, реплике-боли погибает человек, но не поэт. Он же, решительно отправленный Георгием Ивановым, в век двадцатый, выходит на дорогу, серебряными шпорами звеня, становясь подлинным героем нашего времени. Однако гораздо раньше Велимир Хлебников с его красивой смертью на Машуке, со смертью железного стиха, облитого горечью и злостью, превратил смерть в преодоление смерти, когда, смертью смерть поправ,

 

В Небесах зажглись, как очи,

Большие серые глаза.

И до сих пор живут средь облаков,

И до сих пор им молятся олени,

Писателю России с туманными глазами,

Когда полет орла напишет над утесом

Большие медленные брови.

С тех пор то небо серое,

Как темные глаза.

 

Рассматриваемый диалог-палимпсест имеет ярко выраженный метатекстовый, аналитический уровень, на котором Слово Поэзии, так же как и реки Пастернака, не мыслит врозь, а поэтическая вселенная непредставима без Кавказского Геликона и Лермонтова. И обращение поэтов Кавказа к пути Поэта и Поэзии есть нечто само собой разумеющееся – noblesse oblige в самом точном и благородном смысле. А посему остановимся на некоторых особенностях осмысления кремнистого пути в диалоге Сергея Сутулова-Катеринича, Джамбулата Кошубаева, Георгия Яропольского.

 

Сергей Сутулов-Катеринич

 

Поручик, ногу в стремена! Дуэли – истовы.

Ты виноват, что семена стихов убийственны.

С. Сутулов-Катеринич

 

Пожалуй, своя Таблица Периодических Прозрений есть у каждого поэта. Одно из таких прозрений – Ангелы и снегири рифмой крестили Кавказ – можно назвать краеугольным камнем кавказского катехизиса Сутулова-Катеринича. Александр Карпенко, в предисловии к двухтомнику С. Сутулова-Катеринича «Ангел-подранок» (2014), справедливо замечает: «Индивидуальное часто проявляется в поэзии С-К как историческая и судьбинная память»6. Эта память – основа поэтического сознания и самостоянья Сутулова-Катеринича. Судеб кульбит, эпох гамбит – неизменный предмет и аксиома самоиска, в соответствии с палиндромом Андрея Вознесенского. Он стремился и стремится превозмочь пространство ритмом, будучи абсолютно уверенным в том, что из рифмы Время прорастает. С-К вновь и вновь проверяет именами времена и делает акценты на пируэтах соответствий.

 

В стихотворении «Кавказ-2013: две с половиной цитаты над пропастью»7 система поэтических координат задается-акцентируется уже в названии. Более того: поэт особо оговаривает коллективное авторство в примечании – А. Пушкин, М. Лермонтов, Б. Пастернак. И это естественно, ведь зазеркалье времен для Сутулова-Катеринича – несомненная данность:

 

Исправляя гримасы пространства,

Исполняя смертельный кульбит,

Трубадуры сминают тиранство

И срывают планеты с орбит.

 

В «Кавказе…» Сутулова-Катеринича возникает плотное историко-географическое и поэтико-культурное пространство, позволяющее говорить о единой кладке времен и их обратимости, а далее естественным образом проступают явственные очертания поэтического тезауруса Лермонтова – дорога, путь, Бог, небеса, сердце, любовь, отчизна, бездны – и несомненные контекстуальные связи с лермонтовской поэзией Кошубаева и Яропольского:

 

По горной дороге, возможно, ведущей к угрюмому грозному Богу,

Я шёл осторожно – кочевник, безбожник… А пропасть, которая справа,

До боли сжимала уставшее грешное сердце, которое слева…

 

Кавказ, что мне делать с чужими стихами, орлами, парящими справа,

И славой чужой, и печалью чужой – над закатом, зарёю, золою,

Над безднами, помня ушедших, грядущих и вечно живущих поэтов?

 

Особо отметим отсылку Сутулова-Катеринича к Борису Рыжему – мальчонке, который способен продлить строчку из ущелий Дарьяла к отрогам Урала – и его «Вопросу к Музе» (1996). Уральский поэт выступает здесь его еще одним собеседником истины в союзе-диалоге ушедших, грядущих и вечных поэтов:

 

...по горю, по снегу приходишь в прозрачной одежде —

скажи мне, Эвтерпа, кому диктовала ты прежде?

          Сестрой милосердья вставала к чьему изголовью,

          чей лоб целовала с последней, с прощальной любовью?

Чьё сердце, Богиня, держала в руках виновато,

кто умер, бессмертный, и чья дорогая вдова ты?

          В чьих карих, скажи мне, не дивные стлались просторы —

          грядою могильной вставали Уральские горы?

 

Сергей Сутулов-Катеринич, Лера Мурашова и Георгий ЯропольскийЕдиная кладка времен Сутулова-Катеринича обнаруживает вертикаль и горизонталь, материальность и бесплотность, веру и безверие, высоты и бездны, парение и падение, славу и бесславие, прошлое и грядущее во всей их неразрывности, потерях и обретениях, равно как и поразительную, немыслимую на первый взгляд экзистенциальную парадоксальность единства поэтов – вне традиционного деления времени и пространства. Позволю себе автоцитату: «Для С-К нет самодостаточности безусловного и условного, земного и небесного, яркого и тусклого, патриотического и космополитического, сектантского и экуменистского, сакрального и профанного, инфернального и эфирного. Это – поэзия дополнительности, особой сочетательности, арт-произвольности, тотальной эклектики, в которой «зарождается свобода» 8.

 

Поэт, доверяя высокому лёгкому слогу,

Однажды попробуй

пройти по дороге, которой родная держава

Себя привязала и к белому снегу,

и к Чёрному морю – задолго до ЛЕФа.

Задолго до левых тропинка,

возможно, ведущая к сытому пьяному Чёрту,

Струилась, троилась, дробилась –

задолго до правых – в оскалах кинжала.

И только любовь к небесам

выручала на грани скандальных истерик…

 

_____

* Начало. Окончание в номере 19(439) альманаха-45 от 1 июля 2018 года.

 

 

1 Гаспаров М. Метр и смысл. Об одном механизме культурной памяти. М., РГГУ, 1999.

2 Юрий Перфильев. Ибо достоин. Ореховка. До востребования. М., 2012.

3 Сергей Гандлевский. Сухой остаток. СПб., 2013. С. 117, 118, 120. К слову, у Сутулова-Катеринича есть стихотворение «Сухой остаток»:

Под остатками строк и метафор кручённых

Исчезают восторг и наивная роза…

А в остатке сухом – вместо рифм обречённых –

Оседающий холм и гранитная проза.

4 Эйхенбаум Б. Юношеские стихи. Вопрос об иностранных «влияниях»… Из книги: Лермонтов. Опыт историко-литературной оценки. Госиздат, 1924. Цит по: Лермонтов. На севере диком… Переводы. М., 2011. С. 229-230.

5 Эпштейн М. Тема и вариации // Парадоксы новизны. М., 1988.

6 С-К. Ангел-подранок. Избранное в 2-х тт. Москва.-Ставрополь, 2014. С. 10.

7 Сутулов-Катеринич С. Ангел-подранок. Избранное в 2-х тт. Т. 2. М.-Ставрополь, 2014. Юбилейный сборник «Как сладкую песню отчизны моей, люблю я Кавказ», Ставрополь, 2014.

8 Смирнова Н. Поэмы, поэллады и другие формы жизни // С. Сутулов-Катеринич. Ангел-подранок. М.-Ставрополь, 2014. Т.2. С. 348.