Максимилиан Волошин

Максимилиан Волошин

Все стихи Максимилиана Волошина

Corona Astralis

 

1

 

В мирах любви неверные кометы,

Сквозь горних сфер мерцающий стожар –

Клубы огня, мятущийся пожар,

Вселенских бурь блуждающие светы

 

Мы вдаль несем... Пусть темные планеты

В нас видят меч грозящих миру кар, –

Мы правим путь свой к солнцу, как Икар,

Плащом ветров и пламенем одеты.

 

Но – странные, – его коснувшись, прочь

Стремим свой бег: от солнца снова в ночь –

Вдаль, по путям парабол безвозвратных...

 

Слепой мятеж наш дерзкий дух стремит

В багровой тьме закатов незакатных...

Закрыт нам путь проверенных орбит!

 

          2

 

Закрыт нам путь проверенных орбит,

Нарушен лад молитвенного строя...

Земным богам земные храмы строя,

Нас жрец земли земле не причастит.

 

Безумьем снов скитальный дух повит.

Как пчелы мы, отставшие от роя!..

Мы беглецы, и сзади наша Троя,

И зарево наш парус багрянит.

 

Дыханьем бурь таинственно влекомы,

По свиткам троп, по росстаням дорог

Стремимся мы. Суров наш путь и строг.

 

И пусть кругом грохочут глухо громы,

Пусть веет вихрь сомнений и обид, –

Явь наших снов земля не истребит!

 

          3

 

Явь наших снов земля не истребит:

В парче лучей истают тихо зори,

Журчанье утр сольется в дневном хоре,

Ущербный серп истлеет и сгорит,

 

Седая рябь в алмазы раздробит

Снопы лучей, рассыпанные в море,

Но тех ночей, разверстых на Фаворе,

Блеск близких Солнц в душе не победит.

 

Нас не слепят полдневные экстазы

Земных пустынь, ни жидкие топазы,

Ни токи смол, ни золото лучей.

 

Мы шелком лун, как ризами, одеты,

Нам ведом день немеркнущих ночей, –

Полночных Солнц к себе нас манят светы.

 

          4

 

Полночных Солнц к себе нас манят светы...

В колодцах труб пытливый тонет взгляд.

Алмазный бег вселенные стремят:

Системы звезд, туманности, планеты,

 

От Альфы Пса до Веги и от Беты

Медведицы до трепетных Плеяд –

Они простор небесный бороздят,

Творя во тьме свершенья и обеты.

 

О, пыль миров! О, рой священных пчел!

Я исследил, измерил, взвесил, счел,

Дал имена, составил карты, сметы...

 

Но ужас звезд от знанья не потух.

Мы помним все: наш древний, темный дух,

Ах, не крещен в глубоких водах Леты!

 

          5

 

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш звездный дух забвением ночей!

Он не испил от Орковых ключей,

Он не принес подземные обеты.

 

Не замкнут круг. Заклятья недопеты...

Когда для всех сапфирами лучей

Сияет день, журчит в полях ручей, –

Для нас во мгле слепые бродят светы,

 

Шуршит тростник, мерцает тьма болот,

Напрасный ветр свивает и несет

Осенний рой теней Персефонеи,

 

Печальный взор вперяет в ночь Пелид...

Но он еще тоскливей и грустнее,

Наш горький дух... И память нас томит.

 

          6

 

Наш горький дух... (И память нас томит...)

Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,

В нем навий яд, могильные отравы.

В нем время спит, как в недрах пирамид.

 

Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит

Не создадут незыблемой оправы

Для роковой, пролитой в вечность лавы,

Что в нас свой ток невидимо струит.

 

Гробницы Солнц! Миров погибших Урна!

И труп Луны и мертвый лик Сатурна –

Запомнит мозг и сердце затаит:

 

В крушеньях звезд рождалась жизнь и крепла,

Но дух устал от свеянного пепла, –

В нас тлеет боль внежизненных обид!

 

          7

 

В нас тлеет боль внежизненных обид,

Томит печаль и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит.

 

Но пусть огонь и жалит и язвит

Певучий дух, задушенный телами, –

Лаокоон, опутанный узлами

Горючих змей, напрягся... и молчит.

 

И никогда – ни счастье этой боли,

Ни гордость уз, ни радости неволи,

Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

 

Не отдадим за все забвенья Леты!

Грааль скорбей несем по миру мы –

Изгнанники, скитальцы и поэты!

 

          8

 

Изгнанники, скитальцы и поэты –

Кто жаждал быть, но стать ничем не смог...

У птиц – гнездо, у зверя – темный лог,

А посох – нам и нищенства заветы.

 

Долг не свершен, не сдержаны обеты,

Не пройден путь, и жребий нас обрек

Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...

Расплескан мед, и песни не допеты.

 

О, в срывах воль найти, познать себя

И, горький стыд смиренно возлюбя,

Припасть к земле, искать в пустыне воду,

 

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,

Подобным стать бродячему рапсоду –

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

 

          9

 

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, –

Смысл голосов, звук слов, событий звенья,

И запах тел, и шорохи растенья –

Весь тайный строй сплетений, швов и скреп

 

Раскрыт во тьме. Податель света – Феб

Дает слепцам глубинные прозренья.

Скрыт в яслях бог. Пещера заточенья

Превращена в Рождественский Вертеп.

 

Праматерь ночь, лелея в темном чреве

Скупым Отцом ей возвращенный плод,

Свои дары избраннику несет –

 

Тому, кто в тьму был Солнцем ввергнут в гневе,

Кто стал слепым игралищем судеб,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп.

 

          10

 

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Видны края расписанной гробницы:

И Солнца челн, богов подземных лица,

И строй земли: в полях маис и хлеб,

 

Быки идут, жнет серп, бьет колос цеп,

В реке плоты, спит зверь, вьют гнезда птицы, –

Так видит он из складок плащаницы

И смену дней, и ход людских судеб.

 

Без радости, без слез, без сожаленья

Следить людей непрасные волненья,

Без темных дум, без мысли «почему?»,

 

Вне бытия, вне воли, вне желанья,

Вкусив покой, неведомый тому,

Кому земля – священный край изгнанья.

 

          11

 

Кому земля – священный край изгнанья,

Того простор полей не веселит,

Но каждый шаг, но каждый миг таит

Иных миров в себе напоминанья.

 

В душе встают неясные мерцанья,

Как будто он на камнях древних плит

Хотел прочесть священный алфавит

И позабыл понятий начертанья.

 

И бродит он в пыли земных дорог –

Отступник жрец, себя забывший бог,

Следя в вещах знакомые узоры.

 

Он тот, кому погибель не дана,

Кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры,

Кто видит сны и помнит имена.

 

          12

 

Кто видит сны и помнит имена,

Кто слышит трав прерывистые речи,

Кому ясны идущих дней предтечи,

Кому поет влюбленная волна;

 

Тот, чья душа землей убелена,

Кто бремя дум, как плащ, принял за плечи,

Кто возжигал мистические свечи,

Кого влекла Изиды пелена.

 

Кто не пошел искать земной услады

Ни в плясках жриц, ни в оргиях менад,

Кто в чашу нег не выжал виноград,

 

Кто, как Орфей, нарушив все преграды,

Все ж не извел родную тень со дна, –

Тому в любви не радость встреч дана.

 

          13

 

Тому в любви не радость встреч дана,

Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,

Кто в ласках тел не видел утоленья,

Кто не испил смертельного вина.

 

Страшится он принять на рамена

Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,

Не хочет уз и рвет живые звенья,

Которыми связует нас Луна.

 

Своей тоски – навеки одинокой,

Как зыбь морей пустынной и широкой, –

Он не отдаст. Кто оцет жаждал – тот

 

И в самый миг последнего страданья

Не мирный путь блаженства изберет,

А темные восторги расставанья.

 

          14

 

А темные восторги расставанья,

А пепел грез и боль свиданий – нам.

Нам не ступать по синим лунным льнам,

Нам не хранить стыдливого молчанья.

 

Мы шепчем всем ненужные признанья,

От милых рук бежим к обманным снам,

Не видим лиц и верим именам,

Томясь в путях напрасного скитанья.

 

Со всех сторон из мглы глядят на нас

Зрачки чужих, всегда враждебных глаз.

Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,

 

Стремим свой путь в пространствах вечной тьмы,

В себе несем свое изгнанье мы –

В мирах любви неверные кометы!

 

          15

 

В мирах любви, – неверные кометы, –

Закрыт нам путь проверенных орбит!

Явь наших снов земля не исстребит, –

Полночных Солнц к себе нас манят светы.

 

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш горький дух, и память нас томит.

В нас тлеет боль внежизненных обид –

Изгнанники, скитальцы и поэты!

 

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

 

Кто видит сны и помнит имена, –

Тому в любви не радость встреч дана,

А темные восторги расставанья!

 

* Звездный венок (лат.).– Ред.

 

Август 1909, Коктебель

 

Dmetrius-Imperator

 

Убиенный много и восставый,

Двадцать лет со славой правил я

Отчею Московскою державой,

И годины более кровавой

Не видала русская земля.

 

В Угличе, сжимая горсть орешков

Детской окровавленной рукой,

Я лежал, а мать, в сенях замешкав,

Голосила, плача надо мной.

С перерезанным наотмашь горлом

Я лежал в могиле десять лет;

И рука Господняя простерла

Над Москвой полетье лютых бед.

Голод был, какого не видали.

Хлеб пекли из кала и мезги.

Землю ели. Бабы продавали

С человечьим мясом пироги.

Проклиная царство Годунова,

В городах без хлеба и без крова

Мерзли у набитых закромов.

И разъялась земная утроба,

И на зов стенящих голосов

Вышел я- - замученный -  из гроба.

 

По Руси что ветер засвистал,

Освещал свой путь двойной луною,

Пасолнцы на небе засвечал.

Шестернею в полночь над Москвою

Мчал, бичом по маковкам хлестал.

Вихрь-витной, гулял я в ратном поле,

На московском венчанный престоле

Древним Мономаховым венцом,

С белой панной -  с лебедью -  с Мариной

Я -  живой и мертвый, но единый -

Обручался заклятым кольцом.

 

Но Москва дыхнула дыхом злобным -

Мертвый я лежал на месте Лобном

В черной маске, с дудкою в руке,

А вокруг -  вблизи и вдалеке -

Огоньки болотные горели,

Бубны били, плакали сопели,

Песни пели бесы на реке...

Не видала Русь такого сраму!

А когда свезли меня на яму

И свалили в смрадную дыру -

Из могилы тело выходило

И лежало цело на юру.

И река от трупа отливала,

И земля меня не принимала.

На куски разрезали, сожгли,

Пепл собрали, пушку зарядили,

С четырех застав Москвы палили

На четыре стороны земли.

 

Тут тогда меня уж стало много:

Я пошел из Польши, из Литвы,

Из Путивля, Астрахани, Пскова,

Из Оскола, Ливен, из Москвы...

Понапрасну в обличенье вора

Царь Василий, не стыдясь позора,

Детский труп из Углича опять

Вез в Москву -  народу показать,

Чтобы я на Царском на призоре

Почивал в Архангельском соборе,

Да сидела у могилы мать.

 

А Марина в Тушино бежала

И меня живого обнимала,

И, собрав неслыханную рать,

Подступал я вновь к Москве со славой...

А потом лежал в снегу -  безглавый -

В городе Калуге над Окой,

Умерщвлен татарами и жмудью...

А Марина с обнаженной грудью,

Факелы подняв над головой,

Рыскала над мерзлою рекой

И, кружась по-над Москвою, в гневе

Воскрешала новых мертвецов,

А меня живым несла во чреве...

 

И пошли на нас со всех концов,

И неслись мы парой сизых чаек

Вдоль по Волге, Каспию -  на Яик, -

Тут и взяли царские стрелки

Лебеденка с Лебедью в силки.

 

Вся Москва собралась, что к обедне,

Как младенца -  шел мне третий год -

Да казнили казнию последней

Около Серпуховских ворот.

 

Так, смущая Русь судьбою дивной,

Четверть века -  мертвый, неизбывный

Правил я лихой годиной бед.

И опять приду -  чрез триста лет.

 

19 декабря 1917

Коктебель

 

Lutetia parisiorum

 

Париж, Царьград и Рим -  кариатиды

При входе в храм! Вам -  солнцам-городам,

Кольцеобразно легшим по водам,

Завещан мир. В вас семя Атлантиды

 

Дало росток. Пророки и друиды

Во тьме лесов таили Девы храм,

А на реке, на месте Notre-Dame

Священник пел заутрени Изиды.

 

Париж! Париж! К какой плывет судьбе

Ладья Озириса в твоем гербе

С полночным грузом солнечного диска?

 

Кто закрепил на площади твоей

Драконью кровь волхвов и королей

Луксорского печатью обелиска?

 

22 апреля 1915

Париж

 

Mare internum

 

Я — солнца древний путь от красных скал Тавриза

До темных врат, где стал Гераклов град — Кадикс.

Мной круг земли омыт, в меня впадает Стикс,

И струйный столб огня на мне сверкает сизо.

 

Вот рдяный вечер мой: с зубчатого карниза

Ко мне склонился кедр и бледный тамариск.

Широко шелестит фиалковая риза,

Заливы черные сияют, как оникс.

 

Люби мой долгий гул, и зыбких взводней змеи,

И в хорах волн моих напевы Одиссеи.

Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь,

И обоймут тебя в глухом моем просторе

И тысячами глаз взирающая Ночь,

И тысячами уст глаголящее Море.

 

1907

 

Meч

 

1

 

Меч создал справедливость.

 

2

 

Насильем скованный,

Отточенный для мщенья, -

Он вместе с кровью напитался духом

Святых и праведников,

Им усекновенных.

И стала рукоять его ковчегом

Для их мощей.

(Эфес поднять до губ -

Доныне жест военного салюта.)

И в этом меч сподобился кресту -

Позорному столбу, который стал

Священнейшим из символов любви.

 

3

 

На справедливой стали проступили

Слова молитв и заповеди долга:

«Марии - Деве милосердной - Слава».

«Не обнажай меня без нужды,

Не вкладывай в ножны без чести».

«In te, о Domine, speravi!»

(На тебя, Господи, уповаю! (лат.)) -

Восклицают средневековые клинки.

Меч сосвященствовал во время

Литургии,

Меч нарекался в таинстве крещенья.

Их имена «Отклер» и «Дюрандаль»

Сверкают, как удар.

И в описях оружья

К иным прибавлено рукой писца:

«Он - фея».

 

4

 

Так из грабителя больших дорог

Меч создал рыцаря

И оковал железом

Его лицо и плоть его; а дух

Провел сквозь пламя посвященья,

Запечатляя в зрящем сердце меч,

Пылающий в деснице Серафима:

Символ земной любви,

Карающей и мстящей,

Мир рассекающий на «да» и «нет»,

На зло и на добро.

«Si! Si! - No! No!» -

Как утверждает Сидов меч «Тисона».

 

5

 

Когда же в мир пришли иные силы

И вновь преобразили человека,

Меч не погиб, но расщепился в дух:

Защитницею чести стала шпага -

Ланцет для воспаленных самолюбий

А меч -

Вершителем судебных приговоров.

Но, обесчещенный,

Он для толпы остался

Оракулом

И врачевателем болезней;

И палачи, собравшись, хоронили

В лесах Германии

Усталые мечи,

Которые отсекли

Девяносто девять.

 

6

 

Казнь реформировал

Хирург и филантроп,

И меч был вытеснен

Машинным производством,

Введенным в область смерти; и с тех пор

Он стал характером,

Учением, доктриной:

Сен-Жюстом, Робеспьером, гильотиной -

Антиномией Кантова ума.

 

7

 

О, правосудие,

Держащее в руках

Весы и меч! Не ты ль его кидало

На чашки мира: «Горе побежденным!» ?

Не веривший ли в справедливость

Приходил

К сознанию, что надо уничтожить

Для торжества ее

Сначала всех людей?

Не справедливость ли была всегда

Таблицей умноженья, на которой

Труп множили на труп,

Убийство на убийство

И зло на зло?

Не тот ли, кто принес «Не мир, а меч»,

В нас вдунул огнь, который

Язвит и жжет, и будет жечь наш дух,

Доколе каждый

Таинственного слова не постигнет:

«Отмщенье Мне и Аз воздам за зло».

 

1 февраля 1922

Коктебель

 

Via mala

 

Там с вершин отвесных

Ледники сползают,

Там дороги в тесных

Щелях пролегают.

Там немые кручи

Не дают простору,

Грозовые тучи

Обнимают гору.

Лапы темных елей

Мягки и широки,

В душной мгле ущелий

Мечутся потоки.

В буйном гневе свирепея

Там грохочет Рейн.

Здесь ли ты жила, о, фея -

Раутенделейн?

 

1899

Tyзuc

 

Акрополь

 

Серый шифер. Белый тополь.

Пламенеющий залив.

В серебристой мгле олив

Усеченный холм - Акрополь.

Ряд рассеченных ступеней,

Портик тяжких Пропилей,

И за грудами камений

В сетке легких синих теней

Искры мраморных аллей.

Небо знойно и бездонно -

Веет синим огоньком.

Как струна, звенит колонна

С ионийским завитком.

За извивами Кефиза

Заплелись уступы гор

В рыже-огненный узор...

 

Луч заката брызнул снизу...

Над долиной сноп огней...

Рдеет пламенем над ней он -

В горне бронзовых лучей

Загорелый Эрехтейон...

Ночь взглянула мне в лицо.

Черны ветви кипариса.

А у ног, свернув кольцо,

Спит театр Диониса.

 

1900

Афины

 

Ангел мщенья

 

Народу Русскому: Я скорбный Ангел Мщенья!

Я в раны черные -  в распаханную новь

Кидаю семена. Прошли века терпенья.

И голос мой -  набат. Хоругвь моя -  как кровь.

На буйных очагах народного витийства,

Как призраки, взращу багряные цветы.

Я в сердце девушки вложу восторг убийства

И в душу детскую -  кровавые мечты.

И дух возлюбит смерть, возлюбит крови алость.

Я грезы счастия слезами затоплю.

Из сердца женщины святую выну жалость

И тусклой яростью ей очи ослеплю.

О, камни мостовых, которых лишь однажды

Коснулась кровь! я ведаю ваш счет.

Я камни закляну заклятьем вечной жажды,

И кровь за кровь без меры потечет.

Скажи восставшему: Я злую едкость стали

Придам в твоих руках картонному мечу!

На стогнах городов, где женщин истязали,

Я «знаки Рыб» на стенах начерчу.

Я синим пламенем пройду в душе народа,

Я красным пламенем пройду по городам.

Устами каждого воскликну я «Свобода!»,

Но разный смысл для каждого придам.

Я напишу: «Завет мой -  Справедливость!»

И враг прочтет: «Пощады больше нет»...

Убийству я придам манящую красивость,

И в душу мстителя вольется страстный бред.

Меч справедливости -  карающий и мстящий -

Отдам во власть толпе... И он в руках слепца

Сверкнет стремительный, как молния разящий, -

Им сын заколет мать, им дочь убьет отца.

Я каждому скажу: «Тебе ключи надежды.

Один ты видишь свет. Для прочих он потух».

И будет он рыдать, и в горе рвать одежды,

И звать других... Но каждый будет глух.

Не сеятель сберег колючий колос сева.

Принявший меч погибнет от меча.

Кто раз испил хмельной отравы гнева,

Тот станет палачом иль жертвой палача.

 

1906

Париж

 

Анчутке

 

За то, что ты блюла устав законов

И стопы книг на полках и в шкафах;

За то, что делала «наполеонов»

На тезоименитных торжествах;

За то, что ты устраивала сборы

На «желтый гроб», на новые заборы,

И, всех волошинцев объединив,

Ты возглавляла дачный коллектив;

За то, что ты присутствовала скромно

На всех попойках и вносила пай,

И, трезвая - была сестрой приемной

Упившимся бурдою невзначай;

За то, что ты ходила за больными

Поэтами, щенками... и за то,

Что, утаив пророческое имя,

Нимб святости скрывала под пальто;

За то, что соглашалась выйти замуж

За жуткого ветеринара ты,

За то, что как-то признавалась нам уж,

Что хромота есть признак красоты;

За то, что с осиянными очами

От Белого ты не спала ночами,

В душе качая звездную метель;

За то, что ты была для всех - Анчуткой,

Растрепанной, нелепою и чуткой, -

Тебя благословляет Коктебель!

 

1924

 

Армагеддон

 

Положив мне руки на заплечье

(Кто? -  не знаю, но пронзил испуг

И упало сердце человечье...)

Взвел на холм и указал вокруг.

 

Никогда такого запустенья

И таких невыявленных мук

Я не грезил даже в сновиденьи!

Предо мной, тускла и широка,

Цепенела в мертвом исступленьи

Каменная зыбь материка.

 

И куда б ни кинул смутный взор я -

Расстилались саваны пустынь,

Русла рек иссякших, плоскогорья;

По краям, где индевела синь,

Громоздились снежные нагорья

И клубились свитками простынь

Облака. Сквозь огненные жерла

Тесных туч багровые мечи

Солнце заходящее простерло...

Так прощально гасли их лучи,

Что тоскою мне сдавило горло

И просил я:

«Вещий, научи:

От каких планетных ураганов

Этих волн гранитная гряда

Взмыта вверх?»

И был ответ:

«Сюда

По иссохшим ложам океанов

Приведут в день Страшного Суда

Трое жаб царей и царства мира

Для последней брани всех времен.

 

Камни эти жаждут испокон

Хмельной желчи Божьего потира.

Имя этих мест -  Армагеддон».

 

3 октября 1915

Биарриц

 

Бегство

 

Кто верит в жизнь, тот верит чуду

И счастье сам в себе несет...

Товарищи, я не забуду

Наш черноморский переход!

 

Одесский порт, баркасы, боты,

Фелюк пузатые борта,

Снастей живая теснота:

Канаты, мачты, стеньги, шкоты...

 

Раскраску пестрых их боков,

Линялых, выеденных солью

И солнцем выжженных тонов,

Привыкших к водному раздолью.

 

Якорь, опертый на бизань, -

Бурый, с клешнями, как у раков,

Покинутая Березань,

Полуразрушенный Очаков.

 

Уж видно Тендрову косу

И скрылись черни рощ Кинбурна...

Крепчает ветер, дышит бурно

И треплет кливер на носу.

 

То было в дни, когда над морем

Господствовал французский флот

И к Крыму из Одессы ход

Для мореходов был затворен.

 

К нам миноносец подбегал,

Опрашивал, смотрел бумагу...

Я -  буржуа изображал,

А вы -  рыбацкую ватагу.

 

Когда нас быстрый пулемет

Хлестнул в заливе Ак-Мечети,

Как помню я минуты эти

И вашей ругани полет!

 

Потом поместья Воронцовых

И ночью резвый бег коней

Среди гниющих Сивашей,

В снегах равнин солончаковых.

 

Мел белых хижин под луной,

Над дальним морем блеск волшебный,

Степных угодий запах хлебный -

Коровий, влажный и парной.

 

И русые при первом свете

Поля... И на краю полей

Евпаторийские мечети

И мачты пленных кораблей.

 

17 июня 1919

Коктебель

 

* * *

 

Безумья и огня венец

Над ней горел.

И пламень муки,

И ясновидящие руки,

И глаз невидящих свинец,

Лицо готической сивиллы,

И строгость щек, и тяжесть век,

Шагов ее неровный бег –

Все было полно вещей силы.

Ее несвязные слова,

Ночным мерцающие светом,

Звучали зовом и ответом.

Таинственная синева

Ее отметила средь живших...

...И к ней бежал с надеждой я

От снов дремучих бытия,

Меня отвсюду обступивших.

 

1911

 

Благословение

 

Благословенье мое, как гром!

Любовь безжалостна и жжет огнем.

Я в милосердии неумолим:

Молитвы человеческие -  дым.

 

Из избранных тебя избрал я, Русь!

И не помилую, не отступлюсь.

Бичами пламени, клещами мук

Не оскудеет щедрость этих рук.

 

Леса, увалы, степи и вдали

Пустыни тундр -  шестую часть земли

От Индии до Ледовитых вод

Я дал тебе и твой умножил род.

 

Чтоб на распутьях сказочных дорог

Ты сторожила запад и восток.

И вот, вся низменность земного дна

Тобой, как чаша, до края полна.

 

Ты благословлена на подвиг твой

Татарским игом, скаредной Москвой,

Петровской дыбой, бредами калек,

Хлыстов, скопцов -  одиннадцатый век.

 

Распластанною голой на земле,

То вздернутой на виску, то в петле, -

Тебя живьем свежуют палачи -

Радетели, целители, врачи.

 

И каждый твой порыв, твой каждый стон

Отмечен Мной и понят и зачтен.

Твои молитвы в сердце я храню:

Попросишь мира -  дам тебе резню.

 

Спокойствия? -  Девятый взмою вал.

Разрушишь тюрьмы? -  Вырою подвал.

Раздашь богатства? -  Станешь всех бедней,

Ожидовеешь в жадности своей!

 

На подвиг встанешь жертвенной любви?

Очнешься пьяной по плечи в крови.

Замыслишь единенье всех людей?

Заставлю есть зарезанных детей!

 

Ты взыскана судьбою до конца:

Безумием заквасил я сердца

И сделал осязаемым твой бред.

Ты -  лучшая! Пощады лучшим нет.

 

В едином горне за единый раз

Жгут пласт угля, чтоб выплавить алмаз,

А из тебя, сожженный Мной народ,

Я ныне новый выплавляю род!

 

23 февраля 1923

Коктебель

 

Бойня

 

Отчего, встречаясь, бледнеют люди

И не смеют друг другу глядеть в глаза?

Отчего у девушек в белых повязках

Восковые лица и круги у глаз?

 

Отчего под вечер пустеет город?

Для кого солдаты оцепляют путь?

Зачем с таким лязгом распахивают ворота?

Сегодня сколько? полтораста? сто?

 

Куда их гонят вдоль черных улиц,

Ослепших окон, глухих дверей?

Как рвет и крутит восточный ветер,

И жжет, и режет, и бьет плетьми!

 

Отчего за Чумной, по дороге к свалкам

Брошен скомканный кружевной платок?

Зачем уронен клочок бумаги?

Перчатка, нательный крестик, чулок?

 

Чье имя написано карандашом на камне?

Что нацарапано гвоздем на стене?

Чей голос грубо оборвал команду?

Почему так сразу стихли шаги?

 

Что хлестнуло во мраке так резко и четко?

Что делали торопливо и молча потом?

Зачем, уходя, затянули песню?

Кто стонал так долго, а после стих?

 

Чье ухо вслушивалось в шорохи ночи?

Кто бежал, оставляя кровавый след?

Кто стучался и бился в ворота и ставни?

Раскрылась ли чья-нибудь дверь перед ним?

 

Отчего пред рассветом к исходу ночи

Причитает ветер за Карантином:

-  "Носят ведрами спелые грозды,

Валят ягоды в глубокий ров.

 

Аx, не грозды носят -  юношей гонят

К черному точилу, давят вино,

Пулеметом дробят их кости и кольем

Протыкают яму до самого дна.

 

Уж до края полно давило кровью,

Зачервленели терновник и полынь кругом.

Прохватит морозом свежие грозды,

Зажелтеет плоть, заиндевеют волоса».

 

Кто у часовни Ильи-Пророка

На рассвете плачет, закрывая лицо?

Кого отгоняют прикладами солдаты:

-  "Не реви -  собакам собачья смерть!»

 

А она не уходит, а всё плачет и плачет

И отвечает солдату, глядя в глаза:

-  "Разве я плачу о тех, кто умер?

Плачу о тех, кому долго жить...»

 

18 июня 1921

Коктебель

 

Большевик

 

Памяти Барсова

 

Зверь зверем. С крученкой во рту.

За поясом два пистолета.

Был председателем «Совета»,

А раньше грузчиком в порту.

 

Когда матросы предлагали

Устроить к завтрашнему дню

Буржуев общую резню

И в город пушки направляли, -

 

Всем обращавшимся к нему

Он заявлял спокойно волю:

-  "Буржуй здесь мой, и никому

Чужим их резать не позволю».

 

Гроза прошла на этот раз:

В нем было чувство человечье -

Как стадо он буржуев пас:

Хранил, но стриг руно овечье.

 

Когда же вражеская рать

Сдавила юг в германских кольцах,

Он убежал. Потом опять

Вернулся в Крым при добровольцах.

 

Был арестован. Целый год

Сидел в тюрьме без обвиненья

И наскоро «внесен в расход»

За два часа до отступленья.

 

25 августа 1919

Коктебель

 

Бунтовщик

 

1

 

Я голос вопиющего в пустыне

Кишащих множеств, в спазмах городов,

В водоворотах улиц и вокзалов -

В безлюднейшей из всех пустынь земли.

 

2

 

Мне сказано: «Ступай на рынки» -

Надо,

Чтоб каждый раб был призван к мятежу.

Но не мечи им истин, а взрывай

Пласты оцепенелых равновесий:

Пусть истина взовьется как огонь

Со дна души, разъятой вихрем взрыва.

Беда тому, кто убедит глупца!

Принявший истину на веру -

Ею слепнет.

Вероучитель гонит пред собой

Лишь стадо изнасилованных правдой:

Насилье истиной

Гнуснее всех убийств:

Кто хочет бунта - сей противоречья,

Кто хочет дать свободу - соблазняй,

Будь поджигателем,

Будь ядом, будь трихиной,

Будь оводом, безумящим стада.

 

3

 

Вы - узники своих же лабиринтов!

Вы - мертвецы заклепанных гробов!

Вы - суеверы, мечущие бомбы

В парламенты, и в биржи, и в дворцы,

Вы мыслите разрушить динамитом

Все то, что прорастает изнутри -

Из вас самих с неудержимой силой.

Я призываю вас к восстанью против

Законов естества и разума:

К прыжку из человечества -

К последнему безумью -

К пересозданью самого себя.

 

4

 

Кто написал на этих стенах кровью:

«Свобода, братство, равенство

Иль смерть» ?

Свободы нет.

Но есть освобожденье,

Среди рабов единственное место,

Достойное свободного, - тюрьма!

Нет братства в человечестве иного,

Как братство Каина.

Кто связан кровью

Еще тесней, чем жертва и палач?

Нет равенства - есть только равновесье,

Но в равновесье - противоупор,

И две стены, упавши друг на друга,

Единый образуют свод.

Вы верите, что цель культуры - счастье,

Что благосостоянье - идеал?

Страдание и голод - вот резец,

Которым смерть ваяет человека.

Не в равенстве, не в братстве, не в свободе,

А только в смерти правда мятежа.

 

5

 

Закона нет - есть только принужденье.

Все преступленья создает закон.

Преступны те, которым в стаде тесно:

Судить не их, наказывать не вам.

Перед преступником

Виновно государство,

Не пресекайте, но готовьте русла

Избытку сил.

Поймите сущность зла.

Не бойтесь страсти.

Не противьтесь злому

Проникнуть в вас:

Все зло вселенной должно,

Приняв в себя,

Собой преобразить.

А вы построили темницы и запреты:

Суд гасит страсть,

Правительство - мятеж,

Врач гасит жизнь,

Священник гасит совесть,

Довольно вам заповедей на «не»:

Всех «не убий», «не делай», «не укради»,

Единственная заповедь «ГОРИ».

Твой Бог в тебе,

И не ищи другого

Ни в небесах, ни на земле:

Проверь

Весь внешний мир:

Везде закон, причинность,

Но нет любви:

Ее источник - Ты!

Бог есть любовь,

Любовь же огнь, который

Пожрет вселенную и переплавит плоть.

Прислушайся ко всем явленьям жизни:

Двойной поток:

Цветенье и распад.

Беги не зла, а только угасанья:

И грех и страсть - цветенье, а не зло:

Обеззараженность

Отнюдь не добродетель!

 

6

 

Ни преступление, ни творчество, ни труд

Не могут быть оплачены: оплата

Труда бессмысленна: лишь подаянье

Есть мзда, достойная творца.

Как дерево - созревшие плоды

Роняйте на землю

И простирайте ветви

За милостыней света и дождя.

Дано и отдано?

Подарено и взято?

Все погашается возвратом?

Торгаши!

Вы выдумали благодарность, чтобы

Поймать в зародыше

И удушить добро?

Не отдавайте давшему.

Отдайте иному,

Чтоб тот отдал другим:

Тогда даянье, брошенное в море,

Взволнует души, ширясь, как волна.

Вы боретесь за собственность?

Но кто же принадлежит кому?

Владельцу вещь?

Иль вещи помыкают человеком?

То собственность,

Что можно подарить;

Вы отдали: и этим вы богаты,

Но вы рабы всего, что жаль отдать.

 

7

 

С собою мы уносим только то,

От обладанья чем мы отказались.

Неужто вы останетесь хранить

Железный храм угрюмых привидений?

Вы были слизью в лоне океана

И унесли его в своей крови,

Вы отреклись от солнечного света,

Чтоб затеплить во тьме пещер огонь.

Распады утомленных равновесий

Истратили на судоргу машин,

В едином миге яростного взрыва

Вы источили вечности огня:

Вы поняли сплетенья косных масс,

Вы взвесили и расщепили атом,

Вы в недра зла заклинили себя.

И ныне вы заложены, как мина,

Заряженная в недрах вещества!

Вы - пламя, замурованное в безднах,

Вы - факел, кинутый

В пороховой подвал!

Самовзрыватель, будь же динамитом!

Земля, взорвись вселенским очагом!

Сильней, размах! отжившую планету

Швырните бомбой в звездные миры!

Ужель вам ждать, пока комками грязи

Не распадется мерзлая земля?

И в сонмах солнц не вспыхнет новым

солнцем

Косматым сердцем Млечного Пути?

 

25 января 1923

Коктебель

 

Буржуй

 

Буржуя не было, но в нем была потребность:

Для революции необходим капиталист,

Чтоб одолеть его во имя пролетариата.

 

Его слепили наскоро: из лавочников, из купцов,

Помещиков, кадет и акушерок.

Его смешали с кровью офицеров,

Прожгли, сплавили в застенках Чрезвычаек,

Гражданская война дохнула в его уста...

Тогда он сам поверил в свое существованье

И начал быть.

 

Но бытие его сомнительно и призрачно,

Душа же негативна.

Из человечьих чувств ему доступны три:

Страх, жадность, ненависть.

 

Он воплощался на бегу

Меж Киевом, Одессой и Ростовом.

Сюда бежал он под защиту добровольцев,

Чья армия возникла лишь затем,

Чтоб защищать его.

Он ускользнул от всех ее наборов -

Зато стал сам героем, как они.

 

Из всех военных качеств он усвоил

Себе одно: спасаться от врагов.

И сделался жесток и беспощаден.

 

Он не может без гнева видеть

Предателей, что не бежали за границу

И, чтоб спасти какие-то лоскутья

Погибшей родины,

Пошли к большевикам на службу:

«Тем хуже, что они предотвращали

Убийства и спасали ценности культуры:

Они им помешали себя ославить до конца,

И жаль, что их самих еще не расстреляли».

 

Так мыслит каждый сознательный буржуй.

А те из них, что любят русское искусство,

Прибавляют, что, взяв Москву, они повесят сами

Максима Горького

И расстреляют Блока.

 

17 августа 1919

Коктебель

 

* * *

 

Александре Михайловне Петровой

 

Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь,

Ослепнуть в пламени сверкающего ока

И чувствовать, как плуг, вонзившийся глубоко

В живую плоть, ведет священный путь.

 

Под серым бременем небесного покрова

Пить всеми ранами потоки темных вод.

Быть вспаханной землей... И долго ждать, что вот

В меня сойдет, во мне распнется Слово.

 

Быть Матерью–Землей. Внимать, как ночью рожь

Шуршит про таинства возврата и возмездья,

И видеть над собой алмазных рун чертеж:

По небу черному плывущие созвездья.

 

 

1906, Богдановщина

 

В вагоне

 

Снова дорога. И с силой магической

Всё это: вновь охватило меня:

Грохот, носильщики, свет электрический,

Крики, прощанья, свистки, суетня...

 

Снова вагоны едва освещенные,

Тусклые пятна теней,

Лица склоненные

Спящих людей.

Мерный, вечный,

Бесконечный,

Однотонный

Шум колес.

Шепот сонный

В мир бездонный

Мысль унес...

Жизнь... работа...

Где–то, кто–то

Вечно что–то

Всё стучит.

Ти–та... то–та...

Вечно что–то

Мысли сонной

Говорит.

Так вот в ушах и долбит, и стучит это:

Ти–та–та... та–та–та... та–та–та... ти–та–та...

Мысли с рыданьями ветра сплетаются,

Поезд гремит, перегнать их старается...

 

Чудится, еду в России я...

Тысячи верст впереди.

Ночь неприютная, темная.

Станция в поле... Огни ее –

Глазки усталые, томные

Шепчут: «Иди...»

Страх это? Горе? Раздумье? Иль что ж это?

Новое близится, старое прожито.

Прожито – отжито. Вынуто – выпито...

Ти–та–та... та–та–та... та–та–та... ти–та–та...

 

Чудится степь бесконечная...

Поезд по степи идет.

В вихре рыданий и стонов

Слышится песенка вечная.

Скользкие стены вагонов

Дождик сечет.

Песенкой этой всё в жизни кончается,

Ею же новое вновь начинается,

И бесконечно звучит и стучит это:

Ти–та–та... та–та–та... та–та–та... ти–та–та...

 

Странником вечным

В пути бесконечном

Странствуя целые годы,

Вечно стремлюсь я,

Верую в счастье,

И лишь в ненастье

В шуме ночной непогоды

Веет далекою Русью.

Мысли с рыданьями ветра сплетаются,

С шумом колес однотонным сливаются.

И безнадежно звучит и стучит это:

Ти–та–та... та–та–та... та–та–та... ти–та–та...

 

Май 1901, в поезде между Парижем и Тулузой

 

* * *

 

В неверный час тебя я встретил,

И избежать тебя не мог –

Нас рок одним клеймом отметил,

Одной погибели обрек.

 

И, не противясь древней силе,

Что нас к одной тоске вела,

Покорно обнажив тела,

Обряд любви мы сотворили.

 

Не верил в чудо смерти жрец,

И жертва тайны не страшилась,

И в кровь вино не претворилось

Во тьме кощунственных сердец.

 

1910

 

В цирке

 

Андрею Белому

 

Клоун в огненном кольце...

Хохот мерзкий, как проказа,

И на гипсовом лице

Два горящих болью глаза.

 

Лязг оркестра; свист и стук.

Точно каждый озабочен

Заглушить позорный звук

Мокро хлещущих пощечин.

 

Как огонь, подвижный круг...

Люди – звери, люди – гады,

Как стоглазый, злой паук,

Заплетают в кольца взгляды.

 

Все крикливо, все пестро...

Мне б хотелось вызвать снова

Образ бледного, больного,

Грациозного Пьеро...

 

В лунном свете с мандолиной

Он поет в своем окне

Песню страсти лебединой

Коломбине и луне.

 

Хохот мерзкий, как проказа;

Клоун в огненном кольце.

И на гипсовом лице

Два горящих болью глаза...

 

 

1903, Москва

 

В эпоху бегства французов из Одессы

 

Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье?

Была ли ты? есть? или нет?

Омут... стремнина... головокруженье...

Бездна... безумие... бред...

 

Всё неразумно, необычайно:

Взмахи побед и разрух...

Мысль замирает пред вещею тайной

И ужасается дух.

 

Каждый, коснувшийся дерзкой рукою, -

Молнией поражен:

Карл под Полтавой, ужален Москвою

Падает Наполеон.

 

Помню квадратные спины и плечи

Грузных германских солдат -

Год... и в Германии русское вече:

Красные флаги кипят.

 

Кто там? Французы? Не суйся, товарищ,

В русскую водоверть!

Не прикасайся до наших пожарищ!

Прикосновение -  смерть.

 

Реки вздувают безмерные воды,

Стонет в равнинах метель:

Бродит в точиле, качает народы

Русской разымчивой хмель.

 

Мы -  зараженные совестью: в каждом

Стеньке -  святой Серафим,

Отданный тем же похмельям и жаждам,

Тою же волей томим.

 

Мы погибаем, не умирая,

Дух обнажаем до дна.

Дивное диво -  горит, не сгорая,

Неопалимая Купина!

 

28 мая 1919

Коктебель

 

В эти дни

 

В эти дни великих шумов ратных

И побед, пылающих вдали,

Я пленен в пространствах безвозвратных

Оголтелой, стынущей земли.

 

В эти дни не спазмой трудных родов

Схвачен дух: внутри разодран он

Яростью сгрудившихся народов,

Ужасом разъявшихся времен.

 

В эти дни нет ни врага, ни брата:

Все во мне, и я во всех; одной

И одна -  тоскою плоть объята

И горит сама к себе враждой.

 

В эти дни безвольно мысль томится,

А молитва стелется, как дым.

В эти дни душа больна одним

Искушением -  развоплотиться.

 

5 февраля 1915

Париж

 

* * *

 

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках...

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

 

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца, –

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца...

 

В пещере твоих ладоней –

Маленький огонек –

Я буду пылать иконней...

Не ты ли меня зажег?

 

До 8 июля 1914

 

* * *

 

В янтарном забытье полуденных минут

С тобою схожие проходят мимо жены,

В душе взволнованной торжественно поют

Фанфары Тьеполо и флейты Джорджионе.

 

И пышный снится сон: и лавры, и акант

По мраморам террас, и водные аркады,

И парков замкнутых душистые ограды

Из горьких буксусов и плющевых гирлянд.

 

Сменяя тишину веселым звоном пира,

Проходишь ты, смеясь, меж перьев и мечей,

Меж скорбно–умных лиц и блещущих речей

Шутов Веласкеса и дураков Шекспира...

 

Но я не вижу их... Твой утомленный лик

Сияет мне один на фоне Ренессанса,

На дымном золоте испанских майолик,

На синей зелени персидского фаянса...

 

1 февраля 1913

 

Вайолет Харт

 

Милая Вайолет, где ты?

Грустны и пусты холмы.

Песни, что ветром напеты,

Вместе здесь слушали мы.

Каждая рытвина в поле,

Каждый сухой ручеек

Помнят глубоко, до боли,

Поступь отчетливых ног.

Помнят, как ты убегала

В горы с альпийским мешком,

С каждою птицей болтала

Птичьим ее языком.

Помнят, как осенью поздней

Жгли на горах мы костры...

Дни были четко-остры,

Ночь становилась морозней.

  

1912

 

Венеция

 

Венеция - сказка. Старинные зданья

Горят перламутром в отливах тумана.

На всем бесконечная грусть увяданья

Осенних тонов Тициана.

 

1899

Венгрия

 

Весна

 

Мы дни на дни покорно нижем.

Даль не светла и не темна.

Над замирающим Парижем

Плывет весна... и не весна.

 

В жемчужных утрах, в зорях рдяных

Ни радости, ни грусти нет;

На зацветающих каштанах

И лист -  не лист, и цвет -  не цвет.

 

Неуловимо-беспокойна,

Бессолнечно-просветлена,

Неопьяненно и не стройно

Взмывает жданная волна.

 

Душа болит в краю бездомном;

Молчит, и слушает, и ждет...

Сама природа в этот год

Изнемогла в бореньи темном.

 

26 апреля 1915

Париж

 

* * *

 

Вещий крик осеннего ветра в поле.

Завернувшись в складки одежды темной,

Стонет бурный вечер в тоске бездомной,

   Стонет от боли.

 

Раздирая тьму, облака, туманы,

Простирая алые к Ночи руки,

Обнажает Вечер в порыве муки

   Рдяные раны.

 

Плачьте, плачьте, плачьте, безумцы–ветры,

Над горой, над полем глухим, над пашней...

Слышу в голых прутьях, в траве вчерашней

   Вопли Деметры.

 

1907

 

Взятие Бастилии

 

Бурлит Сент-Антуан. Шумит Пале-Рояль.

В ушах звенит призыв Камиля Демулена.

Народный гнев растет, взметаясь ввысь, как пена.

Стреляют. Бьют в набат. В дыму сверкает сталь.

 

Бастилия взята. Предместья торжествуют.

На пиках головы Бертье и де Лоней.

И победители, расчистив от камней

Площадку, ставят столб и надпись: «Здесь танцуют».

 

Король охотился с утра в лесах Марли.

Борзые подняли оленя. Но пришли

Известья, что мятеж в Париже. Помешали...

 

Сорвали даром лов. К чему? Из-за чего?

Не в духе лег. Не спал. И записал в журнале:

«Четыр-надца-того и-юля. Ни-чего».

 

12 декабря 1917

 

Взятие Тюильри

 

Париж в огне. Король низложен с трона.

Швейцарцы перерезаны. Народ

Изверился в вождях, казнит и жжет.

И Лафайет объявлен вне закона.

 

Марат в бреду и страшен, как Горгона.

Невидим Робеспьер. Жиронда ждет.

В садах у Тюильри водоворот

Взметенных толп и львиный зев Дантона.

 

А офицер, незнаемый никем,

Глядит с презреньем -  холоден и нем -

На буйных толп бессмысленную толочь,

 

И, слушая их исступленный вой,

Досадует, что нету под рукой

Двух батарей «рассеять эту сволочь».

 

21 ноября 1917

 

Видение Иезекииля

 

Бог наш есть огнь поядающий. Твари

Явлен был свет на реке на Ховаре.

В буре клубящейся двигался он -

Облак, несомый верховными силами -

Четверорукими, шестерокрылыми,

С бычьими, птичьими и человечьими,

Львиными ликами с разных сторон.

Видом они точно угли горящие,

Ноги прямые и медью блестящие,

Лики, как свет раскаленных лампад,

И вопиющие, и говорящие,

И воззывающе к Господу: «Свят!

Свят! Вседержитель!» А около разные,

Цветом похожи на камень топаз,

Вихри и диски, колеса алмазные,

Дымные ободы, полные глаз.

А над животными -  легкими сводами -

Крылья, простертые в высоту,

Схожие шумом с гудящими водами,

Переполняющими пустоту.

Выше же вышних, над сводом всемирным,

Тонким и синим повитым огнем,

В радужной славе, на троне сапфирном,

Огненный облик, гремящий, как гром.

Был я покрыт налетевшей грозою,

Бурею крыльев и вихрем колес.

Ветр меня поднял с земли и вознес...

Был ко мне голос:

«Иди предо Мною -

В землю Мою, возвестить ей позор!

Перед лицом Моим -  ветер пустыни,

А по стопам Моим -  язва и мор!

Буду судиться с тобою Я ныне.

 

Мать родила тебя ночью в полях,

Пуп не обрезала и не омыла,

И не осолила и не повила,

Бросила дочь на попрание в прах...

Я ж тебе молвил: живи во кровях!

Выросла смуглой и стройной, как колос,

Грудь поднялась, закурчавился волос,

И округлился, как чаша, живот...

Время любви твоей было... И вот

В полдень лежала ты в поле нагая,

И проходил и увидел тебя Я,

Край моих риз над тобою простер,

Обнял, омыл твою кровь, и с тех пор

Я сочетался с рабою Моею.

Дал тебе плат, кисею на лицо,

Перстни для рук, ожерелье на шею,

На уши серьги, в ноздри кольцо,

Пояс, запястья, венец драгоценный

И покрывала из тканей сквозных...

Стала краса твоя совершенной

В великолепных уборах Моих.

Хлебом пшеничным, елеем и медом

Я ль не вскормил тебя щедрой рукой?

Дальним известна ты стала народам

Необычайною красотой.

Но, упоенная славой и властью,

Стала мечтать о красивых мужах

И распалялась нечистою страстью

К изображениям на стенах.

Между соседей рождая усобья,

Стала распутной -  ловка и хитра,

Ты сотворяла мужские подобья -

Знаки из золота и серебра.

Строила вышки, скликала прохожих

И блудодеяла с ними на ложах,

На перекрестках путей и дорог,

Ноги раскидывала перед ними,

Каждый, придя, оголить тебя мог

И насладиться сосцами твоими.

Буду судиться с тобой до конца:

Гнев изолью, истощу свою ярость,

Семя сотру, прокляну твою старость,

От Моего не укрыться лица!

Всех созову, что блудили с тобою,

Платье сорву и оставлю нагою,

И обнажу перед всеми твой срам,

Темя обрею; связавши ремнями,

В руки любовников прежних предам,

Пусть тебя бьют, побивают камнями,

Хлещут бичами нечистую плоть,

Станешь бесплодной и стоптанной нивой...

Ибо любима любовью ревнивой -

Так говорю тебе Я -  твой Господь!»

 

21 января 1918

Коктебель

 

Владимирская богоматерь

 

Не на троне - на Ее руке,

Левой ручкой обнимая шею, -

Взор во взор, щекой припав к щеке,

Неотступно требует... Немею -

Нет ни сил, ни слов на языке...

Собранный в зверином напряженьи

Львенок-Сфинкс к плечу ее прирос,

К Ней прильнул и замер без движенья

Весь - порыв и воля, и вопрос.

А Она в тревоге и в печали

Через зыбь грядущего глядит

В мировые рдеющие дали,

Где престол пожарами повит.

И такое скорбное волненье

В чистых девичьих чертах, что Лик

В пламени молитвы каждый миг

Как живой меняет выраженье.

Кто разверз озера этих глаз?

Не святой Лука-иконописец,

Как поведал древний летописец,

Не печерский темный богомаз:

В раскаленных горнах Византии,

В злые дни гонения икон

Лик Ее из огненной стихии

Был в земные краски воплощен.

Но из всех высоких откровений,

Явленных искусством, - он один

Уцелел в костре самосожжений

Посреди обломков и руин.

От мозаик, золота, надгробий,

От всего, чем тот кичился век, -

Ты ушла по водам синих рек

В Киев княжеских междуусобий.

И с тех пор в часы народных бед

Образ твой над Русью вознесенный

В тьме веков указывал нам след

И в темнице - выход потаенный.

Ты напутствовала пред концом

Воинов в сверканьи литургии...

Страшная история России

Вся прошла перед Твоим Лицом.

Не погром ли ведая Батыев -

Степь в огне и разоренье сел -

Ты, покинув обреченный Киев,

Унесла великокняжий стол.

И ушла с Андреем в Боголюбов

В прель и глушь Владимирских лесов

В тесный мир сухих сосновых срубов,

Под намет шатровых куполов.

И когда Железный Хромец предал

Окский край мечу и разорил,

Кто в Москву ему прохода не дал

И на Русь дороги заступил?

От лесов, пустынь и побережий

Все к Тебе на Русь молиться шли:

Стража богатырских порубежий...

Цепкие сбиратели земли...

Здесь в Успенском - в сердце стен Кремлевых

Умилясь на нежный облик Твой,

Сколько глаз жестоких и суровых

Увлажнялось светлою слезой!

Простирались старцы и черницы,

Дымные сияли алтари,

Ниц лежали кроткие царицы,

Преклонялись хмурые цари...

Черной смертью и кровавой битвой

Девичья светилась пелена,

Что осьмивековою молитвой

Всей Руси в веках озарена.

И Владимирская Богоматерь

Русь вела сквозь мерзость, кровь и срам

На порогах киевских ладьям

Указуя правильный фарватер.

Но слепой народ в годину гнева

Отдал сам ключи своих святынь,

И ушла Предстательница-Дева

Из своих поруганных твердынь.

И когда кумашные помосты

Подняли перед церквами крик, -

Из-под риз и набожной коросты

Ты явила подлинный свой Лик.

Светлый Лик Премудрости-Софии,

Заскорузлый в скаредной Москве,

А в Грядущем - Лик самой России -

Вопреки наветам и молве.

Не дрожит от бронзового гуда

Древний Кремль, и не цветут цветы:

Нет в мирах слепительнее чуда

Откровенья вечной красоты!

Верный страж и ревностный блюститель

Матушки Владимирской, - тебе -

Два ключа: златой в Ее обитель,

Ржавый - к нашей горестной судьбе.

26 марта 1929

 

* * *

 

Ек. Ал. Бальмонт

 

Возлюби просторы мгновенья,

Всколоси их звонкую степь,

Чтобы мигов легкие звенья

Не спаялись в трудную цепь.

Ах, как тяжко бремя свободы,

Как темны просторы степей!

Кто вернет темничные своды

И запястья милых цепей?

 

     Что рук не свяжете?

     Ног не подкосите?

     На темной пажити

     Меня не бросите?

     Не веют крылия

     Живых вестей

     Здесь, на развилии

     Слепых путей.

 

Не зови того, кто уходит,

Не жалей о том, что прошло:

Дарит смерть, а жизнь лишь уводит..

Позабудь и знак, и число.

Ах, как дики эти излоги!

Как грустна вечерняя муть!..

Но иди: в полях без дороги

Пусть неверен будет твой путь.

 

     Край одиночества,

     Земля молчания...

     Сбылись пророчества,

     Свершились чаянья.

     Под синей схимою

     Простерла даль

     Неотвратимую

     Печаль.

 

1908, Париж

 

* * *

 

Возьми весло, ладью отчаль,

И пусть в ладье вас будет двое.

Ах, безысходность и печаль

Сопровождают все земное.

 

1911

 

Война

 

1

 

Был долгий мир. Народы были сыты

И лоснились: довольные собой,

Обилием и общим миролюбьем.

Лишь изредка, переглянувшись, все

Кидались на слабейшего; и разом

Его пожравши, пятились, рыча

И челюсти ощеривая набок;

И снова успокаивались.

В мире

Все шло как следует:

Трильон колес

Работал молотами, рычагами,

Ковали сталь,

Сверлили пушки,

Химик

Изготовлял лиддит и мелинит;

Ученые изобретали способ

За способом для истребленья масс;

Политики чертили карты новых

Колониальных рынков и дорог;

Мыслители писали о всеобщем

Ненарушимом мире на земле,

А женщины качались в гибком танго

И обнажали пудренную плоть.

Манометр культуры достигал

До высочайшей точки напряженья.

 

             2

 

Тогда из бездны внутренних пространств

Раздался голос, возвестивший: «Время

Топтать точило ярости. За то,

Что люди демонам,

Им посланным служить,

Тела построили

И создали престолы,

За то, что гневу

Огня раскрыли волю

В разбеге жерл и в сжатости ядра,

За то, что безразличью

Текущих вод и жаркого тумана

Дали мускул

Бегущих ног и вихри колеса,

За то, что в своевольных

Теченьях воздуха

Сплели гнездо мятежным духам взрыва,

За то, что жадность руд

В рать пауков железных превратили,

Неумолимо ткущих

Сосущие и душащие нити,—

За то освобождаю

Плененных демонов

От клятв покорности,

А хаос, сжатый в вихрях вещества,

От строя музыки!

Даю им власть над миром,

Покамест люди

Не победят их вновь,

В себе самих смирив и поборов

Гнев, жадность, своеволье, безразличье».

 

             3

 

И видел я: разверзлись двери неба

В созвездьи Льва, и бесы

На землю ринулись...

Сгрудились люди по речным долинам,

Означивши великих царств межи

И вырывши в земле

Ходы, змеиные и мышьи тропы,

Пасли стада прожорливых чудовищ:

Сами

И пастыри и пища.

 

             4

 

Время как будто опрокинулось

И некрещенным водою потопа

Казался мир: из тины выползали

Огромные коленчатые гады,

Железные кишели пауки,

Змеи глотали молнии,

Драконы извергали

Снопы огня и жалили хвостом,

В морях и реках рыбы

Метали

Икру смертельную,

От ящеров крылатых

Свет застилался, сыпались на землю

Разрывные и огненные яйца,

Тучи насекомых,

Чудовищных строеньем и размером,

В телах людей

Горючие личинки оставляли,—

И эти полчища исчадий,

Получивших

И гнев, и страсть, и злобу от людей,

Снедь человечью жалили, когтили,

Давили, рвали, жгли, жевали, пожирали,

А города подобно жерновам

Без устали вращались и мололи

Зерно отборное

Из первенцев семейств

На пищу демонам.

И тысячи людей

Кидались с вдохновенным исступленьем

И радостью под обода колес.

Все новые и новые народы

Сбегались и сплетались в хороводы

Под гром и лязг ликующих машин,

И никогда подобной пляски смерти

Не видел исступленный мир!

 

             5

 

Еще! еще! И все казалось мало...

Тогда раздался новый клич: «Долой

Войну племен, и армии, и фронты:

Да здравствует гражданская война!»

И армии, смешав ряды, в восторге

С врагами целовались, а потом

Кидались на своих, рубили, били,

Расстреливали, вешали, пытали,

Питались человечиной,

Детей засаливали впрок,—

Была разруха,

Был голод.

Наконец пришла чума.

 

             6

 

Безглазые настали времена,

Земля казалась шире и просторней,

Людей же стало меньше,

Но для них

Среди пустынь недоставало места,

Они горели только об одном:

Скорей построить новые машины

И вновь начать такую же войну.

Так кончилась предбредовая схватка,

Но в этой бойне не уразумели,

Не выучились люди ничему.

 

29 января 1923, Коктебель

 

* * *

 

Выйди на кровлю. Склонись на четыре

Стороны света, простерши ладонь...

Солнце... Вода... Облака... Огонь...–

Все, что есть прекрасного в мире...

 

Факел косматый в шафранном тумане...

Влажной парчою расплесканный луч...

К небу из пены простертые длани...

Облачных грамот закатный сургуч...

 

Гаснут во времени, тонут в пространстве

Мысли, событья, мечты, корабли...

Я ж уношу в свое странствие станствий

Лучшее из наваждений земли.

 

22 июня 1926, Коктебель

 

Вячеславу Иванову

 

Я здесь расту один, как пыльная агава,

На голых берегах, среди сожженных гор.

Здесь моря вещего глаголящий простор

И одиночества змеиная отрава.

  

А там, на севере, крылами плещет слава,

Восходит древний бог на жертвенный костер,

Там в дар ему несут кошницы легких Ор2...

Там льды Валерия, там солнца Вячеслава,

  

Там брызнул Константин певучих саламандр,

Там снежный хмель взрастил и розлил Александр,

Там лидиин «Осел» мечтою осиян

  

И лаврами увит, там нежные Хариты

Сплетают верески свирельной Маргариты...

О, мудрый Вячеслав,- Максимильян.

  

15 апреля 1907

 

Газеты

 

Я пробегаю жадным взглядом

Вестей горючих письмена,

Чтоб душу, влажную от сна,

С утра ожечь ползучим ядом.

В строках кровавого листа

Кишат смертельные трихины,

Проникновенно лезвиины,

Неистребимы, как мечта.

Бродила мщенья, дрожжи гнева,

Вникают в мысль, гниют в сердцах,

Туманят дух, цветут в бойцах

Огнями дьявольского сева.

Ложь заволакивает мозг

Тягучей дремой хлороформа

И зыбкой полуправды форма

Течет и лепится, как воск.

И, гнилостной пронизан дрожью,

Томлюсь и чувствую в тиши,

Как, обезболенному ложью,

Мне вырезают часть души.

Hе знать, не слышать и не видеть...

Застыть, как соль... уйти в снега...

Дозволь не разлюбить врага

И брата не возненавидеть!

 

12 мая 1915

Париж

 

Голова madame de Lamballe

 

Это гибкое, страстное тело

Растоптала ногами толпа мне,

И над ним надругалась, раздела...

И на тело

Не смела

Взглянуть я...

Но меня отрубили от тела,

Бросив лоскутья

Воспаленного мяса на камне...

 

И парижская голь

Унесла меня в уличной давке,

Кто-то пил в кабаке алкоголь,

Меня бросив на мокром прилавке..

Куафёр меня поднял с земли,

Расчесал мои светлые кудри,

Нарумянил он щеки мои,

И напудрил...

 

И тогда, вся избита, изранена

Грязной рукой,

Как на бал завита, нарумянена,

Я на пике взвилась над толпой

Хмельным тирсом...

Неслась вакханалия.

Пел в священном безумьи народ...

И, казалось, на бале в Версале я -

Плавный танец кружит и несет...

 

Точно пламя гудели напевы.

И тюремною узкою лестницей

В башню Тампля к окну Королевы

Поднялась я народною вестницей.

 

1906

Париж

 

Голод

 

Хлеб от земли, а голод от людей:

Засеяли расстрелянными -  всходы

Могильными крестами проросли:

Земля иных побегов не взрастила.

Снедь прятали, скупали, отымали,

Налоги брали хлебом, отбирали

Домашний скот, посевное зерно:

Крестьяне сеять выезжали ночью.

 

Голодные и поползни червями

По осени вдоль улиц поползли.

Толпа на хлеб палилась по базарам.

Вора валили на землю и били

Ногами по лицу. А он краюху,

В грязь пряча голову, старался заглотнуть.

Как в воробьев, стреляли по мальчишкам,

Сбиравшим просыпь зерен на путях,

И угличские отроки валялись

С орешками в окоченелой горстке.

 

Землю тошнило трупами, -  лежали

На улицах, смердели у мертвецких,

В разверстых ямах гнили на кладбищах.

В оврагах и по свалкам костяки

С обрезанною мякотью валялись.

Глодали псы оторванные руки

И головы. На рынке торговали

Дешевым студнем, тошной колбасой.

Баранина была в продаже -  триста,

А человечина -  по сорока.

Душа была давно дешевле мяса.

И матери, зарезавши детей,

Засаливали впрок. «Сама родила -

Сама и съем. Еще других рожу»...

 

Голодные любились и рожали

Багровые орущие куски

Бессмысленного мяса: без суставов,

Без пола и без глаз. Из смрада -  язвы,

Из ужаса поветрия рождались.

Но бред больных был менее безумен,

Чем обыденщина постелей и котлов.

 

Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась

Над человечьим гноищем весна

И пламя побежало язычками

Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, -

Благоуханье показалось оскорбленьем,

Луч солнца -  издевательством, цветы -  кощунством.

 

13 января 1923

Коктебель

 

Государство

 

1

 

Из совокупности

Избытков, скоростей,

Машин и жадности

Возникло государство.

Гражданство было крепостью, мечом,

Законом и согласьем. Государство

Явилось средоточьем

Кустарного, рассеянного зла:

Огромным бронированным желудком,

В котором люди выполняют роль

Пищеварительных бактерий. Здесь

Все строится на выгоде и пользе,

На выживанье приспособленных,

На силе.

Его мораль - здоровый эгоизм.

Цель бытия - процесс пищеварения.

Мерило же культуры - чистота

Отхожих мест и емкость испражнений.

 

2

 

Древнейшая

Из государственных регалий

Есть производство крови.

Судья, как выполнитель Каиновых функций,

Непогрешим и неприкосновенен.

Убийца без патента не преступник,

А конкурент:

Ему пощады нет.

Кустарный промысел недопустим

В пределах монопольного хозяйства.

 

3

 

Из всех насилий,

Творимых человеком над людьми,

Убийство - наименьшее,

Тягчайшее же - воспитанье.

Правители не могут

Убить своих наследников, но каждый

Стремится исковеркать их судьбу:

В ребенке с детства зреет узурпатор,

Который должен быть

Заране укрощен.

Смысл воспитанья -

Самозащита взрослых от детей.

Поэтому за рангом палачей

Идет ученый Комитет

Компрачикосов,

Искусных в производстве

Обеззараженных

Кастрированных граждан.

 

4

 

Фиск есть грабеж, а собственность есть кража,

Затем, что кража есть

Единственная форма

Законного приобретенья.

Государство

Имеет монополию

На производство

Фальшивых денег.

Профиль на монете

И на кредитном знаке герб страны

Есть то же самое, что оттиск пальцев

На антропометрическом листке:

Расписка в преступленьи.

Только руки

Грабителей достаточно глубоки,

Чтоб удержать награбленное.

Воры,

Бандиты и разбойники - одни

Достойны быть

Родоначальниками

Правящих династий

И предками владетельных домов.

 

5

 

А в наши дни, когда необходимо

Всеобщим, равным, тайным и прямым

Избрать достойного -

Единственный критерий

Для выборов:

Искусство кандидата

Оклеветать противника

И доказать

Свою способность к лжи и преступленью.

Поэтому парламентским вождем

Является всегда наинаглейший

И наиадвокатнейший из всех.

Политика есть дело грязное -

Ей надо

Людей практических,

Не брезгающих кровью,

Торговлей трупами

И скупкой нечистот...

Но избиратели доселе верят

В возможность из трех сотен негодяев

Построить честное

Правительство стране.

 

6

 

Есть много истин, правда лишь одна:

Штампованная признанная правда.

Она готовится

Из грязного белья

Под бдительным надзором государства

На все потребности

И вкусы и мозги.

Ее обычно сервируют к кофе

Оттиснутой на свежие листы,

Ее глотают наскоро в трамваях,

И каждый сделавший укол с утра

На целый день имеет убежденья

И политические взгляды:

Может спорить,

Шуметь в собраньях и голосовать.

Из государственных мануфактур,

Как алкоголь, как сифилис, как опий,

Патриотизм, спички и табак, -

Из патентованных наркотиков

Газета

Есть самый сильнодействующий яд,

Дающий наибольшие доходы.

 

7

 

В нормальном государстве вне закона

Находятся два класса:

Уголовный

И правящий.

Во время революций

Они меняются местами,

В чем,

По существу, нет разницы.

Но каждый

Дорвавшийся до власти сознает

Себя державной осью государства

И злоупотребляет правом грабежа,

Насилий, пропаганды и расстрела.

Чтоб довести кровавый самогон

Гражданских войн, расправ и самосудов

До выгонки нормального суда,

Революционное правительство должно

Активом террора

Покрыть пассив убийц,

Так революция,

Перетряхая классы,

Усугубляет государственность:

При каждой

Мятежной спазме одичалых масс

Железное огорлие гаротты

Сжимает туже шейные хрящи.

Благонадежность, шпионаж, цензура,

Проскрипции, доносы и террор -

Вот достижения

И гений революций!

 

13 апреля 1922

Коктебель

 

Готовность

 

Я не сам ли выбрал час рожденья,

Век и царство, область и народ,

Чтоб пройти сквозь муки и крещенье

Совести, огня и вод?

 

Апокалиптическому Зверю

Вверженный в зияющую пасть,

Павший глубже, чем возможно пасть,

В скрежете и в смраде -  верю!

 

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии,

И из недр обугленной России

Говорю: «Ты прав, что так судил!

 

Надо до алмазного закала

Прокалить всю толщу бытия.

Если ж дров в плавильной печи мало:

Господи! Вот плоть моя».

 

24 октября 1921

Феодосия

 

Гражданская война

 

Одни восстали из подполий,

Из ссылок, фабрик, рудников,

Отравленные темной волей

И горьким дымом городов.

 

Другие -  из рядов военных,

Дворянских разоренных гнезд,

Где проводили на погост

Отцов и братьев убиенных.

 

В одних доселе не потух

Хмель незапамятных пожаров,

И жив степной, разгульный дух

И Разиных, и Кудеяров.

 

В других -  лишенных всех корней -

Тлетворный дух столицы Невской:

Толстой и Чехов, Достоевский -

Надрыв и смута наших дней.

 

Одни возносят на плакатах

Свой бред о буржуазном зле,

О светлых пролетариатах,

Мещанском рае на земле...

 

В других весь цвет, вся гниль империй,

Всё золото, весь тлен идей,

Блеск всех великих фетишей

И всех научных суеверий.

 

Одни идут освобождать

Москву и вновь сковать Россию,

Другие, разнуздав стихию,

Хотят весь мир пересоздать.

 

В тех и в других война вдохнула

Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,

А вслед героям и вождям

Крадется хищник стаей жадной,

Чтоб мощь России неоглядной

Pазмыкать и продать врагам:

 

Cгноить ее пшеницы груды,

Ее бесчестить небеса,

Пожрать богатства, сжечь леса

И высосать моря и руды.

 

И не смолкает грохот битв

По всем просторам южной степи

Средь золотых великолепий

Конями вытоптанных жнитв.

 

И там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас -  тот против нас.

Нет безразличных: правда с нами».

 

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

 

21 ноября 1919

Коктебель

 

Гроза

 

Див кличет по древию, велит послушати

         Волзе, Поморью, Посулью, Сурожу...

 

Запал багровый день. Над тусклою водой

Зарницы синие трепещут беглой дрожью.

Шуршит глухая степь сухим быльем и рожью,

Вся млеет травами, вся дышит душной мглой

 

И тутнет, гулкая. Див кличет пред бедой

Ардавде, Корсуню, Поморью, Посурожью,—

Земле незнаемой разносит весть Стрибожью:

Птиц стоном убуди и вста звериный вой.

 

С туч ветр плеснул дождем и мечется с испугом

По бледным заводям, по ярам, по яругам...

Тьма прыщет молнии в зыбучее стекло...

 

То, Землю древнюю тревожа долгим зовом,

Обида вещая раскинула крыло

Над гневным Сурожем и пенистым Азовом.

 

1907, Коктебель

 

Демоны глухонемые

 

Они проходят по земле,

Слепые и глухонемые,

И чертят знаки огневые

В распахивающейся мгле.

 

Собою бездны озаряя,

Они не видят ничего,

Они творят, не постигая

Предназначенья своего.

 

Сквозь дымный сумрак преисподней

Они кидают вещий луч...

Их судьбы -  это лик Господний,

Во мраке явленный из туч.

 

29 декабря 1917

 

* * *

 

День молочно–сизый расцвел и замер,

Побелело море, целуя отмель.

Всхлипывают волны, роняют брызги

Крылья тумана...

Обнимает сердце покорность. Тихо...

Мысли замирают. В саду маслина

Простирает ветви к слепому небу

Жестом рабыни...

 

20 февраля 1910

 

* * *

 

Дети солнечно–рыжего меда

И коричнево–красной земли –

Мы сквозь плоть в темноте проросли,

И огню наша сродна природа.

В звездном улье века и века

Мы, как пчелы у чресл Афродиты,

Вьемся, солнечной пылью повиты,

Над огнем золотого цветка.

 

 

1910

 

Дикое поле

 

1

 

Голубые просторы, туманы,

Ковыли, да полынь, да бурьяны...

Ширь земли да небесная лепь!

Разлилось, развернулось на воле

Припонтийское Дикое Поле,

Темная Киммерийская степь.

 

Вся могильниками покрыта -

Без имян, без конца, без числа...

Вся копытом да копьями взрыта,

Костью сеяна, кровью полита,

Да народной тугой поросла.

 

Только ветр закаспийских угорий

Мутит воды степных лукоморий,

Плещет, рыщет -  развалист и хляб

По оврагам, увалам, излогам,

По немеряным скифским дорогам

Меж курганов да каменных баб.

Вихрит вихрями клочья бурьяна,

И гудит, и звенит, и поет...

Эти поприща -  дно океана,

От великих обсякшее вод.

 

Распалял их полуденный огнь,

Индевела заречная синь...

Да ползла желтолицая погань

Азиатских бездонных пустынь.

За хазарами шли печенеги,

Ржали кони, пестрели шатры,

Пред рассветом скрипели телеги,

По ночам разгорались костры,

Раздувались обозами тропы

Перегруженных степей,

На зубчатые стены Европы

Низвергались внезапно потопы

Колченогих, раскосых людей,

И орлы на Равеннских воротах

Исчезали в водоворотах

Всадников и лошадей.

 

Много было их -  люты, хоробры,

Но исчезли, «изникли, как обры»,

В темной распре улусов и ханств,

И смерчи, что росли и сшибались,

Разошлись, растеклись, растерялись

Средь степных безысходных пространств.

 

2

 

Долго Русь раздирали по клочьям

И усобицы, и татарва.

Но в лесах по речным узорочьям

Завязалась узлом Москва.

Кремль, овеянный сказочной славой,

Встал в парче облачений и риз,

Белокаменный и златоглавый

Над скудою закуренных изб.

Отразился в лазоревой ленте,

Развитой по лугам-муравам,

Аристотелем Фиоравенти

На Москва-реке строенный храм.

И московские Иоанны

На татарские веси и страны

Наложили тяжелую пядь

И пятой наступили на степи...

От кремлевских тугих благолепий

Стало трудно в Москве дышать.

Голытьбу с тесноты да с неволи

Потянуло на Дикое Поле

Под высокий степной небосклон:

С топором, да с косой, да с оралом

Уходили на север -  к Уралам,

Убегали на Волгу, за Дон.

Их разлет был широк и несвязен:

Жгли, рубили, взымали ясак.

Правил парус на Персию Разин,

И Сибирь покорял Ермак.

С Беломорья до Приазовья

Подымались на клич удальцов

Воровские круги понизовья

Да концы вечевых городов.

Лишь Никола-Угодник, Егорий -

Волчий пастырь -  строитель земли -

Знают были пустынь и поморий,

Где казацкие кости легли.

 

3

 

Русь! встречай роковые годины:

Разверзаются снова пучины

Неизжитых тобою страстей,

И старинное пламя усобиц

Лижет ризы твоих Богородиц

На оградах Печерских церквей.

 

Всё, что было, повторится ныне...

И опять затуманится ширь,

И останутся двое в пустыне -

В небе -  Бог, на земле -  богатырь.

Эх, не выпить до дна нашей воли,

Не связать нас в единую цепь.

Широко наше Дикое Поле,

Глубока наша скифская степь.

 

 

20 июня 1920

Коктебель

 

Доблесть поэта

 

1

 

Править поэму, как текст заокеанской депеши:

Сухость, ясность, нажим — начеку каждое слово.

Букву за буквой врубать на твердом и тесном камне:

Чем скупее слова, тем напряженней их сила.

Мысли заряд волевой равен замолчанным строфам.

 

Вытравить из словаря слова «Красота», «Вдохновенье» —

Подлый жаргон рифмачей... Поэту — понятья:

Правда, конструкция, план, равносильность,

                                сжатость и точность.

В трезвом, тугом ремесле — вдохновенье и честь поэта:

В глухонемом веществе заострять запредельную зоркость.

 

                     2

 

Творческий ритм от весла, гребущего против теченья,

В смутах усобиц и войн постигать целокупность.

Быть не частью, а всем; не с одной стороны, а с обеих.

Зритель захвачен игрой — ты не актер и не зритель,

Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы.

 

В дни революции быть Человеком, а не Гражданином:

Помнить, что знамена, партии и программы

То же, что скорбный лист для врача сумасшедшего дома.

Быть изгоем при всех царях и народоустройствах:

Совесть народа — поэт. В государстве нет места поэту.

 

17 октября 1925, Коктебель

 

Европа

 

Держа в руке живой и влажный шар,

Клубящийся и дышаший, как пар,

Лоснящийся здесь зеленью, там костью,

Струящийся, как жидкий хрисолит,

Он говорил, указывая тростью:

 

Пойми земли меняющийся вид:

Материков живые сочетанья,

Их органы, их формы, их названья

Водами Океана рождены.

И вот она -  подобная кораллу,

Приросшая к Кавказу и к Уралу,

Земля морей и полуостровов,

Здесь вздутая, там сдавленная узко,

В парче лесов и в панцире хребтов,

Жемчужница огромного моллюска,

Атлантикой рожденная из пен -

Опаснейшая из морских сирен.

Страстей ее горючие сплетенья

Мерцают звездами на токах вод -

Извилистых и сложных, как растенья.

Она водами дышит и живет.

Ее провидели в лучистой сфере

Блудницею, сидящею на звере,

На водах многих с чашею в руке,

И девушкой, лежащей на быке.

 

Полярным льдам уста ее открыты,

У пояса, среди сапфирных влаг,

Как пчельный рой у чресел Афродиты,

Раскинул острова Архипелаг.

Сюда ведут страстных желаний тропы,

Здесь матерние органы Европы,

Здесь, жгучие дрожанья затая, -

В глубоких влуминах укрытая стихия,

Чувствилище и похотник ея, -

Безумила народы Византия.

 

И здесь, как муж, поял ее Ислам:

Воль Азии вершитель и предстатель -

Сквозь Бычий Ход Махмут-завоеватель

Проник к ее заветным берегам.

И зачала и понесла во чреве

Русь -  третий Рим -  слепой и страстный плод:

Да зачатое в пламени и в гневе

Собой восток и запад сопряжет!

 

Но, роковым охвачен нетерпеньем,

Всё исказил неистовый Хирург,

Что кесаревым вылущил сеченьем

Незрелый плод Славянства -  Петербург.

Пойми великое предназначенье

Славянством затаенного огня:

В нем брезжит солнце завтрашнего дня,

И крест его -  всемирное служенье.

Двойным путем ведет его судьба -

Она и в имени его двуглава:

Пусть SCLAVUS -  раб, но Славия есть СЛАВА:

Победный нимб над головой раба!

В тисках войны сейчас еще томится

Всё, что живет, и всё, что будет жить:

Как солнца бег нельзя предотвратить -

Зачатое не может не родиться.

В крушеньях царств, в самосожженьях зла

Душа народов ширилась и крепла:

России нет -  она себя сожгла,

Но Славия воссветится из пепла!

 

20 мая 1918

Коктебель

 

Ей же

 

Широки окаемы гор

С полета птицы,

Но еще безбрежней простор

Белой страницы.

Ты дала мне эту тетрадь

В красном сафьяне,

Чтоб отныне в ней собирать

Рифмы и грани.

Каждый поющий мне размер,

Каждое слово -

Отголоски глухих пещер

Мира земного, -

Вязи созвучий и рифм моих

Я в ней раскрою

И будет мой каждый стих

Связан с тобою.

Одесса. 14 марта 1919

 

* * *

 

Если сердце горит и трепещет,

Если древняя чаша полна... —

Горе! Горе тому, кто расплещет

Эту чашу, не выпив до дна.

 

В нас весенняя ночь трепетала,

Нам таинственный месяц сверкал..

Не меня ты во мне обнимала,

Не тебя я во тьме целовал.

 

Нас палящая жажда сдружила,

В нас различное чувство слилось:

Ты кого–то другого любила,

И к другой мое сердце рвалось.

 

Запрокинулись головы наши,

Опьянялись мы огненным сном,

Расплескали мы древние чаши,

Налитые священным вином.

 

1905, Париж

 

Заклинание

 

Из крови, пролитой в боях,

Из праха обращенных в прах,

Из мук казненных поколений,

Из душ, крестившихся в крови,

Из ненавидящей любви,

Из преступлений, исступлений -

Возникнет праведная Русь.

 

Я за нее за всю молюсь

И верю замыслам предвечным:

Ее куют ударом мечным,

Она мостится на костях,

Она святится в ярых битвах,

На жгучих строится мощах,

В безумных плавится молитвах.

 

19 июня 1920

Коктебель

 

Заклятье о русской земле

 

Встану я помолясь,

Пойду перекрестясь,

Из дверей в двери,

Из ворот в ворота -

Утренними тропами,

Огненными стопами,

Во чисто поле

На бел-горюч камень.

 

Стану я на восток лицом,

На запад хребтом,

Оглянусь на все четыре стороны:

На семь морей,

На три океана,

На семьдесят семь племен,

На тридцать три царства -

На всю землю Свято-Русскую.

 

Не слыхать людей,

Не видать церквей,

Ни белых монастырей, -

Лежит Русь -

Разоренная,

Кровавленная, опаленная

По всему полю -

Дикому -  Великому -

Кости сухие -  пустые,

Мертвые -  желтые,

Саблей сечены,

Пулей мечены,

Коньми топтаны.

 

Ходит по полю железный Муж,

Бьет по костём

Железным жезлом:

«С четырех сторон,

С четырех ветров

Дохни, Дух!

Оживи кость!»

 

Не пламя гудит,

Не ветер шуршит,

Не рожь шелестит -

Кости шуршат,

Плоть шелестит,

Жизнь разгорается...

 

Как с костью кость сходится,

Как плотью кость одевается,

Как жилой плоть зашивается,

Как мышцей плоть собирается,

Так -

встань, Русь! подымись,

Оживи, соберись, срастись -

Царство к царству, племя к племени.

 

Кует кузнец золотой венец -

Обруч кованный:

Царство Русское

Собирать, сковать, заклепать

Крепко-накрепко,

Туго-натуго,

Чтоб оно -  Царство Русское -

Не рассыпалось,

Не расплавилось,

Не расплескалось...

 

Чтобы мы его -  Царство Русское -

В гульбе не разгуляли,

В плясне не расплясали,

В торгах не расторговали,

В словах не разговорили,

В хвастне не расхвастали.

 

Чтоб оно -  Царство Русское -

Рдело-зорилось

Жизнью живых,

Смертью святых,

Муками мученных.

 

Будьте, слова мои, крепки и лепки,

Сольче соли,

Жгучей пламени...

Слова замкну,

А ключи в Море-Океан опущу.

 

23 июля (5 августа) 1919

Коктебель

 

* * *

 

Здесь был священный лес. Божественный гонец

Ногой крылатою касался сих прогалин.

На месте городов ни камней, ни развалин.

По склонам бронзовым ползут стада овец.

 

Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец

В зеленых сумерках таинственно печален.

Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?

Кто знает путь богов — начало и конец?

 

Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни,

И море древнее, вздымая тяжко гребни,

Кипит по отмелям гудящих берегов.

 

И ночи звездные в слезах проходят мимо,

И лики темные отвергнутых богов

Глядят и требуют, зовут... неотвратимо.

 

1907, Коктебель

 

* * *

 

Зеленый вал отпрянул и пугливо

Умчался вдаль, весь пурпуром горя...

Над морем разлилась широко и лениво

   Певучая заря.

 

Живая зыбь как голубой стеклярус.

Лиловых туч карниз.

В стеклянной мгле трепещет серый парус.

   И ветр в снастях повис.

 

Пустыня вод... С тревогою неясной

Толкает челн волна.

И распускается, как папоротник красный,

   Зловещая луна.

 

Зеркало

 

Я – глаз, лишенный век. Я брошено на землю,

Чтоб этот мир дробить и отражать...

И образы скользят. Я чувствую, я внемлю,

Но не могу в себе их задержать.

 

И часто в сумерках, когда дымятся трубы

Над синим городом, а в воздухе гроза, –

В меня глядят бессонные глаза

И черною тоской запекшиеся губы.

 

И комната во мне. И капает вода.

И тени движутся, отходят, вырастая.

И тикают часы, и капает вода,

Один вопрос другим всегда перебивая.

 

И чувство смутное шевелится на дне.

В нем радостная грусть, в нем сладкий страх разлуки...

И я молю его: «Останься, будь во мне, –

Не прерывай рождающейся муки...»

 

И вновь приходит день с обычной суетой,

И бледное лицо лежит на дне – глубоко...

Но время наконец застынет надо мной

И тусклою плевой мое затянет око!

 

 

1 июля 1905, Париж

 

* * *

 

И будут огоньками роз

Цвести шиповники, алея,

И под ногами млеть откос

Лиловым запахом шалфея,

А в глубине мерцать залив

Чешуйным блеском хлябей сонных,

В седой оправе пенных грив

И в рыжей раме гор сожженных.

И ты с приподнятой рукой,

Не отрывая взгляд от взморья,

Пойдешь вечернею тропой

С молитвенного плоскогорья...

Минуешь овчий кошт, овраг...

Тебя проводят до ограды

Коров задумчивые взгляды

И грустные глаза собак.

Крылом зубчатым вырастая,

Коснется моря тень вершин,

И ты возникнешь, млея, тая,

В полынном сумраке долин.

 

14 июня 1913

 

* * *

 

И был повергнут я судьбой

В кипящий горн страстей народных –

В сей град, что горькою звездой

Упал на узел токов водных.

 

1915

 

* * *

 

И было так, как будто жизни звенья

Уж были порваны... успокоенье

Глубокое... и медленный отлив

Всех дум, всех сил... Я сознавал, что жив,

Лишь по дыханью трав и повилики.

Восход Луны встречали чаек клики...

А я тонул в холодном лунном сне,

В мерцающей лучистой глубине,

И на меня из влажной бездны плыли

Дожди комет, потоки звездной пыли...

 

5 июля 1913

 

* * *

 

И день и ночь шумит угрюмо,

И день и ночь на берегу

Я бесконечность стерегу

Средь свиста, грохота и шума.

 

Когда ж зеркальность тишины

Сулит обманную беспечность,

Сквозит двойная бесконечность

Из отраженной глубины.

 

 

1903

 

И мир, как море пред зарею...

 

...И мир, как море пред зарею,

И я иду по лону вод,

И подо мной и надо мною

Трепещет звездный небосвод...

 

1902

 

Из бездны

 

Полночные вздулись воды,

И ярость взметенных толп

Шатает имперский столп

И древние рушит своды.

Ни выхода, ни огня...

Времен исполнилась мера.

Отчего же такая вера

Переполняет меня?

Для разума нет исхода.

Но дух ему вопреки

И в бездне чует ростки

Неведомого всхода.

Пусть бесы земных разрух

Клубятся смерчем огромным -

Ах, в самом косном и темном

Пленен мировой дух!

Бичами страстей гонимы -

Распятые серафимы

Заточены в плоть:

Их жалит горящим жалом,

Торопит гореть Господь.

Я вижу в большом и в малом

Водовороты комет...

Из бездны -  со дна паденья

Благословляю цветенье

Твое -  всестрастной свет!

 

15 января 1918

 

Иуда-апостол

 

И когда приблизился праздник Пасхи,

В первый день опресноков в час вечерний

Он возлег за трапезу -  с ним двенадцать

В горнице чистой.

Хлеб, преломивши, роздал:

«Это тело Мое, сегодня в жертву приносимое.

Так творите».

А когда окончили ужин,

Поднял Он чашу.

«Это кровь Моя, за вас проливаемая.

И рука прольющего между вами».

Спор возник между учениками:

Кто из них больший?

Он же говорит им:

«В этом мире цари первенствуют:

Вы же не так -  кто больший, будет как меньший.

Завещаю вам Свое царство.

Сядете судить на двенадцать тронов,

Но одним из вас Я буду предан.

Так предназначено, но предателю горе!»

И в смущеньи ученики шептали: «Не я ли?»

Он же, в соль обмакнув кусок хлеба,

Подал Иуде

И сказал: «Что делаешь -  делай».

Тот же, съев кусок, тотчас же вышел:

Дух земли -  Сатана -  вошел в Иуду -

Вещий и скорбный.

 

Все двенадцать вина и хлеба вкусили,

Причастившись плоти и крови Христовой,

А один из них земле причастился

Солью и хлебом.

И никто из одиннадцати не понял,

Что сказал Иисус,

Какой Он подвиг возложил на Иуду

Горьким причастием.

 

Так размышлял однажды некий священник

Ночью в древнем соборе Парижской Богоматери

И воскликнул:

«Боже, верю глубоко,

Что Иуда -  Твой самый старший и верный

Ученик, что он на себя принял

Бремя всех грехов и позора мира,

Что, когда Ты вернешься судить землю,

И померкнет солнце от Твоего гнева,

И сорвутся с неба в ужасе звезды,

Встанет он, как дымный уголь, из бездны,

Опаленный всею проказой мира,

И сядет рядом с Тобою!

Дай мне знак, что так будет!»

 

В то же мгновенье

Сухие и властные пальцы

Легли ему на уста. И в них узнал он

Руку Иуды.

 

11 ноября 1919

Коктебель

 

* * *

 

Балтрушайтису

 

К твоим стихам меня влечет не новость,

Не яркий блеск огней:

В них чудится унылая суровость

Нахмуренных бровей.

 

В них чудится седое безразличье,

Стальная дрема вод,

Сырой земли угрюмое величье

И горько сжатый рот.

 

 

1903, Москва

 

* * *

 

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

 

Ты – слезный свет во тьме железной,

Ты – горький звездный сок. А я –

Я – помутневшие края

Зари слепой и бесполезной.

 

И жаль мне ночи... Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

 

Как синий лед мой день... Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.

 

 

Март 1907, Петербург

 

* * *

 

Как мне близок и понятен

Этот мир – зеленый, синий,

Мир живых прозрачных пятен

И упругих, гибких линий.

 

Мир стряхнул покров туманов.

Четкий воздух свеж и чист.

На больших стволах каштанов

Ярко вспыхнул бледный лист.

 

Небо целый день моргает

(Прыснет дождик, брызнет луч),

Развивает и свивает

Свой покров из сизых туч.

 

И сквозь дымчатые щели

Потускневшего окна

Бледно пишет акварели

Эта бледная весна.

 

1901 или 1902

 

Как некий юноша, в скитаньях без возврата...

 

Как некий юноша, в скитаньях без возврата

Иду из края в край и от костра к костру...

Я в каждой девушке предчувствую сестру

И между юношей ищу напрасно брата.

 

Щемящей радостью душа моя объята;

Я верю в жизнь, и в сон, и в правду, и в игру,

И знаю, что приду к отцовскому шатру,

Где ждут меня мои и где я жил когда–то.

 

Бездомный долгий путь назначен мне судьбой...

Пускай другим он чужд... я не зову с собой –

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.

 

Любимое со мной. Минувшего не жаль.

А ты, что за плечом, – со мною тайно схожий, –

Несбыточной мечтой сильнее жги и жаль!

 

1913

 

Кастаньеты

 

Е. С. Кругликовой

 

Из страны, где солнца свет

Льется с неба жгуч и ярок,

Я привез себе в подарок

Пару звонких кастаньет.

Беспокойны, говорливы,

Отбивая звонкий стих, –

Из груди сухой оливы

Сталью вырезали их.

Щедро лентами одеты

С этой южной пестротой:

В них живет испанский зной,

В них сокрыт кусочек света.

И когда Париж огромный

Весь оденется в туман,

В мутный вечер, на диван

Лягу я в мансарде темной,

И напомнят мне оне

И волны морской извивы,

И дрожащий луч на дне,

И узлистый ствол оливы,

Вечер в комнате простой,

Силуэт седой колдуньи,

И красавицы плясуньи

Стан и гибкий и живой,

Танец быстрый, голос звонкий,

Грациозный и простой,

С этой южной, с этой тонкой

Стрекозиной красотой.

И танцоры идут в ряд,

Облитые красным светом,

И гитары говорят

В такт трескучим кастаньетам.

Словно щелканье цикад

В жгучий полдень жарким летом.

 

Июль 1901, Mallorca, Valdemosa Майорка.

Вальдемоза (исп.). – Ред.

 

Китеж

 

1

 

Вся Русь -  костер. Неугасимый пламень

Из края в край, из века в век

Гудит, ревет... И трескается камень.

И каждый факел -  человек.

Не сами ль мы, подобно нашим предкам,

Пустили пал? А ураган

Раздул его, и тонут в дыме едком

Леса и села огнищан.

Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров -

Народный не уймут костер:

Они уйдут, спасаясь от пожаров,

На дно серебряных озер.

Так, отданная на поток татарам,

Святая Киевская Русь

Ушла с земли, прикрывшись Светлояром...

Но от огня не отрекусь!

Я сам -  огонь. Мятеж в моей природе,

Но цепь и грань нужны ему.

Не в первый раз, мечтая о свободе,

Мы строим новую тюрьму.

Да, вне Москвы -  вне нашей душной плоти,

Вне воли медного Петра -

Нам нет дорог: нас водит на болоте

Огней бесовская игра.

Святая Русь покрыта Русью грешной,

И нет в тот град путей,

Куда зовет призывный и нездешной

Подводный благовест церквей.

 

2

 

Усобицы кромсали Русь ножами.

Скупые дети Калиты

Неправдами, насильем, грабежами

Ее сбирали лоскуты.

В тиши ночей, звездяных и морозных,

Как лютый крестовик-паук,

Москва пряла при Темных и при Грозных

Свой тесный, безысходный круг.

Здесь правил всем изветчик и наушник,

И был свиреп и строг

Московский князь -  "постельничий и клюшник

У Господа», -  помилуй Бог!

Гнездо бояр, юродивых, смиренниц -

Дворец, тюрьма и монастырь,

Где двадцать лет зарезанный младенец

Чертил круги, как нетопырь.

Ломая кость, вытягивая жилы,

Московский строился престол,

Когда отродье Кошки и Кобылы

Пожарский царствовать привел.

Антихрист-Петр распаренную глыбу

Собрал, стянул и раскачал,

Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу,

Наукам книжным обучал.

Империя, оставив нору кротью,

Высиживалась из яиц

Под жаркой коронованною плотью

Своих пяти императриц.

И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой.

Штыков сияньем озарен,

В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской

Отстаивался русский трон.

И вырвались со свистом из-под трона

Клубящиеся пламена -

На свет из тьмы, на волю из полона -

Стихии, страсти, племена.

Анафем церкви одолев оковы,

Повоскресали из гробов

Мазепы, Разины и Пугачевы -

Страшилища иных веков.

Но и теперь, как в дни былых падений,

Вся омраченная, в крови,

Осталась ты землею исступлений -

Землей, взыскующей любви.

 

3

 

Они пройдут -  расплавленные годы

Народных бурь и мятежей:

Вчерашний раб, усталый от свободы,

Возропщет, требуя цепей.

Построит вновь казармы и остроги,

Воздвигнет сломанный престол,

А сам уйдет молчать в свои берлоги,

Работать на полях, как вол.

И, отрезвясь от крови и угара,

Цареву радуясь бичу,

От угольев погасшего пожара

Затеплит ярую свечу.

Молитесь же, терпите же, примите ж

На плечи крест, на выю трон.

На дне души гудит подводный Китеж -

Наш неосуществимый сон!

 

 

18 августа 1919

Во время наступления Деникина на Москву

Коктебель

 

Космос

 

1

 

Созвездьями мерцавшее чело,

Над хаосом поднявшись, отразилось

Обратной тенью в безднах нижних вод.

Разверзлись два смеженных ночью глаза

И брызнул свет. Два огненных луча,

Скрестись в воде, сложились в гексаграмму.

Немотные раздвинулись уста

И поднялось из недр молчанья слово.

И сонмы духов вспыхнули окрест

От первого вселенского дыханья.

Десница подняла материки,

А левая распределила воды,

От чресл размножилась земная тварь,

От жил — растения, от кости — камень,

И двойники — небесный и земной —

Соприкоснулись влажными ступнями.

Господь дохнул на преисподний лик,

И нижний оборотень стал Адамом.

Адам был миром, мир же был Адам.

Он мыслил небом, думал облаками,

Он глиной плотствовал, растеньем рос.

Камнями костенел, зверел страстями,

Он видел солнцем, грезил сны луной,

Гудел планетами, дышал ветрами,

И было всё — вверху, как и внизу —

Исполнено высоких соответствий.

 

           2

 

Вневременье распалось в дождь веков

И просочились тысячи столетий.

Мир конусообразною горой

Покоился на лоне океана.

С высоких башен, сложенных людьми,

Из жирной глины тучных межиречий

Себя забывший Каин разбирал

Мерцающую клинопись созвездий.

Кишело небо звездными зверьми

Над храмами с крылатыми быками.

Стремилось солнце огненной стезей

По колеям ристалищ Зодиака.

Хрустальные вращались небеса

И напрягались бронзовые дуги,

И двигались по сложным ободам

Одна в другую вставленные сферы.

И в дельтах рек — Халдейский звездочет

И пастухи Иранских плоскогорий,

Прислушиваясь к музыке миров,

К гуденью сфер и к тонким звездным звонам,

По вещим сочетаниям светил

Определяли судьбы царств и мира.

Все в преходящем было только знак

Извечных тайн, начертанных на небе.

 

           3

 

Потом замкнулись прорези небес,

Мир стал ареной, залитою солнцем,

Палестрою для Олимпийских игр

Под куполом из черного эфира,

Опертым на Атлантово плечо.

 

На фоне винно–пурпурного моря

И рыжих охр зазубренной земли

Играя медью мускулов,— атлеты

Крылатым взмахом умащенных тел

Метали в солнце бронзовые диски

Гудящих строф и звонких теорем.

 

И не было ни индиговых далей,

Ни уводящих в вечность перспектив:

Все было осязаемо и близко —

Дух мыслил плоть и чувствовал объем.

Мял глину перст и разум мерил землю.

 

Распоры кипарисовых колонн,

Вощенный кедр закуренных часовен,

Акрополи в звериной пестроте,

Линялый мрамор выкрашенных статуй

И смуглый мрамор липких алтарей,

И ржа и бронза золоченых кровель,

Чернь, киноварь, и сепия, и желчь —

Цвета земли понятны были глазу,

Ослепшему к небесной синеве,

Забывшему алфавиты созвездий.

 

Когда ж душа гимнастов и борцов

В мир довременной ночи отзывалась

И погружалась в исступленный сон —

Сплетенье рук и напряженье связок

Вязало торсы в стройные узлы

Трагических метопов и эподов

Эсхиловых и Фидиевых строф.

Мир отвечал размерам человека,

И человек был мерой всех вещей.

 

           4

 

Сгустилась ночь. Могильники земли

Извергли кости праотца Адама

И Каина. В разрыве облаков

Был виден холм и три креста — Голгофа.

Последняя надежда бытия.

 

Земля была недвижным темным шаром.

Вокруг нее вращались семь небес,

Над ними небо звезд и Первосилы,

И все включал пресветлый Эмпирей.

Из–под Голгофы внутрь земли воронкой

Вел Дантов путь к сосредоточью зла.

Бог был окружностью, а центром Дьявол,

Распяленный в глубинах вещества.

 

Неистовыми взлетами порталов

Прочь от земли стремился человек.

По ступеням империй и соборов,

Небесных сфер и адовых кругов

Шли кольчатые звенья иерархий

И громоздились Библии камней —

 

Отображенья десяти столетий:

Циклоны веры, шквалы ересей,

Смерчи народов — гунны и монголы,

Набаты, интердикты и костры,

Сто сорок пап и шестьдесят династий,

Сто императоров, семьсот царей.

И сквозь мираж расплавленных оконниц

На золотой геральдике щитов —

Труба Суда и черный луч Голгофы

Вселенский дух был распят на кресте

Исхлестанной и изъязвленной плоти.

 

           5

 

Был литургийно строен и прекрасен

Средневековый мир. Но Галилей

Сорвал его, зажал в кулак и землю

Взвил кубарем по вихревой петле

Вокруг безмерно выросшего солнца.

Мир распахнулся в центильоны раз.

Соотношенья дико изменились,

Разверзлись бездны звездных Галактей

И только Богу не хватило места.

Пытливый дух апостола Фомы

Воскресшему сказавший:— «Не поверю,

Покамест пальцы в раны не вложу»,—

Разворотил тысячелетья веры.

 

Он очевидность выверил числом,

Он цвет и звук проверил осязаньем,

Он взвесил свет, измерил бег луча,

Он перенес все догмы богословья

На ипостаси сил и вещества.

Материя явилась бесконечной,

Единосущной в разных естествах,

Стал Промысел — всемирным тяготеньем,

Стал вечен атом, вездесущ эфир:

 

Всепроницаемый, всетвердый, скользкий –

«Его ж никто не видел и нигде».

Исчисленный Лапласом и Ньютоном

Мир стал тончайшим синтезом колес,

Эллипсов, сфер, парабол — механизмом,

Себя заведшим раз и навсегда

По принципам закона сохраненья

Материи и Силы.

Человек,

Голодный далью чисел и пространства,

Был пьян безверьем — злейшею из вер,

А вкруг него металось и кишело

Охваченное спазмой вещество.

Творец и раб сведенных корчей тварей,

Им выявленных логикой числа

Из косности материи, он мыслил

Вселенную как черный негатив:

Небытие, лоснящееся светом,

И сущности, окутанные тьмой.

Таким бы точно осознала мир

Сама себя постигшая машина.

 

           6

 

Но неуемный разум разложил

И этот мир, построенный наощупь

Вникающим и мерящим перстом.

Все относительно: и бред, и знанье.

Срок жизни истин: двадцать — тридцать лет,

Предельный возраст водовозной клячи.

Мы ищем лишь удобства вычислений,

А в сущности не знаем ничего:

Ни емкости, ни смысла тяготенья,

Ни масс планет, ни формы их орбит,

На вызвездившем небе мы не можем

Различить глазом «завтра» от «вчера».

 

Нет вещества — есть круговерти силы;

Нет твердости — есть натяженье струй;

Нет атома — есть поле напряженья

(Вихрь малых «не» вокруг большого «да»);

Нет плотности, нет веса, нет размера —

Есть функции различных скоростей.

Все существует разницей давлений,

Температур, потенциалов, масс;

Струи времен текут неравномерно;

Пространство — лишь разнообразье форм.

Есть не одна, а много математик;

Мы существуем в Космосе, где все

Теряется, ничто не создается;

Свет, электричество и теплота —

Лишь формы разложенья и распада;

Сам человек — могильный паразит,—

Бактерия всемирного гниенья.

Вселенная — не строй, не организм,

А водопад сгорающих миров,

Где солнечная заверть — только случай

Посереди необратимых струй,

Бессмертья нет, материя конечна,

Число миров исчерпано давно.

Все тридцать пять мильонов солнц возникли

В единый миг и сгинут все зараз.

Все бытие случайно и мгновенно.

Явленья жизни — беглый эпизод

Между двумя безмерностями смерти.

Сознанье — вспышка молнии в ночи,

Черта аэролита в атмосфере,

Пролет сквозь пламя вздутого костра

Случайной птицы, вырванной из бури

И вновь нырнувшей в снежную метель.

 

           7

 

Как глаз на расползающийся мир

Свободно налагает перспективу

Воздушных далей, облачных кулис

И к горизонту сводит параллели,

Внося в картину логику и строй,—

Так разум среди хаоса явлений

Распределяет их по ступеням

Причинной связи времени, пространства

И укрепляет сводами числа.

 

Мы, возводя соборы космогонии,

Не внешний в них отображаем мир,

А только грани нашего незнанья.

Системы мира — слепки древних душ,

Зеркальный бред взаимоотражений

Двух противопоставленных глубин.

Нет выхода из лабиринта знанья,

И человек не станет никогда

Иным, чем то, во что он страстно верит.

 

Так будь же сам вселенной и творцом,

Сознай себя божественным и вечным

И плавь миры по льялам душ и вер.

Будь дерзким зодчим вавилонских башен

Ты, заклинатель сфинксов и химер.

 

12 июня 1923, Коктебель

 

Красная пасха

 

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулеметы,

Свистя, как бич, по мясу обнаженных

Мужских и женских тел.

Весна пришла

Зловещая, голодная, больная.

Глядело солнце в мир незрячим оком.

Из сжатых чресл рождались недоноски

Безрукие, безглазые... Не грязь,

А сукровица поползла по скатам.

Под талым снегом обнажались кости.

Подснежники мерцали точно свечи.

Фиалки пахли гнилью. Ландыш -  тленьем.

Стволы дерев, обглоданных конями

Голодными, торчали непристойно,

Как ноги трупов. Листья и трава

Казались красными. А зелень злаков

Была опалена огнем и гноем.

Лицо природы искажалось гневом

И ужасом.

А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутоленной жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу...

 

Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

 

21 апреля 1921

Симферополь

 

Красногвардеец

 

Скакать на красном параде

С кокардой на голове

В расплавленном Петрограде,

В революционной Москве.

 

В бреду и в хмельном азарте

Отдаться лихой игре,

Стоять за Родзянку в марте,

За большевиков в октябре.

 

Толпиться по коридорам

Таврического дворца,

Не видя буржуйным спорам

Ни выхода, ни конца.

 

Оборотиться к собранью,

Рукою поправить ус,

Хлестнуть площадною бранью,

На ухо заломив картуз.

 

И, показавшись толковым, -

Ввиду особых заслуг

Быть посланным с Муравьевым

Для пропаганды на юг.

 

Идти запущенным садом.

Щупать замок штыком.

Высаживать дверь прикладом.

Толпою врываться в дом.

 

У бочек выломав днища,

В подвал выпускать вино,

Потом подпалить горище

Да выбить плечом окно.

 

В Раздельной, под Красным Рогом

Громить поместья и прочь

В степях по грязным дорогам

Скакать в осеннюю ночь.

 

Забравши весь хлеб, о «свободах»

Размазывать мужикам.

Искать лошадей в комодах

Да пушек по коробкам.

 

Палить из пулеметов:

Кто? С кем? Да не всё ль равно?

Петлюра, Григорьев, Котов,

Таранов или Махно...

 

Слоняться буйной оравой.

Стать всем своим невтерпеж.

И умереть под канавой

Расстрелянным за грабеж.

 

16 июня 1919

Коктебель

 

Кулак

 

1

 

Из кулака родилось братство:

Каин первый

Нашел пристойный жест для выраженья

Родственного чувства, предвосхитив

Слова иных времен: враги нам близкие.

«И тот, кто не оставит

Отца и мать, тот не пойдет за мной».

Он понял истину, что первый встречный

Нам больше брат, чем близкие по крови.

 

2

 

Он - первый земледелец - ненавидел

Кровь жертвенных животных и принес

Плоды и колос вспаханного поля

В дар Богу,

Жаждавшему испарений крови,

Но был отвергнут его бескровный дар,

И он убил кочевника,

Топтавшего посевы.

«А эта кровь - тебе угодна, Ягве?»

И прочь ушел с пылающим клеймом:

«Отмстится всемеро тому,

Кто тронет отныне Каина».

 

3

 

Порвавши узы кровного родства,

Он понял хмель одиночества

И горький дух свободы.

Строитель городов - построил первый

тюрьмы;

Ковач металлов -

Сковал он первый плуг, топор и нож;

Создатель музыки, -

Прислушиваясь к ветру,

Он вырезал свирель

И натянул струну;

Ловец зверей - он на стенах пещеры

Обвел резцом

Виденья разгоряченных снов:

Бизонов, мамонтов, кабанов и оленей.

 

4

 

Так стал он предком всех убийц,

Преступников, пророков - зачинатель

Ремесл, искусств, наук и ересей.

 

5

 

Кулак - горсть пальцев, пясть руки,

Сжимающая сручье иль оружье, -

Вот сила Каина.

 

6

 

В кулачном праве выросли законы

Прекрасные и кроткие в сравненьи

С законом пороха и правом пулемета.

Их равенство в предельном напряженьи

Свободных мускулов,

Свобода - в равновесьи

Звериной мощи с силами природы.

 

7

 

Когда из пламени народных мятежей

Взвивается кровавый стяг с девизом:

«Свобода, братство, равенство иль смерть»

Его древко зажато в кулаке

Твоем, первоубийца Каин.

 

11 марта 1922

 

Л. П. Гроссману

 

В слепые дни затменья всех надежд,

Когда ревели грозные буруны

И были ярым пламенем Коммуны

Расплавлены Москва и Будапешт,

 

В толпе убийц, безумцев и невежд,

Где рыскал кат и рыкали тиуны,

Ты обновил кифары строгой струны

И складки белых жреческих одежд.

 

Душой бродя у вод столицы Невской,

Где Пушкин жил, где бредил Достоевский,

А ныне лишь стреляют и галдят,

 

Ты раздвигал забытые завесы

И пел в сонетах млечный блеск Плеяд16

На стогнах голодающей Одессы.

 

12 сентября 1919

 

Левиафан

 

1

 

Восставшему в гордыне дерзновенной,

Лишенному владений и сынов,

Простертому на стогнах городов

На гноище поруганной вселенной, -

 

Мне - Иову - сказал Господь:

«Смотри:

Вот царь зверей - всех тварей завершенье,

Левиафан!

Тебе разверзну зренье,

Чтоб видел ты как вне, так и внутри

Частей его согласное строенье

И славил правду мудрости моей».

 

2

 

И вот, как материк, из бездны пенной,

Взмыв Океан, поднялся Зверь зверей -

Чудовищный, огромный, многочленный...

В звериных недрах глаз мой различал

Тяжелых жерновов круговращенье,

Вихрь лопастей, мерцание зерцал,

И беглый огнь, и молний излученье.

 

3

 

«Он в день седьмой был мною сотворен, -

Сказал Господь, -

Все жизни отправленья

В нем дивно согласованы.

Лишен

Сознанья - он весь пищеваренье.

И человечество издревле включено

В сплетенье жил на древе кровеносном

Его хребта, и движет в нем оно

Великий жернов сердца.

Тусклым, косным

Его ты видишь.

Рдяною рекой

Струится, свет мерцающий в огромных

Чувствилищах.

А глубже - в безднах темных

Зияет голод вечною тоской.

Чтоб в этих недрах, медленных и злобных,

Любовь и мысль таинственно воззвать,

Я сотворю существ, ему подобных,

И дам им власть друг друга пожирать».

 

4

 

И видел я, как бездна Океана

Извергла в мир голодных спрутов рать:

Вскипела хлябь и сделалась багряна.

Я ж день рожденья начал проклинать.

 

5

 

Я говорил:

«Зачем меня сознаньем

Ты в этой тьме кромешной озарил

И, дух живой вдохнув в меня дыханьем,

Дозволил стать рабом бездушных сил,

Быть слизью жил, бродилом соков чревных

В кишках чудовища?»

 

6

 

В раскатах гневных

Из бури отвечал Господь:

- Кто ты,

Чтоб весить мир весами суеты

И смысл хулить моих предначертаний?

Весь прах, вся плоть, посеянные мной,

Не станут ли чистейшим из сияний,

Когда любовь растопит мир земной?

Сих косных тел алкание и злоба

Лишь первый шаг к пожарищам любви...

Я сам сошел в тебя, как в недра гроба,

Я сам томлюсь огнем в твоей крови.

Как я тебя - так ты взыскуешь землю.

Сгорая - жги!

Замкнутый в гроб - живи!

Таким Мой мир приемлешь ты?

 

7

 

- Приемлю...

 

Декабрь 1915, 1924

 

Лиле Эфрон

 

Полет ее собачьих глаз

Огромных, грустных и прекрасных,

И сила токов несогласных

Двух близких и враждебных рас,

И звонкий смех, неудержимо,

Вскипающий, как сноп огней,

Неволит всех спешащих мимо

Шаги замедлить перед ней.

Тяжелый стан бескрылой птицы

Ее гнетет, но властный рот,

Но шеи гордый поворот,

Но глаз крылатые ресницы,

Но осмугленный стройный лоб,

Но музыкальность скорбных линий

Прекрасны. Ей родиться шло б

Цыганкой или герцогиней.

Все платья кажутся на ней

Одеждой нищенской и сирой,

А рубище ее порфирой,

Спадает с царственных плечей.

Все в ней свободно, своенравно,

Обиды, смех и гнев всерьез,

Обман, сплетенный слишком явно,

Хвосты нечесанных волос,

Величие и обормотство,

И мстительность и доброта...

Но несказанна красота

И нет в моем портрете сходства.

  

29 января 1913

 

* * *

 

Любовь твоя жаждет так много,

Рыдая, прося, упрекая...

Люби его молча и строго,

Люби его, медленно тая.

 

Свети ему пламенем белым –

Бездымно, безгрустно, безвольно.

Люби его радостно телом,

А сердцем люби его больно.

 

Пусть призрак, творимый любовью,

Лица не заслонит иного, –

Люби его с плотью и кровью –

Простого, живого, земного...

 

Храня его знак суеверно,

Не бойся врага в иноверце...

Люби его метко и верно –

Люби его в самое сердце!

 

8 июля 1914

 

М. А. Дейше-Сионицкой

 

Из Крокодилы с Дейшей

Не Дейша ль будет злейшей?

Чуть что не так -

Проглотит натощак...

 

У Дейши руки цепки,

У Дейши зубы крепки.

Не взять нам в толк:

Ты бабушка иль волк?

 

1917

 

М. С. Цетлин

 

Нет, не склоненный в дверной раме,

На фоне пены и ветров,

Как увидал тебя Серов,

Я сохранил твой лик. Меж нами

Иная Франция легла:

Озер осенних зеркала

В душе с тобой неразделимы:

Булонский лес, печаль аллей,

Узорный переплет ветвей,

Парижа меркнущие дымы

И шеи скорбных лебедей.

В те дни судьба определяла,

Народ кидая на народ,

Чье ядовитей жалит жало

И чей огонь больнее жжет.

В те дни невыразимой грустью

Минуты метил темный рок,

И жизнь стремила свой поток

К еще неведомому устью.

  

21 мая 1917

 

Магия

 

1

 

На отмели Незнаемого моря

Синдбад-скиталец подобрал бутылку,

Заклепанную

Соломоновой печатью,

И, вскрыв ее, внезапно впал во власть

В ней замкнутого яростного Джинна.

Освободить и разнуздать не трудно

Неведомые дремлющие воли:

Трудней заставить их себе повиноваться.

 

2

 

Когда непробужденный человек

Еще сосал от сна благой природы

И радужные грезы застилали

Видения дневного Мира, пахарь

Зажмуривал глаза, чтоб не увидеть

Перебегающего поле фавна,

А на дорогах легче было встретить

Бога, чем человека,

И пастух,

Прислушиваясь к шумам, различал

В дыханье ветра чей-то вещий голос.

Когда разъятые

Потом сознаньем силы

Ему являлись в подлинных обличьях

И он вступал в борьбу и в договоры

С живыми волями, что раздували

Его очаг, вращали колесо,

Целили плоть, указывали воду, -

Тогда он знал, как можно приневолить

Себе служить Ундин и Саламандр,

И сам в себе старался одолеть

Их слабости и страсти.

 

3

 

Но потом,

Когда от довременных снов

Очнулся он к скупому дню, ослеп

От солнечного света и утратил

Дар ясновидения

И начал, как дитя,

Ощупывать и взвешивать природу,

Когда пред ним стихии разложились

На вес и на число - он позабыл,

Что в обезбоженной природе живы

Все те же силы, что овладевают

И волей и страстями человека.

 

4

 

А между тем в преображенном мире

Они живут.

И жадные Кобольты

Сплавляют сталь и охраняют руды.

Гнев Саламандр пылает в жарких топках,

В живом луче танцующие Эльфы

Скользят по проволокам

И мчатся в звонких токах;

Бесы пустынь, самумов, ураганов

Ликуют в вихрях взрывов,

Дремлют в минах

И сотрясают моторы машин;

Ундины рек и Никсы водопадов

Работают в турбинах и котлах.

 

5

 

Но человек не различает лики,

Когда-то столь знакомые, и мыслит

Себя единственным владыкою стихий:

Не видя, что на рынках и базарах

За призрачностью биржевой игры

Меж духами стихий и человеком

Не угасает тот же древний спор;

Что человек, освобождая силы

Извечных равновесий вещества,

Сам делается в их руках игрушкой.

 

6

 

Поэтому за каждым новым

Разоблачением природы ждут

Тысячелетья рабства и насилий,

И жизнь нас учит, как слепых щенят,

И тычет носом долго и упорно

В кровавую расползшуюся жижу,

Покамест ненависть врага к врагу

Не сменится взаимным уваженьем,

Равным силе

Когда-то сдвинутой с устоев человеком.

Каждой ступени в области познанья

Ответствует такая же ступень

Самоотказа;

Воля вещества

Должна уравновеситься любовью.

И магия:

Искусство подчинять

Духовной воле косную природу.

 

7

 

Но люди неразумны. Потому

Законы жизни вписаны не в книгах,

А выкованы в дулах и клинках,

В орудьях истребленья и машинах.

 

30 января 1923

Коктебель

 

Материнство

 

Мрак... Матерь... Смерть... созвучное единство...

Здесь рокот внутренних пещер,

там свист серпа в разрывах материнства:

из мрака – смерч, гуденье дремных сфер.

Из всех узлов и вязей жизни – узел

сыновности и материнства – он

теснее всех и туже напряжен:

дверь к бытию водитель жизни сузил.

Я узами твоих кровей томим,

а ты, о мать, – найду ль для чувства слово?

Ты каждый день меня рождаешь снова

и мучима рождением моим.

Кто нас связал и бросил в мир слепыми?

Какие судьбы нами расплелись?

Как неотступно требуешь ты: «Имя

свое скажи мне! кто ты? назовись».

Не помню имени... но знай: не весь я

рожден тобой, и есть иная часть,

и судеб золотые равновесья

блюдет вершительная власть.

Свобода и любовь в душе неразделимы,

но нет любви, не налагавшей уз...

Тягло земли – двух смертных тел союз...

Как вихри мы сквозь вечности гонимы.

Кто возлюбил другого для себя,

плоть возжелав для плоти без возврата,

тому в свершении расплата:

чрез нас родятся те, кого, любя,

связали мы желаньем неотступным.

Двойным огнем ты очищалась, мать, –

свершая все, что смела пожелать,

ты вознесла в слиянье целокупном

в себе самой возлюбленную плоть...

Но как прилив сменяется отливом,

так с этих пор твой каждый день господь

отметил огненным разрывом.

Дитя растет, и в нем растет иной,

не женщиной рожденный, непокорный,

но связанный твоей тоской упорной –

твоею вязью родовой.

Я знаю, мать, твой каждый час – утрата.

Как ты во мне, так я в тебе распят.

И нет любви твоей награды и возврата,

затем, что в ней самой – награда и возврат!

 

5 июля 1917

 

Матрос

 

Широколиц, скуласт, угрюм,

Голос осиплый, тяжкодум,

В кармане -  браунинг и напилок,

Взгляд мутный, злой, как у дворняг,

Фуражка с лентою «Варяг»,

Сдвинутая на затылок.

Татуированный дракон

Под синей форменной рубашкой,

Браслеты, в перстне кабошон,

И красный бант с алмазной пряжкой.

При Керенском, как прочий флот,

Он был правительству оплот,

И Баткин был его оратор,

Его герой -  Колчак. Когда ж

Весь черноморский экипаж

Сорвал приезжий агитатор,

Он стал большевиком, и сам

На мушку брал да ставил к стенке,

Топил, устраивал застенки,

Ходил к кавказским берегам

С «Пронзительным» и с «Фидониси»,

Ругал царя, грозил Алисе;

Входя на миноноске в порт,

Кидал небрежно через борт:

«Ну как? Буржуи ваши живы?»

Устроить был всегда непрочь

Варфоломеевскую ночь,

Громил дома, ища поживы,

Грабил награбленное, пил,

Швыряя керенки без счета,

И вместе с Саблиным топил

Последние остатки флота.

 

Так целый год прошел в бреду.

Теперь, вернувшись в Севастополь,

Он носит красную звезду

И, глядя вдаль на пыльный тополь,

На Инкерманский известняк,

На мертвый флот, на красный флаг,

На илистые водоросли

Судов, лежащих на боку,

Угрюмо цедит земляку:

«Возьмем Париж... весь мир... а после

Передадимся Колчаку».

 

14 июня 1919

Коктебель

 

Машина

 

1

 

Как нет изобретателя, который,

Чертя машину, ею не мечтал

Облагодетельствовать человека,

Так нет машины, не принесшей в мир

Тягчайшей нищеты

И новых видов рабства.

 

2

 

Пока рука давила на рычаг,

А воды

Вращали мельничное колесо -

Их силы

Не нарушали древних равновесий.

Но человек

К извечным тайнам подобрал ключи

И выпустил плененных исполинов.

 

3

 

Дух, воплощаясь в чреве, строит тело:

Пар, электричество и порох,

Овладевши

Сознаньем и страстями человека,

Себе построил

Железные тела

Согласно

Своей природе: домны и котлы,

Динамо-станции,

Моторы и турбины.

 

4

 

Как ученик волшебника, призвавший

Стихийных демонов,

Не мог замкнуть разверстых ими хлябей

И был затоплен с домом и селеньем -

Так человек не в силах удержать

Неистовства машины: рычаги

Сгибают локти, вертятся колеса,

Скользят ремни, пылают недра фабрик,

И, содрогаясь в непрерывной спазме,

Стальные чрева мечут, как икру,

Однообразные ненужные предметы

(Воротнички, автомобили,

Граммофоны) -

Мильонами мильонов, - затопляя

Селенья, области и страны -

Целый мир,

Творя империи,

Захватывая рынки,

И нет возможности

Остановить их ярость,

Ни обуздать разнузданных рабов.

 

5

 

Машина - победитель человека:

Был нужен раб, чтоб вытирать ей пот,

Чтоб умащать промежности елеем,

Кормить углем и принимать помет.

И стали ей тогда необходимы;

Кишащий сгусток мускулов и воль,

Воспитанных в голодной дисциплине,

И жадный хам, продешевивший дух

За радости комфорта и мещанства.

 

6

 

Машина научила человека

Пристойно мыслить, здраво рассуждать.

Она ему наглядно доказала,

Что духа нет, а есть лишь вещество,

Что человек такая же машина,

Что звездный космос только механизм

Для производства времени, что мысль

Простой продукт пищеваренья мозга,

Что бытие определяет дух,

Что гений - вырожденье, что культура

Увеличение числа потребностей,

Что идеал -

Благополучие и сытость,

Что есть единый мировой желудок

И нет иных богов, кроме него.

 

7

 

Осуществленье всех культурных грез:

Гудят столбы, звенят антенны, токи

Стремят в пространство звуки и слова,

Разносит молния

Декреты и указы

Полиции, правительства и бирж -

Но ни единой мысли человека

Не проскользнет по чутким проводам.

Ротационные машины мечут

И день и ночь печатные листы,

Газеты вырабатывают правду

Одну для всех на каждый день и час:

Но ни одной строки о человеке -

О древнем замурованном огне.

Течет зерно по трюмам и амбарам,

Порта и рынки ломятся от яств,

Горячей снедью пышут рестораны,

Но ни единой корки для голодных -

Для незанумерованных рабов.

В пучинах вод стальные рыщут рыбы,

Взрывают хляби тяжкие суда,

Поют пропеллеры

В заоблачных высотах:

Земля и воды, воздух и огонь -

Все ополчилось против человека.

А в городах, где заперты рабы, -

Распахнуты театры и музеи,

Клокочут площади,

Ораторы в толпу

Кидают лозунги

О ненависти классов,

О социальном рае, о свободе,

О радостном содружестве племен,

И нищий с оскопленною душою,

С охолощенным мозгом торжествует

Триумф культуры, мысли и труда.

 

1 марта 1922

 

Мир

 

С Россией кончено... На последях

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик, да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи,

Германцев с запада, Монгол с востока,

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного Суда!

 

23 ноября 1917

Коктебель

 

* * *

 

Мир закутан плотно

В сизый саван свой –

В тонкие полотна

Влаги дождевой.

 

В тайниках сознанья

Травки проросли.

Сладко пить дыханье

Дождевой земли.

 

С грустью принимаю

Тягу древних змей:

Медленную Майю

Торопливых дней.

 

Затерявшись где–то,

Робко верим мы

В непрозрачность света

И в прозрачность тьмы.

 

 

Лето 1905, Париж

 

Мистеру Хью

 

Хорошо, когда мы духом юны,

Хоть полвека на земле цветем,

И дрожат серебряные струны

В волосах и в сердце молодом.

 

Мир любить, веселием согретый,

Вольных гор синеющий уют,

И чертить немые силуэты -

Беглый след несущихся минут.

 

Знать лишь то, что истинно и вечно,

Красотою мерить жизнь свою

И над жизнью танцевать беспечно,

Как изящный мистер Хью.

 

9 сентября 1926

 

* * *

 

Мой пыльный пурпур был в лоскутьях,

Мой дух горел: я ждал вестей,

Я жил на людных перепутьях,

В толпе базарных площадей.

Я подходил к тому, кто плакал,

Кто ждал, как я... Поэт, оракул –

Я толковал чужие сны...

И в бледных бороздах ладоней

Читал о тайнах глубины

И муках длительных агоний.

Но не чужую, а свою

Судьбу искал я в снах бездомных

И жадно пил от токов темных,

Не причащаясь бытию.

И средь ладоней неисчетных

Не находил еще такой,

Узор которой в знаках четных

С моей бы совпадал рукой.

 

1913

 

Молитва о городе

 

И скуден, и неукрашен

Мой древний град

В венце генуэзских башен,

В тени аркад;

Среди иссякших фонтанов,

Хранящих герб

То дожей, то крымских ханов -

Звезду и серп;

Под сенью тощих акаций

И тополей,

Средь пыльных галлюцинаций

Седых камней,

В стенах церквей и мечетей

Давно храня

Глухой перегар столетий

И вкус огня;

А в складках холмов охряных -

Великий сон:

Могильники безымянных

Степных племен;

А дальше -  зыбь горизонта

И пенный вал

Негостеприимного Понта

У желтых скал.

 

Войны, мятежей, свободы

Дул ураган;

В сраженьях гибли народы

Далеких стран;

Шатался и пал великий

Имперский столп;

Росли, приближаясь, клики

Взметенных толп;

Суда бороздили воды,

И борт о борт

Заржавленные пароходы

Врывались в порт;

На берег сбегали люди,

Был слышен треск

Винтовок и гул орудий,

И крик, и плеск,

Выламывали ворота,

Вели сквозь строй,

Расстреливали кого-то

Перед зарей.

 

Блуждая по перекресткам,

Я жил и гас

В безумьи и в блеске жестком

Враждебных глаз;

Их горечь, их злость, их муку,

Их гнев, их страсть,

И каждый курок, и руку

Хотел заклясть.

Мой город, залитый кровью

Внезапных битв,

Покрыть своею любовью,

Кольцом молитв,

Собрать тоску и огонь их

И вознести

На распростертых ладонях:

Пойми... прости!

 

2 июня 1918

Коктебель

 

Москва

 

В Москве на Красной площади

Толпа черным-черна.

Гудит от тяжкой поступи

Кремлевская стена.

 

На рву у места Лобного

У церкви Покрова

Возносят неподобные

Нерусские слова.

 

Ни свечи не засвечены,

К обедне не звонят,

Все груди красным мечены,

И плещет красный плат.

 

По грязи ноги хлюпают,

Молчат... проходят... ждут...

На папертях слепцы поют

Про кровь, про казнь, про суд.

 

* * *

 

Мы заблудились в этом свете.

Мы в подземельях темных. Мы

Один к другому, точно дети,

Прижались робко в безднах тьмы.

 

По мертвым рекам всплески весел;

Орфей родную тень зовет.

И кто–то нас друг к другу бросил,

И кто–то снова оторвет...

 

Бессильна скорбь. Беззвучны крики.

Рука горит еще в руке.

И влажный камень вдалеке

Лепечет имя Эвридики.

 

29 июня 1905, Париж

 

* * *

 

Мысли поют: «Мы устали... мы стынем...»

Сплю. Но мой дух неспокоен во сне.

Дух мой несется по снежным пустыням

В дальней и жуткой стране.

 

Дух мой с тобою в качанье вагона.

Мысли поют и поют без конца.

Дух мой в России... Ведет Антигона

Знойной пустыней слепца.

 

Дух мой несется, к земле припадая,

Вдоль по дорогам распятой страны.

Тонкими нитями в сердце врастая,

В мире клубятся кровавые сны.

 

Дух мой с тобою уносится... Иней

Стекла вагона заткал, и к окну,

К снежной луне гиацинтово–синей

Вместе с тобою лицом я прильну.

 

Дух мой с тобою в качанье вагона.

Мысли поют и поют без конца...

Горной тропою ведет Антигона

В знойной пустыне слепца...

 

 

Февраль 1906, Париж

 

Мятеж

 

1

 

В начале был мятеж,

Мятеж был против Бога

И Бог был мятежом.

И все, что есть, началось чрез мятеж.

 

2

 

Из вихрей и противоборств возник

Мир осязаемых

И стойких равновесий.

И равновесье стало веществом.

Но этот мир разумный и жестокий

Был обречен природой на распад.

 

3

 

Чтобы не дать материи изникнуть,

В нее впился сплавляющий огонь.

Он тлеет в «я», и вещество не может

Его объять собой и задушить.

Огонь есть жизнь.

И в каждой точке мира

Дыхание, биенье и горенье.

Не жизнь и смерть, но смерть и воскресенье -

Творящий ритм мятежного огня.

 

4

 

Мир - лестница, по ступеням которой

Шел человек.

Мы осязаем то,

Что он оставил на своей дороге.

Животные и звезды - шлаки плоти,

Перегоревшей в творческом огне:

Все в свой черед служили человеку

Подножием,

И каждая ступень

Была восстаньем творческого духа.

 

5

 

Лишь два пути раскрыты для существ,

Застигнутых в капканах равновесья:

Путь мятежа и путь приспособленья.

Мятеж - безумие;

Законы природы - неизменны.

Но в борьбе за правду невозможного

Безумец -

Пресуществляет самого себя,

А приспособившийся замирает

На пройденной ступени.

Зверь приноровлен к склонениям природы,

А человек упорно выгребает

Противу водопада, что несет

Вселенную

Обратно в древний хаос.

Он утверждает Бога мятежом,

Творит неверьем, строит отрицаньем,

Он зодчий,

И его ваяло - смерть,

А глина - вихри собственного духа.

 

6

 

Когда-то темный и косматый зверь,

Сойдя с ума, очнулся человеком -

Опаснейшим и злейшим из зверей -

Безумным логикой

И одержимым верой.

Разум

Есть творчество навыворот. И он

Вспять исследил все звенья мирозданья,

Разъял вселенную на вес и на число,

Пророс сознанием до недр природы,

Вник в вещество, впился, как паразит,

В хребет земли неугасимой болью,

К запретным тайнам подобрал ключи,

Освободил заклепанных титанов,

Построил им железные тела,

Запряг в неимоверную работу:

Преобразил весь мир, но не себя

И стал рабом своих же гнусных тварей.

 

7

 

Настало время новых мятежей

И катастроф: падений и безумий.

Благоразумным:

«Возвратитесь в стадо»,

Мятежнику:

«Пересоздай себя».

 

25 января 1923

 

На вокзале

 

В мутном свете увялых

Электрических фонарей

На узлах, тюках, одеялах

Средь корзин, сундуков, ларей,

На подсолнухах, на окурках,

В сермягах, шинелях, бурках,

То врозь, то кучей, то в ряд,

На полу, на лестницах спят:

Одни -  раскидавшись -  будто

Подкошенные на корню,

Другие -  вывернув круто

Шею, бедро, ступню.

Меж ними бродит зараза

И отравляет их кровь:

Тиф, холера, проказа,

Ненависть и любовь.

Едят их поедом жадным

Мухи, москиты, вши.

Они задыхаются в смрадном

Испареньи тел и души.

Точно в загробном мире,

Где каждый в себе несет

Противовесы и гири

Дневных страстей и забот.

 

Так спят они по вокзалам,

Вагонам, платформам, залам,

По рынкам, по площадям,

У стен, у отхожих ям:

Беженцы из разоренных,

Оголодавших столиц,

Из городов опаленных,

Деревень, аулов, станиц,

Местечек: тысячи лиц...

И социальный мессия,

И баба с кучей ребят,

Офицер, налетчик, солдат,

Спекулянт, мужики -

вся Россия.

 

Вот лежит она, распята сном,

По вековечным излогам,

Расплесканная по дорогам,

Искусанная огнем,

С запекшимися губами,

В грязи, в крови и во зле,

И ловит воздух руками,

И мечется по земле.

И не может в бреду забыться,

И не может очнуться от сна...

Не всё ли и всем простится,

Кто выстрадал, как она?

 

29 июля (ст. ст.) 1919

Коктебель

 

На дне преисподней

 

С каждым днем всё диче и всё глуше

Мертвенная цепенеет ночь.

Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:

Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь.

 

Темен жребий русского поэта:

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского на эшафот.

 

Может быть, такой же жребий выну,

Горькая детоубийца -  Русь!

И на дне твоих подвалов сгину,

Иль в кровавой луже поскользнусь,

Но твоей Голгофы не покину,

От твоих могил не отрекусь.

 

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой,

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

 

12 января 1922

Коктебель

 

На форуме

 

Арка... Разбитый карниз,

Своды, колонны и стены.

Это обломки кулис

Сломанной сцены.

Здесь пьедесталы колонн,

Там возвышалася ростра,

Где говорил Цицерон

Плавно, красиво и остро.

Между разбитых камней

Ящериц быстрых движенье.

Зной неподвижных лучей,

Струйки немолчное пенье.

Зданье на холм поднялось

Цепью изогнутых линий.

В кружеве легких мимоз

Очерки царственных пиний.

Вечер... И форум молчит.

Вижу мерцанье зари я.

В воздухе ясном звучит:

Ave Maria!

 

1900

Рим

 

* * *

 

Над головою поднимая

Стопы цветов, с горы идет...

Пришла и смотрит...

               Кто ты?

                   – Майя.

Благословляю твой приход.

В твоих глазах безумство. Имя

Звучит, как мира вечный сон...

Я наважденьями твоими

И зноем солнца ослеплен.

Войди и будь.

         Я ждал от рока

Вестей. И вот приносишь ты

Подсолнечник и ветви дрока –

Полудня жаркие цветы.

Дай разглядеть себя... Волною

Прямых, лоснящихся волос

Прикрыт твой лоб, над головою

Сиянье вихрем завилось.

Твой детский взгляд улыбкой сужен,

Недетской грустью тронут рот.

И цепью маленьких жемчужин

Над бровью выступает пот.

Тень золотистого загара

На разгоревшихся щеках...

Так ты бежала... вся в цветах...

Вся в нимбах белого пожара...

Кто ты? дитя? царевна? паж?

Тебя такой я принимаю:

Земли полуденный мираж,

Иллюзию, обманность... – Майю.

 

7 июля 1914

 

* * *

 

Поликсене С. Соловьевой

 

Над горестной землей — пустынной и огромной,—

Больной прерывистым дыханием ветров,

Безумной полднями, облитой кровью темной

   Закланных вечеров,—

 

Свой лик, бессмертною пылающий тоскою,

Сын старший Хаоса, несешь ты в славе дня!

Пустыни времени лучатся под стезею

   Всезрящего огня.

 

Колючий ореол, гудящий в медных сферах,

Слепящий вихрь креста — к закату клонишь ты

И гасишь темный луч в безвыходных пещерах

   Вечерней пустоты.

 

На грани диких гор ты пролил пурпур гневный,

И ветры — сторожа покинутой земли —

Кричат в смятении, и моря вопль напевный

   Теперь растет вдали.

 

И стали видимы средь сумеречной сини

Все знаки скрытые, лежащие окрест:

И письмена дорог, начертанных в пустыне,

   И в небе числа звезд.

 

1907

 

* * *

 

Над зыбкой рябью вод встает из глубины

Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,

Обрывы черные, потоки красных щебней —

Пределы скорбные незнаемой страны.

 

Я вижу грустные, торжественные сны —

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны.

 

И парус в темноте, скользя по бездорожью,

Трепещет древнею, таинственною дрожью

Ветров тоскующих и дышащих зыбей.

 

Путем назначенным дерзанья и возмездья

Стремит мою ладью глухая дрожь морей,

И в небе теплятся лампады Семизвездья.

 

1907, Коктебель

 

Над полями Альзаса

 

Ангел непогоды

Пролил огнь и гром,

Напоив народы

Яростным вином.

 

Средь земных безлюдий

Тишина гудит

Грохотом орудий,

Топотом копыт.

 

Преклоняя ухо

В глубь души, внемли,

Как вскипает глухо

Желчь и кровь земли.

 

Ноябрь 1914

Дорнах

 

Написание о царях московских

 

1

 

Царь Иван был ликом некрасив,

Очи имея серы, пронзительны и беспокойны.

Нос протягновенен и покляп.

Ростом велик, а телом сух.

Грудь широка и туги мышцы.

Муж чудных рассуждений,

Многоречив зело,

В науке книжной опытен и дерзок.

А на рабы от Бога данные жестокосерд.

В пролитьи крови

Неумолим.

Жен и девиц сквернил он блудом много.

И множество народа

Немилостивой смертью погубил.

Таков был царь Иван.

 

2

 

Царь же Федор

Был ростом мал,

А образ имея постника,

Смирением обложен,

О мире попеченья не имея,

А только о спасении душевном.

Таков был Федор-царь.

 

3

 

Царь Борис -  во схиме Боголеп -

Был образом цветущ,

Сладкоречив вельми,

Нищелюбив и благоверен,

Строителен зело

И о державе попечителен.

Держась рукой за верх срачицы, клялся

Сию последнюю со всеми разделить.

Единое имея неисправленье:

Ко властолюбию несытое желанье

И ко врагам сердечно прилежанье.

Таков был царь Борис.

 

4

 

Царевич Федор -  сын царя Бориса -

Был отрок чуден,

Благолепием цветущ,

Как в поле крин, от Бога преукрашен,

Очи велики, черны,

Бел лицом,

А возраст среден.

Книжному научен почитанью.

Пустошное али гнилое слово

Из уст его вовек не исходише.

 

5

 

Царевна Ксения

Власы имея черны, густы,

Аки трубы лежаще по плечам.

Бровьми союзна, телом изобильна,

Вся светлостью облистана

И млечной белостью

Всетельно облиянна.

Воистину во всех делах чредима.

Любила воспеваемые гласы

И песни духовные.

Когда же плакала,

Блистала еще светлее

Зелной красотой.

 

6

 

Расстрига был ростом мал,

Власы имея руды.

Безбород и с бородавкой у переносицы.

Пясти тонки,

А грудь имел широку,

Мышцы толсты,

А тело помраченно.

Обличьем прост,

Но дерзостен и остроумен

В речах и наученьи книжном.

Конские ристалища любил,

Был ополчитель смел.

Ходил танцуя.

 

7

 

Марина Мнишек была прельстительна.

Бела лицом, а брови имея тонки.

Глаза змеиные. Рот мал. Поджаты губы.

Возрастом невелика,

Надменна обращеньем.

Любила плясания и игрища,

И пялишася в платья

Тугие с обручами,

С каменьями и жемчугом,

Но паче честных камней любяше негритенка.

 

8

 

Царь Василий был ростом мал,

А образом нелеп.

Очи подслеповаты. Скуп и неподатлив.

Но книжен и хитер.

Любил наушников,

Был к волхованьям склонен.

 

9

 

Боярин Федор -  во иночестве Филарет -

Роста и полноты был средних.

Был обходителен.

Опальчив нравом.

Владетелен зело.

Божественное писанье разумел отчасти.

Но в знании людей был опытен:

Царями и боярами играше,

Аки на тавлее.

И роду своему престол Московский

Выиграл.

 

10

 

Так видел их и, видев, записал

Иван Михайлович

Князь Катырев-Ростовский.

 

 

23 августа 1919

Коктебель

 

Напутствие Бальмонту

 

Мы в тюрьме изведанных пространств...

Старый мир давно стал духу тесен,

Жаждущему сказочных убранств.

  

О, поэт пленительнейших песен,

Ты опять бежишь на край земли...

Но и он - тебе ли неизвестен?

  

Как ни пенят волны корабли,

Как ни манят нас моря иные, -

Воды всех морей не те же ли?

  

Но, как ты, уже считаю дни я,

Зная, как торопит твой отъезд

Трижды древняя Океания.

  

Но не в темном небе Южный Крест,

Не морей пурпурные хламиды

Грезишь ты, не россыпь новых звезд...

  

Чтоб подслушать древние обиды

В жалобах тоскующей волны,

Ты уж спал на мелях Атлантиды.

  

А теперь тебе не суждены

Лемурии5 огненной и древней

Наисокровеннейшие сны.

  

Голос пламени в тебе напевней,

Чем глухие всхлипы вод...

И не ты ль знойнее и полдневней?

  

Не столетий беглый хоровод -

Пред тобой стена тысячелетий

Из-за океана восстает:

  

«Эллины, вы перед нами дети»...

Говорил Солону древний жрец.

Но меж нас слова забыты эти...

  

Ты ж разъял глухую вязь колец,

И, мечту столетий обнимая,

Ты несешь утерянный венец.

  

Где вставала ночь времен немая,

Ты раздвинул яркий горизонт.

Лемурия... Атлантида... Майя6

Ты пловец пучин времен, Бальмонт!

  

Париж. 22 январа 1912

 

Не ты ли

 

Не ты ли

В минуту тоски

Швырнул на землю

Весы и меч

И дал безумным

Свободу весить

Добро и зло?

 

Не ты ли

Смесил народы

Густо и крепко,

Заквасил тесто

Слезами и кровью

И топчешь, грозный,

Грозды людские

В точиле гнева?

 

Не ты ли

Поэта кинул

На стогны мира

Быть оком и ухом?

 

Не ты ли

Отнял силу у рук

И запретил

Сложить обиды

В глубокой чаше

Земных весов,

Но быть назначил

Стрелой, указующей

Разницу веса?

 

Не ты ли

Неволил сердце

Благословить

Убийц и жертву,

Врага и брата?

 

Не ты ли

Неволил разум

Принять свершенье

Непостижимых

Твоих путей

Во всем гореньи

Противоречий,

Несовместимых

Для человечьей

Стесненной мысли?

 

Так дай же силу

Поверить в мудрость

Пролитой крови;

 

Дозволь увидеть

Сквозь смерть и время

Борьбу народов,

Как спазму страсти,

Извергшей семя

Всемирных всходов!

 

1 декабря 1915

Париж

 

* * *

 

Не успокоена в покое,

Ты вся ночная в нимбе дня...

В тебе есть темное и злое,

Как в древнем пламени огня.

 

Твои негибкие уборы,

Твоих запястий бирюза,

И строгих девушек Гоморры

Любовь познавшие глаза,

 

Глухой и травный запах мирры –

В свой душный замыкают круг...

И емлют пальцы тонких рук

Клинок невидимой секиры.

 

Тебя коснуться и вдохнуть...

Узнать по запаху ладоней,

Что смуглая натерта грудь

Тоскою древних благовоний.

 

14 декабря 1916

 

* * *

 

Небо в тонких узорах

Хочет день превозмочь,

А в душе и в озерах

Опрокинулась ночь.

 

Что–то хочется крикнуть

В эту черную пасть,

Робким сердцем приникнуть,

Чутким ухом припасть.

 

И идешь и не дышишь...

Холодеют поля.

Нет, послушай... Ты слышишь?

Это дышит земля.

 

Я к траве припадаю.

Быть твоим навсегда...

«Знаю... знаю... все знаю», –

Шепчет вода.

 

Ночь темна и беззвездна.

Кто–то плачет во сне.

Опрокинута бездна

На водах и во мне.

 

 

6 июля 1905, Париж

 

Неопалимая купина

 

Другу

 

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою…

Александр Пушкин, «Арион»

 

Мы, столь различные душою,

Единый пламень берегли

И братски связаны тоскою

Одних камней, одной земли.

Одни сверкали нам вдали

Созвездий пламенные диски;

И где бы ни скитались мы,

Но сердцу безысходно близки

Феодосийские холмы.

Нас тусклый плен земной тюрьмы

И рдяный угль творящей правды

Привёл к могильникам Ардавды,

И там, вверяясь бытию,

Снастили мы одну ладью;

И, зорко испытуя дали

И бег волнистых облаков,

Крылатый парус напрягали

У Киммерийских берегов.

Но ясновидящая сила

Хранила мой беспечный век:

Во сне меня волною смыло

И тихо вынесло на брег.

А ты, пловец, с душой бессонной

От сновидений и молитв,

Ушёл в круговороты битв

Из мастерской уединённой.

И здесь, у чуждых берегов,

В молчаньи ночи одинокой

Я слышу звук твоих шагов,

Неуловимый и далёкий.

Я буду волить и молить,

Чтобы тебя в кипеньи битвы

Могли, как облаком, прикрыть

Неотвратимые молитвы.

Да оградит тебя Господь

От Князя огненной печали,

Тоской пытающего плоть,

Да защитит от едкой стали,

От жадной меди, от свинца,

От стерегущего огнива,

От злобы яростного взрыва,

От стрел крылатого гонца,

От ядовитого дыханья,

От проницающих огней,

Да не смутят души твоей

Ни гнева сладостный елей,

Ни мести жгучее лобзанье.

Да не прервутся нити прях,

Сидящих в пурпурных лоскутьях

На всех победных перепутьях,

На всех погибельных путях.

 

* * *

 

О, как чутко, о, как звонко

Здесь шаги мои звучат!

Легкой поступью ребенка

Я вхожу в знакомый сад...

Слышишь, сказки шелестят?

После долгих лет скитанья

Нити темного познанья

Привели меня назад...

 

1903 или 1904

 

Облака

 

Гряды холмов отусклил марный иней.

Громады туч по сводам синих дней

Ввысь громоздят (всё выше, всё тесней)

Клубы свинца, седые крылья пиний,

 

Столбы снегов, и гроздьями глициний

Свисают вниз... Зной глуше и тусклей.

А по степям несется бег коней,

Как темный лёт разгневанных Эринний.

 

И сбросил Гнев тяжелый гром с плеча,

И, ярость вод на долы расточа,

Отходит прочь. Равнины медно–буры.

 

В морях зари чернеет кровь богов.

И дымные встают меж облаков

Сыны огня и сумрака — Ассуры.

 

1909

 

* * *

 

Обманите меня... но совсем, навсегда...

Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда...

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем–то идти в темноте наобум...

И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,

Кто ведет лабиринтом неведомых зал,

Чье дыханье порою горит на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке...

А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман...

Обманите и сами поверьте в обман.

 

Огонь

 

1

 

Плоть человека - свиток, на котором

Отмечены все даты бытия.

 

2

 

Как вехи, оставляя по дороге

Отставших братьев:

Птиц, зверей и рыб,

Путем огня он шел через природу.

Кровь - первый знак земного мятежа,

А знак второй -

Раздутый ветром факел.

 

3

 

В начале был единый Океан,

Дымившийся на раскаленном ложе.

И в этом жарком лоне завязался

Неразрешимый узел жизни: плоть,

Пронзенная дыханьем и биеньем.

Планета стыла.

Жизни разгорались.

Наш пращур, что из охлажденных вод

Свой рыбий остов выволок на землю,

В себе унес весь древний Океан

С дыханием приливов и отливов,

С первичной теплотой и солью вод -

Живую кровь, струящуюся в жилах,

 

4

 

Чудовищные твари размножались

На отмелях.

Взыскательный ваятель

Смывал с лица земли и вновь творил

Обличия и формы,

Человек

Невидим был среди земного стада.

Сползая с полюсов, сплошные льды

Стеснили жизнь, кишевшую в долинах.

Тогда огонь зажженного костра

Оповестил зверей о человеке.

 

5

 

Есть два огня: ручной огонь жилища,

Огонь камина, кухни и плиты,

Огонь лампад и жертвоприношений,

Кузнечных горнов, топок и печей,

Огонь сердец - невидимый и темный,

Зажженный в недрах от подземных лав...

И есть огонь поджогов и пожаров,

Степных костров, кочевий, маяков,

Огонь, лизавший ведьм и колдунов,

Огонь вождей, алхимиков, пророков,

Неистовое пламя мятежей,

Неукротимый факел Прометея,

Зажженный им от громовой стрелы.

 

6

 

Костер из зверя выжег человека

И сплавил кровью первую семью,

И женщина - блюстительница пепла

Из древней самки выявила лики

Сестры и матери,

Весталки и блудницы.

С тех пор, как Агни рдяное гнездо

Свил в пепле очага -

Пещера стала храмом,

Трапеза - таинством,

Огнище - алтарем,

Домашний обиход - богослуженьем.

И человечество питалось

И плодилось

Пред оком грозного

Взыскующего Бога.

А в очаге отстаивались сплавы

Из серебра, из золота, из бронзы:

Гражданский строй, религия, семья.

 

7

 

Тысячелетья огненной культуры

Прошли с тех пор, как первый человек

Построил кровлю над гнездом Жар-птицы

И под напевы огненных Ригвед

Праманта - пестик в деревянной лунке,

Вращавшийся на жильной тетиве,

Стал знаком своеволья

Прометеем,

И человек сознал себя огнем,

Заклепанным в темнице тесной плоти.

 

25 января 1923

Коктебель

 

Одиссей в Киммерии

 

Лидии Дм. Зиновьевой–Аннибал

 

Уж много дней рекою Океаном

Навстречу дню, расправив паруса,

Мы бег стремим к неотвратимым странам.

Усталых волн всё глуше голоса,

 

И слепнет день, мерцая оком рдяным.

И вот вдали синеет полоса

Ночной земли и, слитые с туманом,

Излоги гор и скудные леса.

 

Наш путь ведет к божницам Персефоны,

К глухим ключам, под сени скорбных рощ

Раин и ив, где папоротник, хвощ

 

И черный тисс одели леса склоны...

Туда идем, к закатам темных дней

Во сретенье тоскующих теней.

 

17 октября 1907, Коктебель

 

Осенью

 

Рдяны краски,

Воздух чист;

Вьется в пляске

Красный лист,—

Это осень,

Далей просинь,

Гулы сосен,

Веток свист.

 

Ветер клонит

Ряд ракит,

Листья гонит

И вихрит

Вихрей рати,

И на скате

Перекати–

Поле мчит.

 

Воды мутит,

Гомит гам,

Рыщет, крутит

Здесь и там —

По нагорьям,

Плоскогорьям,

Лукоморьям

И морям.

 

Заверть пыли

Чрез поля

Вихри взвили,

Пепеля;

Чьи–то руки

Напружили,

Точно луки,

Тополя.

 

В море прянет —

Вир встает,

Воды стянет,

Загудёт,

Рвет на части

Лодок снасти,

Дышит в пасти

Пенных вод.

 

Ввысь, в червленый

Солнца диск —

Миллионы

Алых брызг!

Гребней взвивы,

Струй отливы,

Коней гривы,

Пены взвизг...

 

1907, Коктебель

 

* * *

 

Отроком строгим бродил я

По терпким долинам

Киммерии печальной,

И дух мой незрячий

Томился

Тоскою древней земли.

В сумерках, в складках

Глубоких заливов,

Ждал я призыва и знака,

И раз пред рассветом,

Встречая восход Ориона,

Я понял

Ужас ослепшей планеты,

Сыновность свою и сиротство...

Бесконечная жалость и нежность

Переполняют меня.

Я безысходно люблю

Человеческое тело. Я знаю

Пламя,

Тоскующее в разделенности тел.

Я люблю держать в руках

Сухие горячие пальцы

И читать судьбу человека

По линиям вещих ладоней.

Но мне не дано радости

Замкнуться в любви к одному:

Я покидаю всех и никого не забываю.

Я никогда не нарушил того, что растет,

Не сорвал ни розу

Нераспустившегося цветка:

Я снимаю созревшие плоды,

Облегчая отягощенные ветви.

И если я причинял боль,

То потому только,

Что жалостлив был в те мгновенья,

Когда надо быть жестоким,

Что не хотел заиграть до смерти тех,

Кто, прося о пощаде,

Всем сердцем молили

О гибели...

 

1911

 

Памяти В.К.Цераского (Он был из тех...)

 

Он был из тех, в ком правда малых истин

И веденье законов естества

В сердцах не угашают созерцанья

Творца миров во всех его делах.

 

Сквозь тонкую завесу числ и формул

Он Бога выносил лицом к лицу,

Как все первоучители науки:

Пастер и Дарвин, Ньютон и Паскаль.

 

Его я видел изможденным, в кресле,

С дрожащими руками и лицом

Такой прозрачности, что он светился

В молочном нимбе лунной седины.

 

Обонпол слов таинственно мерцали

Водяные литовские глаза,

Навеки затаившие сиянья

Туманностей и звездных Галактей.

 

В речах его улавливало ухо

Такую бережность к чужим словам,

Ко всем явленьям преходящей жизни,

Что умиление сжимало грудь.

 

Таким он был, когда на Красной Пресне,

В стенах Обсерватории — один

Своей науки неприкосновенность

Он защищал от тех и от других.

 

Правительство, бездарное и злое,

Как все правительства, прогнало прочь

Ее зиждителя и воспретило

Творцу творить, ученому учить.

 

Российская усобица застигла

Его в глухом прибрежном городке,

Где он искал безоблачного неба

Ясней, южней и звездней, чем в Москве.

 

Была война, был террор, мор и голод...

Кому был нужен старый звездочет?

Как объяснить уездному завпроду

Его права на пищевой паек?

 

Тому, кто первый впряг в работу солнце,

Кто новым звездам вычислил пути...

По пуду за вселенную, товарищ!..

Даешь жиры астроному в паек?

 

Высокая комедия науки

В руках невежд, армейцев и дельцов...

Разбитым и измученным на север

Уехал он, чтоб дома умереть.

 

И радостною грустью защемила

Сердца его любивших — весть о том,

Что он вернулся в звездную отчизну

От тесных дней, от душных дел земли.

 

10 ноября 1925, Коктебель

 

Пар

 

1

 

Пар вился струйкой

Над первым очагом.

Покамест вол тянул соху, а лошадь

Возила тяжести,

Он тщетно дребезжал

Покрышкой котелка, шипел на камне,

Чтоб обратить вниманье человека.

 

2

 

Лишь век назад хозяин догадался

Котел, в котором тысячи веков

Варился суп, поставить на колеса,

И, вздев хомут, запрячь его в телегу.

Пар выпер поршень, напружил рычаг,

И паровоз, прерывисто дыша,

С усильем сдвинулся

И потащил по рельсам

Огромный поезд клади и людей

 

3

 

Так начался век пара. Но покорный

Чугунный вол внезапно превратился

В прожорливого Минотавра:

Пар послал

Рабочих в копи - рыть руду и уголь,

В болота - строить насыпи, в пустыни -

Прокладывать дороги:

Запер человека

В застенки фабрик, в шахты под землей,

Запачкал небо угольною сажей,

Луч солнца - копотью,

И придушил в туманах

Расплесканное пламя городов.

 

4

 

Пар сократил пространство; сузил землю,

Сжал океаны, вытянул пейзаж

В однообразную, раскрашенную

Ленту

Холмов, полей, деревьев и домов,

Бегущих между проволок;

Замкнул

Просторы путнику;

Лишил ступни

Горячей ощупи

Неведомой дороги,

Глаз - радости открытых новых далей,

Ладони - посоха и ноздри - ветра.

 

5

 

Дорога, ставшая

Грузоподъемностью,

Пробегом, напряженьем,

Кратчайшим расстояньем между точек,

Ворвалась в город, проломила бреши

И просеки в священных лабиринтах,

Рассекла толщи камня, превратила

Проулок, площадь, улицу - в канавы

Для стока одичалых скоростей,

Вверх на мосты загнала пешеходов,

Прорыла крысьи ходы под рекою

И вздернула подвесные пути.

 

6

 

Свист, грохот, лязг, движенье - заглушили

Живую человеческую речь,

Немыслимыми сделали молитву,

Беседу, размышленье; превратили

Царя вселенной в смазчика колес.

 

7

 

Адам изваян был

По образу Творца,

Но паровой котел счел непристойной

Божественную наготу

И пересоздал

По своему подобью человека:

Облек его в ливрею, без которой

Тот не имеет права появляться

В святилищах культуры,

Он человеческому торсу придал

Подобие котла,

Украшенного клепками;

На голову надел дымоотвод,

Лоснящийся блестящей сажей;

Ноги

Стесал, как два столба,

Просунул руки в трубы,

Одежде запретил все краски, кроме

Оттенков грязи, копоти и дыма,

И, вынув душу, вдунул людям пар.

 

8 февраля 1922

Коктебель

 

Париж в январе 1915 г.

 

Всё тот же он во дни войны,

В часы тревог, в минуты боли...

Как будто грезит те же сны

И плавит в горнах те же воли.

Всё те же крики продавцов

И гул толпы, глухой и дальний.

Лишь голос уличных певцов

Звучит пустынней и печальней.

Да ловит глаз в потоках лиц

Решимость сдвинутых надбровий,

Улыбки маленьких блудниц,

Войной одетых в траур вдовий;

Решетки запертых окон

Да на фасадах полинялых

Трофеи праздничных знамен,

В дождях и ветре обветшалых.

А по ночам безглазый мрак

В провалах улиц долго бродит,

Напоминая всем, что враг

Не побежден и не отходит.

Да светы небо стерегут,

Да ветр доносит запах пашни,

И беспокойно-долгий гуд

Идет от Эйфелевой башни.

Она чрез океаны шлет

То бег часов, то весть возмездья,

И сквозь железный переплет

Сверкают зимние созвездья.

 

19 февраля 1915

Париж

 

Парижу

 

Неслись года, как клочья белой пены...

Ты жил во мне, меняя облик свой;

И, уносимый встречною волной,

Я шел опять в твои замкнуться стены.

Но никогда сквозь жизни перемены

Такой пронзенной не любил тоской

Я каждый камень вещей мостовой

И каждый дом на набережных Сены.

 

И никогда в дни юности моей

Не чувствовал сильнее и больней

Твой древний яд отстоенной печали

 

На дне дворов, под крышами мансард,

Где юный Дант и отрок Бонапарт

Своей мечты миры в себе качали.

 

19 апреля 1915

Париж

 

Плаванье

 

Мы пятый день плывем, не опуская

Поднятых парусов,

Ночуя в устьях рек, в лиманах, в лукоморьях,

Где полная луна цветет по вечерам.

 

Днем ветер гонит нас вдоль плоских,

Пустынных отмелей, кипящих белой пеной.

С кормы возвышенной, держась за руль резной,

Я вижу,

Как пляшет палуба,

Как влажною парчою

Сверкают груды вод, а дальше

Сквозь переплет снастей -  пустынный окоем.

Плеск срезанной волны,

Тугие скрипы мачты,

Журчанье под кормой

И неподвижный парус...

 

А сзади -  город,

Весь в красном исступленьи

Расплесканных знамен,

Весь воспаленный гневами и страхом,

Ознобом слухов, дрожью ожиданий,

Томимый голодом, поветриями, кровью,

Где поздняя весна скользит украдкой

В прозрачном кружеве акаций и цветов.

 

А здесь безветрие, безмолвие, бездонность...

И небо и вода -  две створы

Одной жемчужницы.

В лучистых паутинах застыло солнце.

Корабль повис в пространствах облачных,

В сиянии притупленном и дымном.

 

Вон виден берег твоей земли -

Иссушенной, полынной, каменистой,

Усталой быть распутьем народов и племен.

 

Тебя свидетелем безумий их поставлю

И проведу тропою лезвийной

Сквозь пламена войны

Братоубийственной, напрасной, безысходной,

Чтоб ты пронес в себе великое молчанье

Закатного, мерцающего моря.

 

12 июня 1919

Коктебель

 

* * *

 

Пламенный истлел закат...

Стелющийся дым костра,

Тлеющего у шатра,

Выкличет тебя назад...

    Жду тебя, дальний брат, –

    Брошенная сестра...

 

Топот глухих копыт

Чуткий мой ловит слух...

Всадник летит, как дух,

Взмыленный конь храпит...

 

Дышит в темноте верблюд,

Вздрагивают бубенцы,

Тонкие свои венцы

Звезды на песке плетут...

    Мысли мои – гонцы

    Вслед за конем бегут...

 

19 июля 1916

 

* * *

 

Плывущий за руном по хлябям диких вод

И в землю сеющий драконьи зубы – вскоре

Увидит в бороздах не озими, а всход

Гигантов борющихся... Горе!

 

3 февраля 1915

 

* * *

 

Валерию Брюсову

 

По ночам, когда в тумане

Звезды в небе время ткут,

Я ловлю разрывы ткани

В вечном кружеве минут.

 

Я ловлю в мгновенья эти,

Как свивается покров

Со всего, что в формах, в цвете,

Со всего, что в звуке слов.

 

Да, я помню мир иной –

Полустертый, непохожий,

В вашем мире я – прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Ряд случайных сочетаний

Мировых путей и сил

В этот мир замкнутых граней

Влил меня и воплотил.

 

Как ядро к ноге прикован

Шар земной. Свершая путь,

Я не смею, зачарован,

Вниз на звезды заглянуть.

Что одни зовут звериным,

Что одни зовут людским –

Мне, который был единым,

Стать отдельным и мужским!

 

Вечность с жгучей пустотою

Неразгаданных чудес

Скрыта близкой синевою

Примиряющих небес.

Мне так радостно и ново

Все обычное для вас –

Я люблю обманность слова

И прозрачность ваших глаз.

Ваши детские понятья

Смерти, зла, любви, грехов –

Мир души, одетый в платье

Из священных, лживых слов.

Гармонично и поблёкло

В них мерцает мир вещей,

Как узорчатые стекла

В мгле готических церквей...

В вечных поисках истоков

Я люблю в себе следить

Жутких мыслей и пороков

Нас связующую нить.

 

Когда ж уйду я в вечность снова?

И мне раскроется она,

Так ослепительно ясна

Так беспощадна, так сурова

И звездным ужасом полна!

 

1903, Коктебель

 

Под знаком льва

 

Томимый снами, я дремал,

Не чуя близкой непогоды;

Но грянул гром, и ветр упал,

И свет померк, и вздулись воды.

 

И кто-то для моих шагов

Провел невидимые тропы

По стогнам буйных городов

Объятой пламенем Европы.

 

Уже в петлях скрипела дверь

И в стены бил прибой с разбега,

И я, как запоздалый зверь,

Вошел последним внутрь ковчега.

 

Август 1914

Дорнах

 

Полдень

 

Травою жесткою, пахучей и седой

Порос бесплодный скат извилистой долины.

Белеет молочай. Пласты размытой глины

Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой.

 

По стенам шифера, источенным водой,

Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;

А выше за холмом лиловые вершины

Подъемлет Карадаг зубчатою стеной.

 

И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,

И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,

И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц —

 

Мутят сознание. И зной дрожит от крика...

И там — во впадинах зияющих глазниц

Огромный взгляд растоптанного Лика.

 

1907

 

Полынь

 

Костер мой догорал на берегу пустыни.

Шуршали шелесты струистого стекла.

И горькая душа тоскующей полыни

В истомной мгле качалась и текла.

 

В гранитах скал — надломленные крылья.

Под бременем холмов — изогнутый хребет.

Земли отверженной — застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

 

Дитя ночей призывных и пытливых,

Я сам — твои глаза, раскрытые в ночи

К сиянью древних звезд, таких же сиротливых,

Простерших в темноту зовущие лучи.

 

Я сам — уста твои, безгласные как камень!

Я тоже изнемог в оковах немоты.

Я свет потухших солнц, я слов застывший пламень,

Незрячий и немой, бескрылый, как и ты.

 

О, мать–невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине...

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн — останутся во мне.

 

1907, Петербург

 

Порох

 

1

 

Права гражданские писал кулак,

Меч - право государственное, порох

Их стер и создал воинский устав.

 

2

 

На вызов, обращенный не к нему

Со дна реторт преступного монаха,

Порох

Явил свой дымный лик и разметал

Доспехи рыцарей,

Как ржавое железо.

 

3

 

«Несчастные, тащите меч на кузню

И на плечо берите аркебузы:

Честь, сила, мужество - бессмысленны.

Теперь

Последний трус стал равен

Храбрейшему из рыцарей». -

-"О, сколь благословенны Века, не ведавшие пороха,

В сравненьи с нашим временем, когда

Горсть праха и кусок свинца способны

Убить славнейшего...»

Так восклицали Неистовый Орланд и мудрый Дон-Кихот -

Последние мечи средневековья.

 

4

 

Привыкший спать в глубоких равновесьях

Порох

Свил черное гнездо

На дне ружейных дул,

В жерле мортир, в стволах стальных орудий,

Чтоб в ярости случайных пробуждений

В лицо врагу внезапно плюнуть смерть.

 

5

 

Стирая в прах постройки человека,

Дробя кирпич, и камень, и металл,

Он вынудил разрозненные толпы

Сомкнуть ряды, собраться для удара,

Он дал ружью - прицел,

Стволу - нарез,

Солдатам - строй,

Героям - дисциплину,

Связал узлами недра темных масс,

Смесил народы,

Сплавил государства,

В теснинах улиц вздыбил баррикады,

Низвергнул знать,

Воздвигнул горожан,

Творя рабов свободного труда

Для равенства мещанских демократий.

 

6

 

Он создал армию,

Казарму и солдат,

Всеобщую военную повинность,

Беспрекословность, точность, дисциплину,

Он сбил с героев шлемы и оплечья,

Мундиры, шпаги, знаки, ордена,

Все оперение турниров и парадов

И выкрасил в зелено-бурый цвет

Разъезженных дорог,

Растоптанных полей,

Разверстых улиц, мусора и пепла,

Цвет кала и блевотины, который

Невидимыми делает врагов.

 

7

 

Но черный порох в мире был предтечей

Иных еще властительнейших сил:

Он распахнул им дверь, и вот мы на пороге

Клубящейся неимоверной ночи,

И видим облики чудовищных теней,

Неназванных, немыслимых, которым

Поручено грядущее земли.

 

28 января 1923

Коктебель

 

Портрет

 

Я вся — тона жемчужной акварели,

Я бледный стебель ландыша лесного,

Я легкость стройная обвисшей мягкой ели,

Я изморозь зари, мерцанье дна морского.

 

Там, где фиалки и бледное золото

Скованы в зори ударами молота,

В старых церквах, где полет тишины

Полон сухим ароматом сосны,—

 

Я жидкий блеск икон в дрожащих струйках дыма,

Я шелест старины, скользящей мимо,

Я струйки белые угаснувшей метели,

Я бледные тона жемчужной акварели.

 

1903, Москва

 

Посев

 

В осенний день по стынущим полянам

Дымящиеся водят борозды

Не пахари;

Не радуется ранам

Своим земля;

Не плуг вскопал следы;

Не семена пшеничного посева,

Не ток дождей в разъявшуюся новь, -

Но сталь и медь,

Живую плоть и кровь

Недобрый Сеятель

В годину Лжи и Гнева

Рукою щедрою посеял...

Бед

И ненависти колос,

Змеи плевел

Взойдут в полях безрадостных побед,

Где землю-мать

Жестокий сын прогневил.

 

3 февраля 1915

Париж

 

Потомкам

 

Кто передаст потомкам нашу повесть?

Ни записи, ни мысли, ни слова

К ним не дойдут: все знаки слижет пламя

И выест кровь слепые письмена.

Но, может быть, благоговейно память

Случайный стих изустно сохранит.

Никто из вас не ведал то, что мы

Изжили до конца, вкусили полной мерой:

Свидетели великого распада,

Мы видели безумья целых рас,

Крушенья царств, косматые светила,

Прообразы Последнего Суда:

Мы пережили Илиады войн

И Апокалипсисы революций.

 

Мы вышли в путь в закатной славе века,

В последний час всемирной тишины,

Когда слова о зверствах и о войнах

Казались всем неповторимой сказкой.

Но мрак и брань, и мор, и трус, и глад

Застигли нас посереди дороги:

Разверзлись хляби душ и недра жизни,

И нас слизнул ночной водоворот.

Стал человек -  один другому -  дьявол;

Кровь -  спайкой душ; борьба за жизнь -  законом;

И долгом -  месть.

Но мы не покорились:

Ослушники законов естества -

В себе самих укрыли наше солнце,

На дне темниц мы выносили силу

Неодолимую любви, и в пытках

Мы выучились верить и молиться

За палачей, мы поняли, что каждый

Есть пленный ангел в дьявольской личине,

В огне застенков выплавили радость

О преосуществленьи человека,

И никогда не грезили прекрасней

И пламенней его последних судеб.

 

Далекие потомки наши, знайте,

Что если вы живете во вселенной,

Где каждая частица вещества

С другою слита жертвенной любовью

И человечеством преодолен

Закон необходимости и смерти,

То в этом мире есть и наша доля!

 

21 мая 1921

Симферополь

 

Поэту (Горн свой раздуй..)

 

1

 

Горн свой раздуй на горе,

                  в пустынном месте над морем

Человеческих множеств, чтоб голос стихии широко

Душу крылил и качал, междометья людей заглушая.

 

                  2

 

Остерегайся друзей, ученичества шума и славы.

Ученики развинтят и вывихнут мысли и строфы.

Только противник в борьбе может быть истинным другом.

 

                  3

 

Слава тебя прикует к глыбам твоих же творений.

Солнце мертвых — живым — она намогильный камень.

 

                  4

 

Будь один против всех: молчаливый, тихий и твердый.

Воля утеса ломает развернутый натиск прибоя.

Власть затаенной мечты покрывает смятение множеств.

 

                  5

 

Если тебя невзначай современники встретят успехом —

Знай, что из них никто твоей не осмыслил правды.

Правду оплатят тебе клеветой, ругательством, камнем.

 

                  6

 

В дни, когда Справедливость ослепшая меч обнажает,

В дни, когда спазмы Любви выворачивают народы,

В дни, когда пулемет вещает о сущности братства,—

 

                  7

 

Верь в человека. Толпы не уважай и не бойся.

В каждом разбойнике чти распятого в безднах Бога.

 

1925, Коктебель

 

Предвестия

 

Сознанье строгое есть в жестах Немезиды:

Умей читать условные черты:

Пред тем как сбылись Мартовские Иды,

Гудели в храмах медные щиты...

 

Священный занавес был в скинии распорот:

В часы Голгоф трепещет смутный мир...

О, бронзовый Гигант! ты создал призрак-город,

Как призрак-дерево из семени -  факир.

 

В багряных свитках зимнего тумана

Нам солнце гневное явило лик втройне,

И каждый диск сочился, точно рана...

И выступила кровь на снежной пелене.

 

А ночью по пустым и гулким перекресткам

Струились шелесты невидимых шагов,

И город весь дрожал далеким отголоском

Во чреве времени шумящих голосов...

 

Уж занавес дрожит перед началом драмы,

Уж кто-то в темноте -  всезрящий, как сова, -

Чертит круги, и строит пентаграммы,

И шепчет вещие заклятья и слова.

 

9 января 1905

С.-Петербург

 

Преосуществление

 

В глухую ночь шестого века,

Когда был мир и Рим простерт

Перед лицом германских орд,

И Гот теснил и грабил Грека,

И грудь земли и мрамор плит

Гудели топотом копыт,

И лишь монах, писавший «Акты

Остготских королей», следил

С высот оснеженной Соракты,

Как на равнине средь могил

Бродил огонь и клубы дыма,

И конницы взметали прах

На желтых Тибрских берегах, -

В те дни всё населенье Рима

Тотила приказал изгнать.

 

И сорок дней был Рим безлюден.

Лишь зверь бродил средь улиц. Чуден

Был Вечный Град: ни огнь сглодать,

Ни варвар стены разобрать

Его чертогов не успели.

Он был велик, и пуст, и дик,

Как первозданный материк.

В молчаньи вещем цепенели,

Столпившись, как безумный бред,

Его камней нагроможденья -

Все вековые отложенья

Завоеваний и побед:

Трофеи и обломки тронов,

Священный Путь, где камень стерт

Стопами медных легионов

И торжествующих когорт,

Водопроводы и аркады,

Неимоверные громады

Дворцов и ярусы колонн,

Сжимая и тесня друг друга,

Загромождали небосклон

И горизонт земного круга.

И в этот безысходный час,

Когда последний свет погас

На дне молчанья и забвенья,

И древний Рим исчез во мгле,

Свершалось преосуществленье

Всемирной власти на земле:

Орлиная разжалась лапа

И выпал мир. И принял Папа

Державу и престол воздвиг.

И новый Рим процвел -  велик

И необъятен, как стихия.

Так семя, дабы прорасти,

Должно истлеть...

Истлей, Россия,

И царством духа расцвети!

 

17 января 1918

 

* * *

 

Пройдемте по миру, как дети,

Полюбим шуршанье осок,

И терпкость прошедших столетий,

И едкого знания сок.

 

Таинственный рой сновидений

Овеял расцвет наших дней.

Ребенок – непризнанный гений

Средь буднично–серых людей.

 

 

До 17 декабря 1903

 

Пролог

 

Ты держишь мир в простертой длани,

И ныне сроки истекли...

В начальный год Великой Брани

Я был восхищен от земли.

 

И, на замок небесных сводов

Поставлен, слышал, смуты полн,

Растущий вопль земных народов,

Подобный реву бурных волн.

 

И с высоты непостижимой

Низвергся Вестник, оку зримый,

Как вихрь сверлящей синевы.

Огнем и сумраком повитый,

Шестикрылатый и покрытый

Очами с ног до головы.

 

И, сводом потрясая звездным,

На землю кинул он ключи,

Земным приказывая безднам

Извергнуть тучи саранчи,

Чтоб мир пасти жезлом железным.

 

А на вратах земных пещер

Он начертал огнем и серой:

«Любовь воздай за меру мерой,

А злом за зло воздай без мер».

 

И, став как млечный вихрь в эфире,

Мне указал Весы:

«Смотри:

В той чаше -  мир; в сей чаше -  гири:

Всё прорастающее в мире

Давно завершено внутри».

 

Так был мне внешний мир показан

И кладезь внутренний разъят.

И, знаньем звездной тайны связан,

Я ввержен был обратно в ад.

 

Один среди враждебных ратей -

Не их, не ваш, не свой, ничей -

Я голос внутренних ключей,

Я семя будущих зачатий.

 

11 сентября 1915

Биарриц

 

Протопоп Аввакум

 

1

 

Прежде нежели родиться -  было

Во граде солнечном,

В Небесном Иерусалиме:

Видел солнце, разверстое, как кладезь.

Силы небесные кругами обступили тесно -

Трижды тройным кольцом Сияющие Славы:

В первом круге -

Облакам подобные и ветрам огненным;

В круге втором -

Гудящие, как вихри косматых светов;

В третьем круге -

Звенящие и светлые, как звезды;

А в недрах Славы -  в свете неприступном

Непостижима, Трисиянна, Пресвятая

Троица,

Подобно адаманту, вне мира сущему,

И больше мира.

И слышал я:

Отец рече Сынови:

-  Сотворим человека

По образу и по подобью огня небесного... -

И голос был ко мне:

«Ти подобает облачиться в человека

Тлимого,

Плоть восприять и по земле ходить.

Поди: вочеловечься

И опаляй огнем!»

Был же я, как уголь раскаленный,

И вдруг погас,

И черен стал,

И, пеплом собственным одевшись,

Был извержен

В хлябь вешнюю.

 

2

 

Пеплом собственным одевшись, был извержен

В хлябь вешнюю:

Мое рожденье было

За Кудмою-рекой

В земле Нижегородской.

Отец мой прилежаще пития хмельного,

А мати -  постница, молитвенница бысть.

Аз ребенком малым видел у соседа

Скотину мертвую,

И, во ночи восставши,

Молился со слезами,

Чтоб умереть и мне.

С тех пор привык молиться по ночам.

Молод осиротел,

Был во попы поставлен.

Пришла ко мне на исповедь девица,

Делу блудному повинна,

И мне подробно извещала.

Я же -  треокаянный врач -

Сам разболелся,

Внутрь жгом огнем блудным,

Зажег я три свечи и руку

Возложив держал,

Дондеже разженье злое не угасло.

А дома до полночи молясь:

Да отлучит мя Бог -

Понеже бремя тяжко, -

В слезах забылся.

А очи сердечнии

При Волге при реке и вижу:

Плывут два корабля златые -

Всё злато: весла, и шесты, и щегла.

«Чьи корабли?» -  спросил.

-  "Детей твоих духовных».

А за ними третий -

Украшен не золотом, а разными пестротами:

Черно и пепельно, сине, красно и бело.

И красоты его ум человеческий вместить не может.

Юнош светел парус правит.

Я ему:

-  "Чей есть корабль?»

А он мне:

-  "Твой.

Плыви на нем, коль миром докучаешь!»

А я, вострепетав и седше, рассуждаю:

Аз есмь огонь, одетый пеплом плоти,

И тело наше без души есть кал и прах.

В небесном царствии всем золота довольно.

Нам же, во хлябь изверженным

И тлеющим во прахе, подобает

Страдати неослабно.

Что будет плаванье?

По мале времени, по виденному, беды

Восстали адовы, и скорби, и болезни.

 

3

 

Беды восстали адовы, и скорби, и болезни:

От воевод терпел за веру много:

Ин -  в церкви взяв,

Как был -  с крестом и в ризах

По улице за ноги волочил,

Ин -  батогами бил, топтал ногами,

И мертв лежал я до полчаса и паки оживел,

Ин -  на руке персты отгрыз зубами».

 

В село мое пришедше скоморохи

С домрами и с бубнами,

Я ж -  грешник, -  о Христе ревнуя, изгнал их,

Хари

И бубны изломал -

Един у многих.

Медведей двух великих отнял:

Одного ушиб -  и паки ожил -

Другого отпустил на волю.

Боярин Шереметьев, на воеводство плывучи,

К себе призвал и, много избраня,

Сына брадобрица велел благословить,

Я ж образ блудоносный стал обличать.

Боярин, гораздо осердясь,

Велел мя в Волгу кинуть.

Я ж, взяв клюшку, а мати -  некрещеного младенцу

Побрел в Москву -  Царю печалиться.

А Царь меня поставил протопопом.

 

В те поры Никон

Яд изрыгнул.

Пишет:

«Не подобает в церкви

Метание творити на колену.

Тремя перстами креститеся».

Мы ж задумались, сошедшись.

Видим: быть беде!

Зима настала.

Озябло сердце.

Ноги задрожали.

И был мне голос:

«Время

Приспе страдания.

Крепитесь в вере.

Возможно Антихристу и избранных прельстити»...

 

4

 

Возможно Антихристу и избранных прельстити.

Взяли мя от всенощной, в телегу посадили,

Распяли руин и везли

От Патриархова двора к Андронью,

И на цепь кинули в подземную палатку.

Сидел три дня -  не ел, не пил:

Бил на цепи поклоны -

Не знаю -  на восток, не то на запад.

Никто ко мне не приходил,

А токмо мыши и тараканы,

Сверчок кричит и блох довольно.

Ста предо мной -  не вем кто -

Ангел, аль человек, -

И хлеба дал и штец хлебать,

А после сгинул,

И дверь не отворялась.

Наутро вывели:

Журят, что Патриарху

Не покорился.

А я браню и лаю.

Приволочили в церковь -  волосы дерут,

В глаза плюют

И за чепь торгают.

Хотели стричь,

Да Государь, сошедши с места, сам

Приступился к Патриарху -

Упросил не стричь.

И был приказ:

Сослать меня в Сибирь с женою и детьми.

 

5

 

Сослали меня в Сибирь с женою и с детьми.

В те поры Пашков, землицы новой ищучи,

Даурские народы под руку Государя приводил.

Суров был человек -  людей без толку мучит.

Много его я уговаривал,

Да в руки сам ему попал.

 

Плотами плыли мы Тунгускою рекой.

На Долгом на пороге стал Пашков

С дощеника мя выбивать:

-  "Для тебя-де дощеник плохо ходит,

Еретик ты:

Поди-де по горам, а с казаками не ходи».

Ох, горе стало!

Высоки горы -

Дебри непроходимые.

Утесы, яко стены,

В горах тех -  змии великие,

Орлы и кречеты, индейские курята,

И многие гуляют звери -

Лоси, и кабаны,

И волки, и бараны дикие -

Видишь воочию, а взять нельзя.

На горы те мя Пашков выбивал

Там со зверьми и с птицами витати.

А я ему посланьице писал.

Начало сице:

«Человече! убойся Бога,

Сидящего на херувимех и презирающего в бездны!

Его ж трепещут Силы небесные и тварь земная.

Един ты презираешь и неудобство показуешь».

 

Многонько там написано.

Привели мя пред него, а он

Со шпагою стоит,

Дрожит.

-  "Ты поп, или распоп?»

А я ему:

-  "Есмь протопоп.

Тебе что до меня?»

А он рыкнул, как зверь, ударил по щеке,

Стал чепью бить,

А после, разболокши, стегать кнутом.

Я ж Богородице молюсь:

-  "Владычица!

Уйми Ты дурака того!»

 

Сковали и на беть бросили:

Под капелью лежал.

Как били -  не больно было,

А, лежа, на ум взбрело:

«За что Ты, Сыне Божий, попустил убить меня?

Не за Твое ли дело стою?

Кто будет судией меж мною и Тобой?»

Увы мне! будто добрый,

А сам, что фарисей с навозной рожей, -

С Владыкою судиться захотел.

Есмь кал и гной.

Мне подобает жить с собаками и свиньями:

Воняем -

Они по естеству, а я душой и телом.

 

6

 

Воняем: одни по естеству, а я душой и телом.

В студеной башне скованный сидел всю зиму.

Бог грел без платья:

Что собачка на соломке лежу.

Когда покормят, когда и нет.

Мышей там много -  скуфьею бил,

А батожка не дали дурачки.

Спина гнила. Лежал на брюхе.

Хотел кричать уж Пашкову: Прости!

Да велено терпеть.

Потом два лета бродили по водам.

Зимой чрез волоки по снегу волоклись.

Есть стало нечего.

Начали люди с голоду мереть.

Река мелка.

Плоты тяжелы.

Палки суковаты.

Кнутья остры.

Жестоки пытки.

Приставы немилостивы.

А люди голодные:

Огонь да встряска -

Лишь станут мучать,

А он помрет.

Сосну варили, ели падаль.

Что волк не съест -  мы доедим.

Волков и лис озяблых ели.

Кобыла жеребится -  голодные же втай

И жеребенка, и место скверное кобылье -

Всё съедят.

И сам я -  грешник -  неволею причастник

Кобыльим и мертвечьим мясам.

Ох времени тому!

Как по реке по Нерчи

Да по льду голому брели мы пеши -

Страна немирная, отстать не смеем,

А за лошадями не поспеть.

Протопопица бредет, бредет,

Да и повалится.

Ин томный человек набрел,

И оба повалились:

Кричат, а встать не могут.

Мужик кричит:

«Прости, мол, матушка!»

А протопопица:

«Чего ты, батько,

Меня-то задавил?»

Приду -  она пеняет:

«Долго ль муки сей нам будет, протопоп?»

А я ей:

«Марковна, до самой смерти».

Она ж, вздохня, ответила:

«Добро, Петрович.

Ин дальше побредем».

 

7

 

Ин дальше побредем,

И слава Богу сотворившему благая!

Курочка у нас была черненька.

Весь круглый год по два яичка в день

Робяти приносила.

Сто рублев при ней -  то дело плюново.

Одушевленное творенье Божье!

Нас кормила и сама сосновой кашки

Тут клевала из котла,

А рыбка прилучится -  так и рыбку.

На нарте везучи, в те поры задавили

Ее мы по грехам.

Не просто она досталась нам:

У Пашковой снохи-боярыни

Все куры переслепли.

Она ко мне пришла,

Чтоб я о курах помолился.

Я думаю -  заступница есть наша

И детки есть у ней.

Молебен пел, кадил,

Куров кропил, корыто делал,

Водой святил, да всё ей отослал.

Курки исцелели -

И наша курочка от племени того.

Да полно говорить-то:

У Христа так повелось издавна -

Богу всё надобно: и птичка и скотинка

Ему во славу, человека ради.

 

8

 

Во славу Бога, человека ради

Творится всё.

С Мунгальским царством воевати

Пашков сына Еремея посылал

И заставлял волхва язычника шаманить и гадать,

А тот мужик близ моего зимовья

Привел барана вечером

И волхвовать учал:

Вертел им много

И голову прочь отвертел.

Зачал скакать, плясать и бесов призывать

И, много покричав, о землю ударился,

И пена изо рта пошла.

Бесы давят его, а он их спрашивает:

«Удастся ли поход?»

Они ж ему:

«С победою великой

И богатством назад придут».

А воеводы рады: богатыми вернемся.

Я ж в хлевине своей взываю с воплем:

«Послушай мене, Боже!

Устрой им гроб! Погибель наведи!

Да ни один домой не воротится!

Да не будет по слову дьявольскому!»

Громко кричу, чтоб слышали...

И жаль мне их: душа то чует,

Что им побитым быти,

А сам на них погибели молю.

Прощаются со мной, а я им:

Погибнете!

Как выехали ночью -

Лошади заржали, овцы и козы заблеяли,

Коровы заревели, собаки взвыли,

Сами иноземцы завыли, что собаки:

Ужас

На всех напал.

А Еремей слезами просит, чтобы

Помолился я за него.

Был друг мой тайной -

Перед отцом заступник мой.

Жалко было: стал докучать Владыке,

Чтоб пощадил его.

Учали ждать с войны, и сроки все прошли.

В те поры Пашков

Застенок учредил и огнь расклад:

Хочет меня пытать.

А я к исходу душевному молитвы прочитал:

Стряпня знакома -

После огня того живут не долго.

Два палача пришли за мной...

И чудно дело:

Еремей сам-друг дорожкой едет -  ранен.

Всё войско у него побили без остатку,

А сам едва ушел.

А Пашков, как есть пьяной с кручины,

Очи на мя возвел, -

Словно медведь морской, белой, -

Жива бы проглотил, да Бог не выдал.

Так десять лет меня он мучал.

Аль я его? Не знаю.

Бог разберет в день века.

 

9

 

Бог разберет в день века.

Грамота пришла -  в Москву мне ехать.

Три года ехали по рекам да лесам.

Горы, каких не видано:

Врата, столпы, палатки, повалуши -

Всё богаделанно.

На море на Байкале -

Цветенья благовонные и травы,

И птиц гораздо много: гуси да лебеди

По водам точно снег.

А рыбы в нем: и осетры, и таймени,

И омули, и нерпы, и зайцы великие.

И всё-то у Христа для человека наделано.

Его же дние в суете, как тень, проходят:

Он скачет, что козел,

Съесть хочет, яко змий,

Лукавствует, как бес,

И гневен, яко рысь.

Раздуется, что твой пузырь,

Ржет, как жребя, на красоту чужую,

Отлагает покаяние на старость,

А после исчезает.

Простите мне, никонианцы, что избранил вас,

Живите, как хотите.

Аз паче всех есмь грешен,

По весям еду, а в духе ликование,

А в русски грады приплыл -

Узнал о церкви -  ничто не успевает,

И, опечалясь, седше, рассуждаю:

«Что сотворю: поведаю ли слово Божие,

Аль скроюся?

Жена и дети меня связали...»

А протопопица, меня печальна видя,

Приступи ко мне с опрятством и рече ми:

«Что, господине, опечалился?»

А я ей:

«Что сотворю, жена?

Зима ведь на дворе.

Молчать мне аль учить?

Связали вы меня...»

Она же мне:

«Что ты, Петрович?

Аз тя с детьми благословляю:

Проповедай по-прежнему.

О нас же не тужи.

Силен Христос и не покинет нас.

Поди, поди, Петрович, обличай блудню их

Еретическую»...

 

10

 

Да, обличай блудню их еретическую...

А на Москву приехал -

Государь, бояра -  все мне рады:

Как ангела приветствуют.

Государь меня к руке поставил:

«Здорово, протопоп, живешь?

Еще-де свидеться Бог повелел».

А я, супротив руку ему поцеловавши:

«Жив, говорю, Господь, жива душа моя.

А впредь, что Бог прикажет».

Он же, миленькой, вздохнул, да и пошел,

Где надобе ему.

В подворье на Кремле велел меня поставить

Да проходя сам кланялся низенько:

«Благослови меня-де, и помолись о мне».

И шапку в иную пору -  мурманку, -  снимаючи,

Уронит с головы.

А все бояра -  челом мне да челом.

Как мне царя того, бояр тех не жалеть?

Звали всё, чтоб в вере соединился с ними.

Да видят -  не хочу, -  так Государь велел

Уговорить меня, чтоб я молчал.

Так я его потешил -

Царь есть от Бога учинен и до меня добренек.

Пожаловал мне десять рублев,

Царица тоже,

А Федор Ртищев -  дружище наше старое -

Тот шестьдесят рублев

Велел мне в шапку положить.

Всяк тащит да несет.

У Федосьи Прокофьевны Морозовой

И днюю и ночую -

Понеже дочь моя духовная.

Да к Ртищеву хожу

С отступниками спорить.

 

11

 

К Ртищеву ходил с отступниками спорить.

Вернулся раз домой зело печален,

Понеже много шумел в тот день.

А в доме у меня случилось неустройство:

Протопопица моя с вдовою домочадицей Фетиньей

Повздорила.

А я пришед обеих бил и оскорбил гораздо.

Тут бес вздивьял в Филиппе.

Филипп был бешеной -  к стене прикован:

Жесток в нем бес сидел,

Да вовсе кроток стал молитвами моими,

А тут вдруг зачал цепь ломать -

На всех домашних ужас нападе.

Меня не слушает, да как ухватит -

И стал як паучину меня терзать,

А сам кричит:

«Попал мне в руки!»

Молитву говорю -  не пользует молитва.

Так горько стало: бес надо мною волю взял.

Вижу -  грешен: пусть бьет меня.

Маленько полежал и с совестью собрался.

Восстав, жену сыскал и земно кланялся:

«Прости меня, Настасья Марковна!»

Посем с Фетиньей такоже простился,

На землю лег и каждому велел

Меня бить плетью по спине

По окаянной.

А человек там было двадцать.

Жена и дети -  все плачучи стегали.

А я ко всякому удару по молитве.

Когда же все отбили -

Бес, увидев ту неминучую беду,

Вон из Филиппа вышел.

А в тонцем сне возвещено мне было:

«По стольком по страданьи угаснуть хочешь?

Блюдися от меня -  не то растерзан будешь».

Сам вижу: церковное ничто не успевает,

И паки заворчал,

Да написал Царю посланьице,

Чтоб он Святую Церковь от ереси оборонил.

 

12

 

Посланьице Царю, чтоб он Святую Церковь

От ереси оборонил:

«Царь-Государь, наш свет!

Твой богомолец в Даурех мученой

Бьет тебе челом.

Во многих живучи смертях,

Из многих заключений восставши, как из гроба,

Я чаял дома тишину найти,

А вижу церковь смущенну паче прежнего.

Угасли древние лампады,

Замутился Рим, и пал Царьград,

Лутари, Гусяти и Колвинцы

Тело Церкви честное раздирали,

В Галлии -  земле вечерней,

В граде во Парисе,

В училище Соборном

Блазнились прелестью, что зрит на круг небесный,

Достигши разумом небесной тверди

И звездные теченья разумея.

Только Русь, облистанная светом

Благости, цвела как вертоград,

Паче мудрости любя простыню.

Как на небе грозди светлых звезд

По лицу Руси сияли храмы,

Города стояли на мощах,

Да Москва пылала светом веры.

А нынче вижу: ересь на Москву пришла -

Нарядна -  в царской багрянице ездит,

Из чаши потчует;

И царство Римское и Польское,

И многие другие реши упоила

Да и на Русь приехала.

Церковь -  православна,

А догматы церковны -  от Никона еретика.

Многие его боятся -  Никона,

Да, на Бога уповая, -  я не боюсь его,

Понеже мерзок он пред Богом -  Никон.

Задумал адов пес:

«Арсен, печатай книги -  как-нибудь,

Да только не по-старому».

Так су и сделал.

Ты ж простотой души своей

От внутреннего волка книги приял,

Их чая православными.

Никонианский дух -  Антихристов есть дух!

 

Как до нас положено отцами -

Так лежи оно во век веков!

Горе нам! Едина точка

Смущает богословию,

Единой буквой ересь вводится.

Не токмо лишь святые книги изменили,

Но вещи и пословицы, обычаи и ризы:

Исуса бо глаголят Иисусом,

Николу Чудотворца -  Николаем,

Спасов образ пишут:

Лице -  одутловато,

Уста -  червонные, власы -  кудрявы,

Брюхат и толст, как немчин учинен -

Только сабли при бедре не писано.

Еще злохитрый Дьявол

Из бездны вывел -  мнихи:

Имеющие образ любодейный,

Подклейки женские и клобуки рогаты;

Расчешут волосы, чтоб бабы их любили,

По титькам препояшутся, что женка брюхатая

Ребенка в брюхе не извредить бы;

А в брюхе у него не меньше ребенка бабьего

Накладено еды той:

Мигдальных ягод, ренскова,

И романей, и водок, процеженных вином.

 

Не челобитьем тебе реку,

Не похвалой глаголю,

А истину несу:

Некому тебе ведь извещать,

Как строится твоя держава.

Вем, яко скорбно от докуки нашей,

Тебе, о Государь!

Да нам не сладко,

Когда ломают ребра, кнутьем мучат,

Да жгут огнем, да голодом томят.

Ведаю я разум твой:

Умеешь говорить ты языками многими.

Да что в том прибыли?

Ведь ты, Михайлович, русак -  не грек.

Вздохни-ка ты по-старому -  по-русски:

«Господи, помилуй мя грешного!»

А «Кирие-элейсон» ты оставь.

Возьми-ка ты никониан, латынников, жидов

Да пережги их -  псов паршивых,

А нас природных -  своих-то, распусти -

И будет хорошо.

Царь христианской, миленькой ты наш!»

 

13

 

Царь христианской миленькой-то наш

Стал на меня с тех пор кручиновати.

Не любо им, что начал говорить,

А любо, коль молчу.

Да мне так не сошлось.

А власти, что козлы, -  все пырскать стали.

Был от Царя мне выговор:

«Поедь-де в ссылку снова».

Учали вновь возить

По тюрьмам да по монастырям.

А сами просят:

«Долго ль мучать нас тебе?

Соединись-ка с нами, Аввакумушка!»

А я их -  зверей пестрообразных -  обличаю,

Да вере истинной народ учу.

Опять в Москву свезли, -

В соборном храме стригли:

Обгрызли, что собаки, и бороду обрезали,

Да бросили в тюрьму.

Потом приволокли

На суд Вселенских Патриархов.

И наши тут же -  сидят, что лисы.

Говорят: «Упрям ты:

Вся-де Палестина, и Серби, и Албансы, и Волохи,

И Римляне, и Ляхи, -  все крестятся тремя персты».

А я им:

«Учители вселенстии!

Рим давно упал, и Ляхи с ним погибли.

У вас же православие пестро

С насилия турецкого.

Впредь сами к нам учиться приезжайте!»

Тут наши все завыли, что волчата, -

Бить бросились...

И Патриархи с ними:

Великое Антихристово войско!

А я им:

«Убивши человека,

Как литоргисать будете?»

Они и сели.

Я ж отошел к дверям да на бок повалился:

Вы посидите, а я, мол, полежу.

Они смеются:

Дурак-де протопоп -  не почитает Патриархов.

А я их словами Апостола:

«Мы ведь -  уроды Христа ради:

Вы славны, мы -  бесчестны,

Вы сильны, мы же -  немощны».

 

14

 

Вы -  сильны, мы же -  немощны.

Боярыню Морозову с сестрой -

Княгиней Урусовой -  детей моих духовных

Разорили и в Боровске в темницу закопали.

Ту с мужем развели, у этой сына уморили.

Федосья Прокофьевна, боярыня, увы!

Твой сын плотской, а мой духовный,

Как злак посечен:

Уж некого тебе погладить по головке,

Ни четками в науку постегать,

Ни посмотреть, как на лошадке ездит.

Да ты не больно кручинься-то:

Христос добро изволил,

Мы сами-то не вем, как доберемся,

А они на небе у Христа ликовствуют

С Федором -  с удавленным моим.

Федор-то -  юродивый покойник -

Пять лет в одной рубахе на морозе

И гол и бос ходил.

Как из Сибири ехал -  ко мне пришел.

Псалтырь печатей новых был у него -

Не знал о новизнах.

А как сказал ему -  в печь бросил книгу.

У Федора зело был подвиг крепок:

Весь день юродствует, а ночью на молитве.

В Москве, как вместе жили, -

Неможется, лежу, -  а он стыдит:

«Долго ль лежать тебе? И как сорома нет?

Встань, миленькой!»

Вытащит, посадит, прикажет молитвы говорить,

А сам-то бьет поклоны за меня.

То-то был мне друг сердечный!

Хорош и Афанасьюшка -  другой мой сын духовный,

Да в подвиге маленько покороче.

Отступники его на углях испекли:

Что сладок хлеб принесся Пречистой Троице!

Ивана -  князя Хованского -  избили батогами

И, как Исаию, огнем сожгли.

Двоих родных сынов -  Ивана и Прокофья -

Повесить приказали;

Они ж не догадались

Венцов победных ухватить,

Сплошали -  повинились.

Так вместе с матерью их в землю закопали:

Вот вам -  без смерти смерть.

У Лазаря священника отсекли руку,

А она-то отсечена и лежа на земле

Сама сложила пальцы двуперстием.

Чудно сие:

Бездушная одушевленных обличает.

У схимника -  у старца Епифания

Язык отрезали.

Ему ж Пречистая в уста вложила новый:

Бог -  старый чудотворец -

Допустит пострадать и паки исцелит.

И прочих наших на Москве пекли и жарили.

Чудно! Огнем, кнутом да виселицей

Веру желают утвердить.

Которые учили так -  не знаю,

А мой Христос не так велел учить.

Выпросил у Бога светлую Россию сатана -

Да очервленит ю

Кровью мученической.

Добро ты, Дьявол, выдумал -

И нам то любо:

Ради Христа страданьем пострадати.

 

15

 

Ради Христа страданьем пострадати

Мне не судил еще Господь:

Царица стояла за меня -  от казни отпросила.

Так, братию казня, меня ж не тронув,

Сослали в Пустозерье

И в срубе там под землю закопали:

Как есть мертвец -

Живой похороненной.

И было на Страстной со мною чудо:

Распространился мой язык

И был зело велик,

И зубы тоже,

Потом стал весь широк -

По всей земле под небесем пространен,

А после небо, землю и тварей всех

Господь в меня вместил.

Не диво ли: в темницу заключен,

А мне Господь и небо и землю покорил?

Есмь мал и наг,

А более вселенной.

Есмь кал и грязь,

А сам горю, как солнце.

Э, милые, да если б Богу угодно было

Душу у каждого разоблачить от пепела,

Так вся земля растаяла б,

Что воск, в единую минуту.

Задумали добро:

Двенадцать лет

Закопанным в земле меня держали;

Думали -  погасну,

А я молитвами да бденьями свечу

На весь крещеный мир.

От света земного заперли,

Да свет небесный замкнуть не догадались.

Двенадцать лет не видел я ни солнца,

Ни неба синего, ни снега, ни деревьев, -

А вывели казнить -

Смотрю, дивлюсь:

Черно и пепельно, сине, красно и бело,

И красоты той

Ум человеческий вместить не может!

Построен сруб -  соломою накладен:

Корабль мой огненный -

На родину мне ехать.

Как стал ногой -

Почуял: вот отчалю!

И ждать не стал -

Сам подпалил свечой.

Святая Троица! Христос мой миленькой!

Обратно к Вам в Иерусалим небесный!

Родясь -  погас,

Да снова разгорелся!

 

 

19 мая 1918

Коктебель

 

* * *

 

Пурпурный лист на дне бассейна

Сквозит в воде, и день погас...

Я полюбил благоговейно

Текучий мрак печальных глаз.

 

Твоя душа таит печали

Пурпурных снов и горьких лет.

Ты отошла в глухие дали, –

Мне не идти тебе вослед.

 

Не преступлю и не нарушу,

Не разомкну условный круг.

К земным огням слепую душу

Не изведу для новых мук.

 

Мне не дано понять, измерить

Твоей тоски, но не предам –

И буду ждать, и буду верить

Тобой не сказанным словам.

 

1910

 

Пустыня

 

Монмартр... Внизу ревет Париж –

Коричневато–серый, синий...

Уступы каменистых крыш

Слились в равнины темных линий.

То купол зданья, то собор

Встает из синего тумана.

И в ветре чуется простор

Волны соленой океана...

Но мне мерещится порой,

Как дальних дней воспоминанье,

Пустыни вечной и немой

Ненарушимое молчанье.

Раскалена, обнажена,

Под небом, выцветшим от зноя,

Весь день без мысли и без сна

В полубреду лежит она,

И нет движенья, нет покоя...

Застывший зной. Устал верблюд.

Пески. Извивы желтых линий.

Миражи бледные встают –

Галлюцинации Пустыни.

И в них мерещатся зубцы

Старинных башен. Из тумана

Горят цветные изразцы

Дворцов и храмов Тамерлана.

И тени мертвых городов

Уныло бродят по равнине

Неостывающих песков,

Как вечный бред больной Пустыни.

 

Царевна в сказке, – словом властным

Степь околдованная спит,

Храня проклятой жабы вид

Под взглядом солнца, злым и страстным.

Но только мертвый зной спадет

И брызнет кровь лучей с заката –

Пустыня вспыхнет, оживет,

Струями пламени объята.

Вся степь горит – и здесь, и там,

Полна огня, полна движений,

И фиолетовые тени

Текут по огненным полям.

Да одиноко городища

Чернеют жутко средь степей:

Забытых дел, умолкших дней

Ненарушимые кладбища.

И тлеет медленно закат,

Усталый конь бодрее скачет,

Копыта мерно говорят,

Степной джюсан звенит и плачет.

Пустыня спит, и мысль растет...

И тихо всё во всей Пустыне,

Широкий звездный небосвод

Да аромат степной полыни...

 

1901, Ташкент–Париж

 

* * *

 

Равнина вод колышется широко,

Обведена серебряной каймой.

Мутится мыс, зубчатою стеной

Ступив на зыбь расплавленного тока.

 

Туманный день раскрыл златое око,

И бледный луч, расплесканный волной,

Скользит, дробясь над мутной глубиной,

То колос дня от пажитей востока.

 

В волокнах льна златится бледный круг

Жемчужных туч, и солнце, как паук,

Дрожит в сетях алмазной паутины.

 

Вверх обрати ладони тонких рук —

К истоку дня! Стань лилией долины,

Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!

 

1907, Коктебель

 

* * *

 

Раскрыв ладонь, плечо склонила...

Я не видал еще лица,

Но я уж знал, какая сила

В чертах Венерина кольца...

 

И раздвоенье линий воли

Сказало мне, что ты как я,

Что мы в кольце одной неволи –

В двойном потоке бытия.

 

И если суждены нам встречи

(Быть может, топоты погонь),

Я полюблю не взгляд, не речи,

А только бледную ладонь.

 

3 декабря 1910

 

Родина

 

И каждый прочь побрел, вздыхая,

К твоим призывам глух и нем,

И ты лежишь в крови, нагая,

Изранена, изнемогая,

И не защищена никем.

 

Еще томит, не покидая,

Сквозь жаркий бред и сон -  твоя

Мечта в страданьях изжитая

И неосуществленная...

 

Еще безумит хмель свободы

Твои взметенные народы

И не окончена борьба -

Но ты уж знаешь в просветленьи,

Что правда Славии -  в смиреньи,

В непротивлении раба;

 

Что искус дан тебе суровый:

Благословить свои оковы,

В темнице простираясь ниц,

И правды восприять Христовой

От грешников и от блудниц;

 

Что, как молитвенные дымы,

Темны и неисповедимы

Твои последние пути,

Что не допустят с них сойти

Сторожевые Херувимы!

 

30 мая 1918

 

Рождение стиха

 

Бальмонту

 

В душе моей мрак грозовой и пахучий...

Там вьются зарницы, как синие птицы...

Горят освещенные окна...

И тянутся длинны,

Протяжно–певучи

Во мраке волокна...

О, запах цветков, доходящий до крика!

Вот молния в белом излучии...

И сразу все стало светло и велико...

Как ночь лучезарна!

Танцуют слова, чтобы вспыхнуть попарно

В влюбленном созвучии.

Из недра сознанья, со дна лабиринта

Теснятся виденья толпой оробелой...

И стих расцветает цветком гиацинта,

Холодный, душистый и белый.

 

1904, Париж

 

Россия

 

Враждующих скорбный гений

Братским вяжет узлом,

И зло в тесноте сражений

Побеждается горшим злом.

 

Взвивается стяг победный...

Что в том, Россия, тебе?

Пребудь смиренной и бедной -

Верной своей судьбе.

 

Люблю тебя побежденной,

Поруганной и в пыли,

Таинственно осветленной

Всей красотой земли.

 

Люблю тебя в лике рабьем,

Когда в тишине полей

Причитаешь голосом бабьим

Над трупами сыновей.

 

Как сердце никнет и блещет,

Когда, связав по ногам,

Наотмашь хозяин хлещет

Тебя по кротким глазам.

 

Сильна ты нездешней мерой,

Нездешней страстью чиста,

Неутоленною верой

Твои запеклись уста.

 

Дай слов за тебя молиться,

Понять твое бытие,

Твоей тоске причаститься,

Сгореть во имя твое.

 

17 августа 1915

Биарриц

 

Рудольфу Штейнеру

 

Снова

Мы встретились в безлюдьи. И как прежде

Черт твоего лица

Различить не могу. Не осужденье,

Но пониманье

В твоих глазах.

Твое уединенье меня пугает.

Твое молчанье говорит во мне:

Ты никогда ни слова

Мне не сказал, но все мои вопросы

В присутствии твоем

Преображались

В ответы...

Ты встречный, ты иной,

Но иногда мне кажется,

Что ты -

Я сам.

Ты приходил в часы,

Когда отчаянье молчаньем просветлялось.

Тебя встречал я ночью, или

На закате... и ветер падал.

Ты живешь в пустынях,

Пути усталости вели всегда к тебе.

О, если б иначе тебя увидеть,

Если б ты пришел

В момент восторга,

Чтоб разглядеть я мог

Твое лицо.

9 августа 1914

 

Русская революция

 

Во имя грозного закона

Братоубийственной войны

И воспаленны, и красны

Пылают гневные знамена.

 

Но жизнь и русская судьба

Смешала клички, стерла грани:

Наш «пролетарий» -  голытьба,

А наши «буржуа» -  мещане.

А грозный демон «Капитал» -

Властитель фабрик. Князь заботы,

Сущность отстоенной работы,

Преображенная в кристалл, -

Был нам неведом:

нерадивы

И нищи средь богатств земли,

Мы чрез столетья пронесли,

Сохою ковыряя нивы,

К земле нежадную любовь...

России душу омрачая,

Враждуют призраки, но кровь

Из ран ее течет живая.

 

Не нам ли суждено изжить

Последние судьбы Европы,

Чтобы собой предотвратить

Ее погибельные тропы.

Пусть бунт наш -  бред, пусть дом наш пуст,

Пусть боль от наших ран не наша,

Но да не минет эта чаша

Чужих страданий -  наших уст.

И если встали между нами

Все бреды будущих времен -

Мы всё же грезим русский сон

Под чуждыми нам именами.

Тончайшей изо всех зараз,

Мечтой врачует мир Россия -

Ты, погибавшая не раз

И воскресавшая стихия.

 

Как некогда святой Франциск

Видал: разверзся солнца диск

И пясти рук и ног Распятый

Ему лучом пронзил трикраты -

Так ты в молитвах приняла

Чужих страстей, чужого зла

Кровоточащие стигматы.

 

12 июня 1919

 

Русь глухонемая

 

Был к Иисусу приведен

Родными отрок бесноватый:

Со скрежетом и в пене он

Валялся, корчами объятый.

-  "Изыди, дух глухонемой!» -

Сказал Господь. И демон злой

Сотряс его и с криком вышел -

И отрок понимал и слышал.

Был спор учеников о том,

Что не был им тот бес покорен,

А Он сказал:

«Сей род упорен:

Молитвой только и постом

Его природа одолима».

 

Не тем же ль духом одержима

Ты, Русь глухонемая! Бес,

Украв твой разум и свободу,

Тебя кидает в огнь и в воду,

О камни бьет и гонит в лес.

И вот взываем мы: Прииди...

А избранный вдали от битв

Кует постами меч молитв

И скоро скажет: «Бес, изыди!».

 

6 января 1918

 

Русь гулящая

 

В деревнях погорелых и страшных,

Где толчется шатущий народ,

Шлендит пьяная в лохмах кумашных

Да бесстыжие песни орет.

 

Сквернословит, скликает напасти,

Пляшет голая -  кто ей заказ?

Кажет людям срамные части,

Непотребства творит напоказ.

 

А проспавшись, бьется в подклетьях,

Да ревет, завернувшись в платок,

О каких-то расстрелянных детях,

О младенцах, засоленных впрок.

 

А не то разинет глазища

Да вопьется, вцепившись рукой:

«Не оставь меня смрадной и нищей,

Опозоренной и хмельной.

 

Покручинься моею обидой,

Погорюй по моим мертвецам,

Не продай басурманам, не выдай

На потеху лихим молодцам...

 

Вся-то жизнь в теремах под засовом..

Уж натешились вы надо мной...

Припаскудили пакостным словом,

Припоганили кличкой срамной».

 

Разве можно такую оставить,

Отчураться, избыть, позабыть?

Ни молитвой ее не проплавить,

Ни любовью не растопить...

 

Расступись же, кровавая бездна!

Чтоб во всей полноте бытия

Всенародно, всемирно, всезвездно

Просияла правда твоя!

 

5 января 1923

Коктебель

 

Святая Русь

 

Суздаль да Москва не для тебя ли

По уделам землю собирали

Да тугую золотом суму?

В рундуках приданое копили

И тебя невестою растили

В расписном да тесном терему?

 

Не тебе ли на речных истоках

Плотник-Царь построил дом широко -

Окнами на пять земных морей?

Из невест красой да силой бранной

Не была ль ты самою желанной

Для заморских княжих сыновей?

 

Но тебе сыздетства были любы -

По лесам глубоких скитов срубы,

По степям кочевья без дорог,

Вольные раздолья да вериги,

Самозванцы, воры да расстриги,

Соловьиный посвист да острог.

 

Быть царевой ты не захотела -

Уж такое подвернулось дело:

Враг шептал: развей да расточи,

Ты отдай казну свою богатым,

Власть -  холопам, силу -  супостатам,

Смердам -  честь, изменникам -  ключи.

 

Поддалась лихому подговору,

Отдалась разбойнику и вору,

Подожгла посады и хлеба,

Разорила древнее жилище

И пошла поруганной и нищей

И рабой последнего раба.

 

Я ль в тебя посмею бросить камень?

Осужу ль страстной и буйный пламень?

В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,

След босой ноги благословляя, -

Ты -  бездомная, гулящая, хмельная,

Во Христе юродивая Русь!

 

19 ноября 1917

Коктебель

 

Святой Франциск

 

Ходит по полям босой монашек,

Созывает птиц, рукою машет,

И тростит ногами, точно пляшет,

И к плечу полено прижимает,

Палкой как на скрипочке играет,

Говорит, поет и причитает:

 

«Брат мой, Солнце! старшее из тварей,

Ты восходишь в славе и пожаре,

Ликом схоже с обликом Христовым,

Одеваешь землю пламенным покровом.

 

Брат мой, Месяц, и сестрички, звезды,

В небе Бог развесил вас, как грозды,

Братец ветер, ты гоняешь тучи,

Подметаешь небо, вольный и летучий.

 

Ты, водица, милая сестрица,

Сотворил тебя Господь прекрасной,

Чистой, ясной, драгоценной,

Работящей и смиренной.

 

Брат огонь, ты освещаешь ночи,

Ты прекрасен, весел, яр и красен.

Матушка земля, ты нас питаешь

И для нас цветами расцветаешь.

 

Брат мой тело, ты меня одело,

Научило боли и смиренью, и терпенью,

А чтоб души наши не угасли,

Бог тебя болезнями украсил.

 

Смерть земная -  всем сестра старшая,

Ты ко всем добра, и все смиренно

Чрез тебя проходят, будь благословенна!»

 

Вереницами к нему слетались птицы,

Стаями летали над кустами,

Легкокрылым кругом окружали,

Он же говорил им:

 

«Пташки-птички, милые сестрички,

И для вас Христос сходил на землю.

Оком множеств ваших не объемлю.

Вы в полях не сеете, не жнете,

Лишь клюете зерна да поете;

Бог вам крылья дал да вольный воздух,

Перьями одел и научил вить гнезда,

Вас в ковчеге приютил попарно:

Божьи птички, будьте благодарны!

Неустанно Господа хвалите,

Щебечите, пойте и свистите!»

 

Приходили, прибегали, приползали

Чрез кусты, каменья и ограды

Звери кроткие и лютые и гады.

И, крестя их, говорил он волку:

 

«Брат мой волк, и въявь, и втихомолку

Убивал ты Божия творенья

Без Его на это разрешенья.

На тебя все ропщут, негодуя:

Помирить тебя с людьми хочу я.

Делать зло тебя толкает голод.

Дай мне клятву от убийства воздержаться,

И тогда дела твои простятся.

Люди все твои злодейства позабудут,

Псы тебя преследовать не будут,

И, как странникам, юродивым и нищим,

Каждый даст тебе и хлеб, и пищу.

 

Братья-звери, будьте крепки в вере:

Царь Небесный твари бессловесной

В пастухи дал голод, страх и холод,

Научил смиренью, мукам и терпенью».

 

И монашка звери окружали,

Перед ним колени преклоняли,

Ноги прободенные ему лизали.

И синели благостные дали,

По садам деревья расцветали,

Вишеньем дороги устилали,

На лугах цветы благоухали,

Агнец с волком рядышком лежали,

Птицы пели и ключи журчали,

Господа хвалою прославляли.

 

23 ноября 1919

Коктебель

 

* * *

 

Священных стран

Вечерние экстазы.

Сверканье лат

Поверженного Дня!

В волнах шафран,

Колышутся топазы,

Разлит закат

Озерами огня.

 

Как волоса,

Волокна тонких дымов,

Припав к земле,

Синеют, лиловеют,

И паруса,

Что крылья серафимов,

В закатной мгле

Над морем пламенеют.

 

Излом волны

Сияет аметистом,

Струистыми

Смарагдами огней...

О, эти сны

О небе золотистом!

О, пристани

Крылатых кораблей!..

 

1907

 

* * *

 

Себя покорно предавая сжечь,

Ты в скорбный дол сошла с высот слепою.

Нам темной было суждено судьбою

С тобою на престол мучений лечь.

 

Напрасно обоюдоострый меч,

Смиряя плоть, мы клали меж собою:

Вкусив от мук, пылали мы борьбою

И гасли мы, как пламя пчельных свеч...

 

Невольник жизни дольней – богомольно

Целую край одежд твоих. Мне больно

С тобой гореть, еще больней – уйти.

 

Не мне и не тебе елей разлуки

Излечит раны страстного пути:

Минутна боль – бессмертна жажда муки!

 

 

20 марта 1910

 

Северовосток

 

Расплясались, разгулялись бесы

По России вдоль и поперек.

Рвет и крутит снежные завесы

Выстуженный северовосток.

 

Ветер обнаженных плоскогорий,

Ветер тундр, полесий и поморий,

Черный ветер ледяных равнин,

Ветер смут, побоищ и погромов,

Медных зорь, багровых окоемов,

Красных туч и пламенных годин.

 

Этот ветер был нам верным другом

На распутьях всех лихих дорог:

Сотни лет мы шли навстречу вьюгам

С юга вдаль -  на северо-восток.

Войте, вейте, снежные стихии,

Заметая древние гроба:

В этом ветре вся судьба России -

Страшная безумная судьба.

 

В этом ветре гнет веков свинцовых:

Русь Малют, Иванов, Годуновых,

Хищников, опричников, стрельцов,

Свежевателей живого мяса,

Чертогона, вихря, свистопляса:

Быль царей и явь большевиков.

 

Что менялось? Знаки и возглавья.

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах -  дурь самодержавья,

Взрывы революции в царях.

Вздеть на виску, выбить из подклетья,

И швырнуть вперед через столетья

Вопреки законам естества -

Тот же хмель и та же трын-трава.

Ныне ль, даве ль -  всё одно и то же:

Волчьи морды, машкеры и рожи,

Спертый дух и одичалый мозг,

Сыск и кухня Тайных Канцелярий,

Пьяный гик осатанелых тварей,

Жгучий свист шпицрутенов и розг,

Дикий сон военных поселений,

Фаланстер, парадов и равнений,

Павлов, Аракчеевых, Петров,

Жутких Гатчин, страшных Петербургов,

Замыслы неистовых хирургов

И размах заплечных мастеров.

 

Сотни лет тупых и зверских пыток,

И еще не весь развернут свиток

И не замкнут список палачей,

Бред Разведок, ужас Чрезвычаек -

Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик

Не видали времени горчей.

 

Бей в лицо и режь нам грудь ножами,

Жги войной, усобьем, мятежами -

Сотни лет навстречу всем ветрам

Мы идем по ледяным пустыням -

Не дойдем и в снежной вьюге сгинем

Иль найдем поруганный наш храм, -

 

Нам ли весить замысел Господний?

Всё поймем, всё вынесем, любя, -

Жгучий ветр полярной преисподней,

Божий Бич! приветствую тебя.

 

31 июля 1920

Коктебель

 

Серенький денек

 

Грязную тучу тошнило над городом.

Шмыгали ноги. Чмокали шины.

Шоферы ругались, переезжая прохожих.

Сгнивший покойник с соседнего кладбища

Во фраке, с облезшими пальцами,

Отнял у девочки куклу. Плакала девочка.

Святая привратница отхожего места

Варила для ангелов суп из старых газет:

- Цып, цып, цып, херувимчики...

Цып, цып, цып, серафимчики...

Брысь, ты, архангел проклятый,

Ишь, отдавил серафиму

Хвостик копытищем...

А на запасных путях

Старый глухой паровоз

Кормил жаркой чугунной грудью

Младенца-бога.

В яслях лежала блудница и плакала.

А тощий аскет на сносях

Волосатый, небритый и смрадный,

В райской гостиной, где пахло

Духами и дамской плотью,

Ругался черными словами,

Сражаясь из последних сил

С голой валлотоновой бабой11

И со скорпионами,

Ухватившими серебряной лапкою сахар.

Нос в монокле, писавший стихи,

Был сораспят аскету,

И пах сочувственно

Пачулями и собственным полом.

Медведь в телесном трико кувыркался.

Райские барышни

Пили чай и были расстроены.

А за зеркальным окном

Сгнивший покойник во фраке,

Блудница из яслей,

Бог паровозный

И Божья матерь,

Грустно мешая ногами навозную жижу

Шли на запад,

К желтой сусальной звезде,

Плясавшей на небе.

  

10 декабря 1915

 

Сехмет

 

Влачился день по выжженным лугам.

Струился зной. Хребтов синели стены.

Шли облака, взметая клочья пены

На горный кряж. (Доступный чьим ногам?)

 

Чей голос с гор звенел сквозь знойный гам

Цикад и ос? Кто мыслил перемены?

Кто, с узкой грудью, с профилем гиены,

Лик обращал навстречу вечерам?

 

Теперь на дол ночная пала птица,

Край запада лудою распаля.

И персть путей блуждает и томится...

 

Чу! В теплой мгле (померкнули поля...)

Далеко ржет и долго кобылица.

И трепетом ответствует земля.

 

1909

 

* * *

 

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.

Вдаль по земле, таинственной и строгой,

Лучатся тысячи тропинок и дорог.

О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

 

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Все воспринять и снова воплотить.

 

1903 или 1904, Париж

 

* * *

 

Склоняясь ниц, овеян ночи синью,

Доверчиво ищу губами я

Сосцы твои, натертые полынью,

     О мать земля!

 

Я не просил иной судьбы у неба,

Чем путь певца: бродить среди людей

И растирать в руках колосья хлеба

     Чужих полей.

 

Мне не отказано ни в заблужденьях,

Ни в слабости, и много раз

Я угасал в тоске и в наслажденьях,

     Но не погас.

 

Судьба дала мне в жизни слишком много;

Я ж расточал, что было мне дано:

Я только гроб, в котором тело бога

     Погребено.

 

Добра и зла не зная верных граней,

Бескрылая изнемогла мечта...

Вином тоски и хлебом испытаний

     Душа сыта.

 

Благодарю за неотступность боли

Путеводительной: я в ней сгорю.

За горечь трав земных, за едкость соли –

     Благодарю!

 

 

7 ноября 1910

 

Солнце

 

Святое око дня, тоскующий гигант!

Я сам в своей груди носил твой пламень пленный,

Пронизан зрением, как белый бриллиант,

В багровой тьме рождавшейся вселенной.

 

Но ты, всезрящее, покинуло меня,

И я внутри ослеп, вернувшись в чресла ночи.

И вот простерли мы к тебе – истоку Дня –

Земля – свои цветы и я – слепые очи.

 

Невозвратимое! Ты гаснешь в высоте,

Лучи призывные кидая издалека.

Но я в своей душе возжгу иное око

И землю поведу к сияющей мечте!

 

 

1907, Петербург

 

* * *

 

Сочилась желчь шафранного тумана.

Был стоптан стыд, притуплена любовь...

Стихала боль. Дрожала зыбко бровь.

Плыл горизонт. Глаз видел четко, пьяно.

 

Был в свитках туч на небе явлен вновь

Грозящий стих закатного Корана...

И был наш день — одна большая рана,

И вечер стал — запекшаяся кровь.

 

В тупой тоске мы отвратили лица.

В пустых сердцах звучало глухо: «Нет!»

И, застонав, как раненая львица,

 

Вдоль по камням влача кровавый след,

Ты на руках ползла от места боя,

С древком в боку, от боли долго воя...

 

Август 1909

 

Спекулянт

 

Кишмя кишеть в кафе у Робина,

Шнырять в Ростове, шмыгать по Одессе,

Кипеть на всех путях, вползать сквозь все затворы,

Менять все облики,

Все масти, все оттенки,

Быть торговцем, попом и офицером,

То русским, то германцем, то евреем,

При всех режимах быть неистребимым,

Всепроникающим, всеядным, вездесущим,

Жонглировать то совестью, то ситцем,

То спичками, то родиной, то мылом,

Творить известья, зажигать пожары,

Бунты и паники; одним прикосновеньем

Удорожать в четыре, в сорок, во сто,

Пускать под небо цены, как ракеты,

Сделать в три дня неуловимым,

Неосязаемым тучнейший урожай,

Владеть всей властью магии:

Играть на бирже

Землей и воздухом, водою и огнем;

Осуществить мечту о превращеньи

Веществ, страстей, программ, событий, слухов

В золото, а золото -  в бумажки,

И замести страну их пестрою метелью,

Рождать из тучи град золотых монет,

Россию превратить в быка,

Везущего Европу по Босфору,

Осуществить воочью

Все россказни былых метаморфоз,

Все таинства божественных мистерий,

Пресуществлять за трапезой вино и хлеб

Мильонами пудов и тысячами бочек -

В озера крови, в груды смрадной плоти,

В два года распродать империю,

Замызгать, заплевать, загадить, опозорить,

Кишеть, как червь, в ее разверстом теле,

И расползтись, оставив в поле кости

Сухие, мертвые, ошмыганные ветром.

 

16 августа 1919

Коктебель

 

* * *

 

Спустилась ночь. Погасли краски.

Сияет мысль. В душе светло.

С какою силой ожило

Всё обаянье детской ласки,

Поблекший мир далеких дней,

Когда в зеленой мгле аллей

Блуждали сны, толпились сказки,

И время тихо, тихо шло,

Дни развивались и свивались,

И всё, чего мы ни касались,

Благоухало и цвело.

И тусклый мир, где нас держали,

И стены пасмурной тюрьмы

Одною силой жизни мы

Перед собою раздвигали.

 

Май 1902

 

* * *

 

Старинным золотом и желчью напитал

Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры

Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры.

В огне кустарники и воды как металл.

 

А груды валунов и глыбы голых скал

В размытых впадинах загадочны и хмуры,

В крылатых сумерках — намеки и фигуры...

Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,

 

Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.

Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром?

Кто этих мест жилец: чудовище? титан?

 

Здесь душно в тесноте... А там — простор, свобода,

Там дышит тяжело усталый Океан

И веет запахом гниющих трав и иода.

 

1907, Коктебель

 

Старые письма

 

А. В. Гальштейн

 

Я люблю усталый шелест

Старых писем, дальних слов...

В них есть запах, в них есть прелесть

Умирающих цветов.

 

Я люблю узорный почерк —

В нем есть шорох трав сухих.

Быстрых букв знакомый очерк

Тихо шепчет грустный стих.

 

Мне так близко обаянье

Их усталой красоты...

Это дерева Познанья

Облетевшие цветы.

 

1904

 

Стенькин суд

 

У великого моря Хвалынского,

Заточенный в прибрежный шихан,

Претерпевый от змия горынского,

Жду вестей из полуношных стран.

Всё ль как прежде сияет - несглазена

Православных церквей лепота?

Проклинают ли Стеньку в них Разина

В воскресенье в начале поста?

Зажигают ли свечки, да сальные

В них заместо свечей восковых?

Воеводы порядки охальные

Всё ль блюдут в воеводствах своих?

Благолепная, да многохрамая...

А из ней хоть святых выноси.

Что-то, чую, приходит пора моя

Погулять по Святой по Руси.

 

Как, бывало, казацкая, дерзкая,

На Царицын, Симбирск, на Хвалынь -

Гребенская, Донская да Терская

Собиралась ватажить сарынь.

Да на первом на струге, на «Соколе»,

С полюбовницей -  пленной княжной,

Разгулявшись, свистали да цокали,

Да неслись по-над Волгой стрелой.

Да как кликнешь сподрушных -  приспешников:

«Васька Ус, Шелудяк да Кабан!

Вы ступайте пощупать помещиков,

Воевод, да попов, да дворян.

Позаймитесь-ка барскими гнездами,

Припустите к ним псов полютей!

На столбах с перекладиной гроздами

Поразвесьте собачьих детей».

 

Хорошо на Руси я попраздновал:

Погулял, и поел, и попил,

И за всё, что творил неуказного,

Лютой смертью своей заплатил.

Принимали нас с честью и с ласкою,

Выходили хлеб-солью встречать,

Как в священных цепях да с опаскою

Привезли на Москву показать.

Уж по-царски уважили пыткою:

Разымали мне каждый сустав

Да крестили смолой меня жидкою,

У семи хоронили застав.

 

И как вынес я муку кровавую,

Да не выдал казацкую Русь,

Так за то на расправу на правую

Сам судьей на Москву ворочусь.

Рассужу, развяжу -  не помилую, -

Кто хлопы, кто попы, кто паны...

Так узнаете: как пред могилою,

Так пред Стенькой все люди равны.

Мне к чему царевать да насиловать,

А чтоб равен был всякому -  всяк.

Тут пойдут их, голубчиков, миловать,

Приласкают московских собак.

 

Уж попомнят, как нас по Остоженке

Шельмовали для ихних утех.

Пообрубят им рученьки-ноженьки:

Пусть поползают людям на смех.

И за мною не токмо что драная

Голытьба, а казной расшибусь -

Вся великая, темная, пьяная,

Окаянная двинется Русь.

Мы устроим в стране благолепье вам, -

Как, восставши из мертвых с мечом, -

Три угодника -  с Гришкой Отрепьевым,

Да с Емелькой придем Пугачем.

 

22 декабря 1917

Коктебель

 

* * *

 

Ступни горят, в пыли дорог душа...

Скажи: где путь к невидимому граду?

– Остановись. Войди в мою ограду

И отдохни. И слушай не дыша,

Как ключ журчит, как шелестят вершины

Осокорей, звенят в воде кувшины...

Учись внимать молчанию садов,

Дыханью трав и запаху цветов.

 

 

Январь 1910

 

Суд

 

1

 

Праху - прах...

Я стал давно землей.

Мною

Цвели растенья,

Мной светило солнце.

Все, что было плотью.

Развеялось, как радужная пыль

Живая, безымянная.

И Океан времен

Катил прибой столетий...

 

2

 

Вдруг

Призыв Архангела,

Насквозь сверкающий

Кругами медных звуков,

Потряс Вселенную;

И вспомнил себя

Я каждою частицей,

Рассеянною в мире.

 

3

 

В трубном вихре плотью

Истлевшие цвели

В могилах кости.

В земных утробах

Зашевелилась жизнь.

И травы вяли,

Сохли деревья,

Лучи темнели,

Холодело солнце.

 

4

 

Настало

Великое молчанье.

В шафранном

И тусклом сумраке

Земля лежала

Разверстым кладбищем.

Как бурые нарывы,

Могильники вздувались,

Расседались,

Обнажая

Побеги бледной плоти.

Пясти

Ростками тонких пальцев

Тянулись из земли;

Ладони розовели;

Стебли рук и ног

С усильем прорастали,

Вставали торсы, мускулы вздувались,

И быстро подымалась

Живая нива плоти,

Волнуясь и шурша...

 

5

 

Когда же темным клубнем,

В комках земли и спутанных волос

Раскрылась голова

И мертвые разверзлись очи, -

Небо

Разодралось, как занавес,

Иссякло время,

Пространство сморщилось

И перестало быть...

 

6

 

И каждый

Внутри себя увидел солнце

В Зверином круге...

 

7

 

...И сам себя судил.

 

Февраль 1915

 

* * *

 

Судьба замедлила сурово

На росстани лесных дорог...

Я ждал и отойти не мог,

Я шел и возвращался снова...

 

Смирясь, я все ж не принимал

Забвенья холод неминучий

И вместе с пылью пепел жгучий

Любви сгоревшей собирал.

 

И с болью помнил профиль бледный,

Улыбку древних змийных губ, –

Так сохраняет горный дуб

До новых почек лист свой медный.

 

1910

 

Т е р м и д о р

 

1

 

Катрин Тео во власти прорицаний.

У двери гость -  закутан до бровей.

Звучат слова: «Верховный жрец закланий,

Весь в голубом, придет, как Моисей,

 

Чтоб возвестить толпе, смирив стихию,

Что есть Господь! Он -  избранный судьбой,

И, в бездну пав, замкнет ее собой...

Приветствуйте кровавого Мессию!

 

Се Агнец бурь! Спасая и губя,

Он кровь народа примет на себя.

Един Господь царей и царства весит!

 

Мир жаждет жертв, великим гневом пьян.

Тяжел Король... И что уравновесит

Его главу? -  Твоя, Максимильян!»

 

2

 

Разгар Террора. Зной палит и жжет.

Деревья сохнут. Бесятся от жажды

Животные. Конвент в смятеньи. Каждый

Невольно мыслит: завтра мой черед.

 

Казнят по сотне в сутки. Город замер

И задыхается. Предместья ждут

Повальных язв. На кладбищах гниют

Тела казненных. В тюрьмах нету камер.

 

Пока судьбы кренится колесо,

В Монморанси, где веет тень Руссо,

С цветком в руке уединенно бродит,

 

Готовя речь о пользе строгих мер,

Верховный жрец -  Мессия -  Робеспьер -

Шлифует стиль и тусклый лоск наводит.

 

3

 

Париж в бреду. Конвент кипит, как ад.

Тюрьо звонит. Сен-Жюста прерывают.

Кровь вопиет. Казненные взывают.

Мстят мертвецы. Могилы говорят.

 

Вокруг Леба, Сен-Жюста и Кутона

Вскипает гнев, грозя их затопить.

Встал Робеспьер. Он хочет говорить.

Ему кричат: «Вас душит кровь Дантона!»

 

Еще судьбы неясен вещий лёт.

За них Париж, коммуны и народ -

Лишь кликнуть клич и встанут исполины.

 

Воззвание написано, но он

Кладет перо: да не прейдет закон!

Верховный жрец созрел для гильотины.

 

4

 

Уж фурии танцуют карманьолу,

Пред гильотиною подъемля вой.

В последний раз, подобная престолу,

Она царит над буйною толпой.

 

Везут останки власти и позора:

Убит Леба, больной Кутон без ног...

Один Сен-Жюст презрителен и строг.

Последняя телега Термидора.

 

И среди них на кладбище химер

Последний путь свершает Робеспьер.

К последней мессе благовестят в храме,

 

И гильотине молится народ...

Благоговейно, как ковчег с дарами,

Он голову несет на эшафот.

 

7 декабря 1917

 

Таиах

 

Тихо, грустно и безгневно

Ты взглянула. Надо ль слов?

Час настал. Прощай, царевна!

Я устал от лунных снов.

 

Ты живешь в подводной сини

Предрассветной глубины,

Вкруг тебя в твоей пустыне

Расцветают вечно сны.

 

Много дней с тобою рядом

Я глядел в твое стекло.

Много грез под нашим взглядом

Расцвело и отцвело.

 

Все, во что мы в жизни верим,

Претворялось в твой кристалл.

Душен стал мне узкий терем,

Сны увяли, я устал...

 

Я устал от лунной сказки,

Я устал не видеть дня.

Мне нужны земные ласки,

Пламя алого огня.

 

Я иду к разгулам будней,

К шумам буйных площадей,

К ярким полымям полудней,

К пестроте живых людей...

 

Не царевич я! Прохожий

На него, я был иной...

Ты ведь знала: я – Прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

 

Тот, кто раз сошел с вершины,

С ледяных престолов гор,

Тот из облачной долины

Не вернется на простор.

 

Мы друг друга не забудем.

И, целуя дольний прах,

Отнесу я сказку людям

О царевне Таиах.

 

Май 1905, Париж

 

* * *

 

Так странно, свободно и просто

Мне выявлен смысл бытия,

И скрытое в семени «я»,

И тайна цветенья и роста.

В растенье и в камне – везде,

В горах, в облаках, над горами

И в звере, и в синей звезде,

Я слышу поющее пламя.

 

Август 1912

 

Тангейзер

 

Смертный, избранный богиней,

Чтобы свергнуть гнет оков,

Проклинает мир прекрасный

Светлых эллинских богов.

Гордый лик богини гневной,

Бури яростный полет.

Полный мрак. Раскаты грома...

И исчез Венерин грот.

И певец один на воле,

И простор лугов окрест,

И у ног его долина,

Перед ним высокий крест.

Меркнут розовые горы,

Веет миром от лугов,

Веет миром от старинных

Острокрыших городков.

На холмах в лучах заката

Купы мирные дерев,

И растет спокойный, стройный,

Примиряющий напев.

И чуть слышен вздох органа

В глубине резных церквей,

Точно отблеск золотистый

Умирающих лучей.

 

1901, Андорра

 

Таноб

 

1

 

От Иоанна Лествичника чтенье:

«Я посетил взыскуемый Таноб

И видел сих невинных осужденцев.

Никем не мучимы, себя же мучат сами.

Томясь, томят томящего их дух.

Со связанными за спиной руками

Стоят всю ночь, не подгибая ног,

Одолеваемые сном, качаясь,

Себе ж покоя не дая на миг.

Иные же себе томяще зноем,

Иные холодом, иные, ковш

Воды пригубив, отвергают, только б

Не умереть от жажды, хлеб иные

Отведав, прочь бросают, говоря,

Что жившие по-скотски недостойны

Вкушать от пищи человеческой,

Иные, как о мертвецах, рыдают

О душах собственных, иные слезы

Удерживают, а когда не могут

Терпеть - кричат. Иные головами

Поникшими мотают, точно львы,

Рыкающе и воя протяженно.

Иные молят Бога покарать

Проказою, безумьем, беснованьем,

Лишь бы не быть на муки осужденным

На вечные. И ничего не слышно

Опричь: «Увы! Увы!» и «Горе! Горе!»

Да тусклые и впалые глаза,

Лишенные ресниц глазничных веки,

Зеленые покойницкие лица,

Хрипящие от напряженья перси,

Кровавые мокроты от биенья

В грудь кулаком, сухие языки,

Висящие из воспаленных уст,

Как у собак. Все темно, грязно, смрадно».

 

2

 

Горючим ядом было христианство.

Ужаленная им душа металась

В неистовстве и корчах: совлекая

Отравленный хитон Геракла - плоть.

Живая глина обжигалась в жгучем

Вникающем и плавящем огне.

Душа в борьбе и муках извергала

Отстоенную радость бытия

И полноту языческого мира.

Был так велик небесной кары страх,

Что муки всех прижизненных застенков

Казались предпочтительны. Костры

Пылали вдохновенно, очищая

От одержимости и ересей

Заблудшие, метущиеся души.

Доминиканцы жгли еретиков,

А университеты жгли колдуний.

Но был хитер и ловок Сатана:

Природа мстила, тело издевалось,

Могучая заклепанная хоть

Искала выходы. В глухом подполье

Монах гноил бунтующую плоть

И мастурбировал, молясь Мадонне.

Монахини, в экстазе отдаваясь

Грядущему в полночи жениху,

В последней спазме не могли различить

Иисусов лик от лика Сатаны.

Весь мир казался трупом, Солнце - печью

Для грешников. Спаситель - палачом.

 

3

 

Водитель душ измученную душу

Брал за руку и разверзал пред ней

Зияющую емкость преисподней

Во всю ее длину и глубину.

И грешник видел пламя океана

Багрового и черного, а в нем

В струях огня и в огневертях мрака

Бесчисленные души осужденных,

Как руны рыб в провалах жгучих бездн.

Он чувствовал невыносимый смрад,

Дух замирал от серного удушья

Под шквалами кощунств и богохульств;

От зноя на лице дымилась кожа,

Он сам себе казался гнойником;

Слюна и рвота подступали к горлу.

Он видел стены медного Кремля,

А посреди на рдяно-сизом троне

Из сталактитов пламени - Царя

С чудовищным, оцепенелым ликом

Литого золота. Вкруг сонмы сонм

Отпадших ангелов и человечий

Мир, отданный в управу Сатане:

Нет выхода, нет меры, нет спасенья!

Таков был мир: посередине - Дьявол -

Дух разложенья, воля вещества,

Князь времени. Владыка земной плоти -

И Бог, пришедший яко тать в ночи -

Поруганный, исхлестанный, распятый.

В последней безысходности пред ним

Развертывалось новое виденье:

Святые пажити, маслины и сады

И лилии убогой Галилеи...

Крылатый вестник девичьих светлиц

И девушка с божественным младенцем.

В тщете земной единственной надеждой

Был образ Богоматери: она

Сама была материей и плотью,

Еще не опороченной грехом,

Сияющей первичным светом, тварью,

Взнесенной выше ангелов, землей,

Рождающей и девственной, обетом,

Что такова в грядущем станет персть,

Когда преодолеет разложенье

Греха и смерти в недрах бытия.

И к ней тянулись упованья мира,

Как океаны тянутся к луне.

 

4

 

Мечты и бред, рожденные темницей,

Решетки и затворы расшатал

Каноник Фраунбергского собора

Смиреннейший Коперник. Галилей

Неистовый и зоркий вышиб двери,

Размыкал своды, кладку разметал

Напористый и доскональный Кеплер,

А Ньютон - Дантов Космос, как чулок

Распялив, выворотил наизнанку.

Все то, что раньше было Сатаной,

Грехом, распадом, косностью и плотью,

Все вещество в его ночных корнях,

Извилинах, наростах и уклонах -

Вся темная изнанка бытия

Легла фундаментом при новой стройке,

Теперь реальным стало только то,

Что можно было взвесить и измерить,

Коснуться пястью, выразить числом.

И новая вселенная возникла

Под пальцами апостола Фомы.

Он сам ощупал звезды, взвесил землю,

Распялил луч в трехгранности стекла,

Сквозь трещины распластанного спектра

Туманностей исследовал состав,

Хвостов комет и бег миров в пространстве,

Он малый атом ногтем расщепил

И стрелы солнца взвесил на ладони.

В два-три столетья был преображен

Весь старый мир: разрушен и отстроен.

На миллионы световых годов

Раздвинута темница мирозданья,

Хрустальный свод расколот на куски,

И небеса проветрены от Бога.

 

5

 

Наедине с природой человек

Как будто озверел от любопытства:

В лабораториях и тайниках

Ее пытал, допрашивал с пристрастьем,

Читал в мозгу со скальпелем в руке,

На реактивы пробовал дыханье,

Старухам в пах вшивал звериный пол.

Отрубленные пальцы в термостатах,

В растворах вырезанные сердца

Пульсировали собственною жизнью,

Разъятый труп кусками рос и цвел.

Природа, одурелая от пыток,

Под микроскопом выдала свои

От века сокровеннейшие тайны:

Механику обрядов бытия.

С таким же исступлением, как раньше,

В себе стремился выжечь человек

Все то, что было плотью, так теперь

Отвсюду вытравлял заразу духа,

Охолощал не тело, а мечту,

Мозги дезинфицировал от веры,

Накладывал запреты и табу

На все, что не сводилось к механизму:

На откровенье, таинство, экстаз...

Огородил свой разум частоколом

Торчащих фактов, терминов и цифр

И до последних граней мирозданья

Раздвинул свой безвыходный Таноб.

 

6

 

Но так едка была его пытливость,

И разум вскрыл такие недра недр,

Что самая материя иссякла,

Истаяла под ощупью руки...

От чувственных реальностей осталась

Сомнительная вечность вещества,

Подточенною тлею Энтропии;

От выверенных Кантовых часов,

Секундами отсчитывающих время -

Метель случайных вихрей в пустоте,

Простой распад усталых равновесий.

Мир стер зубцы Лапласовых колес,

Заржавели Ньютоновы пружины,

Эвклидов куб - наглядный и простой -

Оборотился Римановой сферой:

Вчера Фома из самого себя

Ступнею мерил радиус вселенной

И пядями окружность. А теперь

Сам выпяченный на поверхность шара,

Не мог проникнуть лотом в глубину:

Отвес, скользя, чертил меридианы.

Так он постиг, что тяготенье тел

Есть внутренняя кривизна пространства,

И разум, исследивший все пути,

Наткнулся сам на собственные грани:

Библейский змий поймал себя за хвост.

 

7

 

Строители коралловых атоллов

На дне времен, среди безмерных вод -

В ограде кольцевых нагромождений

Своих систем - мы сами свой Таноб.

Мир познанный есть искаженье мира,

И человек недаром осужден

В святилищах устраивать застенки,

Идеи обжигать на кирпичи,

Из вечных истин строить казематы

И вновь взрывать кристаллы и пласты

И догматы отстоенной культуры -

Познание должно окостенеть,

Чтоб дать жерло и направленье взрыву.

История проникнута до дна

Коллоидальной спазмой аскетизма,

Сжимающею взрывы мятежей.

Свободы нет, но есть освобожденье!

Наш дух - междупланетная ракета,

Которая, взрываясь из себя,

Взвивается со дна времен, как пламя.

 

16 мая 1926

Коктебель

 

Татиде

 

Безумной, маленькой и смелой

В ваш мир упала я,

Чтоб мчаться кошкой угорелой

По коридорам бытия.

1918

 

* * *

 

Темны лики весны. Замутились влагой долины,

Выткали синюю даль прутья сухих тополей.

Тонкий снежный хрусталь опрозрачил дальние горы.

   Влажно тучнеют поля.

 

Свивши тучи в кудель и окутав горные щели,

Ветер, рыдая, прядет тонкие нити дождя.

Море глухо шумит, развивая древние свитки

   Вдоль по пустынным пескам.

 

1907

 

* * *

 

Теперь я мертв. Я стал строками книги

В твоих руках...

И сняты с плеч твоих любви вериги,

Но жгуч мой прах.

Меня отныне можно в час тревоги

Перелистать,

Но сохранят всегда твои дороги

Мою печать.

Похоронил я сам себя в гробницы

Стихов моих,

Но вслушайся – ты слышишь пенье птицы?

Он жив – мой стих!

Не отходи смущенной Магдалиной –

Мой гроб не пуст...

Коснись единый раз на миг единый

Устами уст.

 

1910

 

Терминология

 

«Брали на мушку», «ставили к стенке»,

«Списывали в расход» -

Так изменялись из года в год

Речи и быта оттенки.

«Хлопнуть», «угробить», «отправить на шлёпку»,

«К Духонину в штаб», «разменять» -

Проще и хлеще нельзя передать

Нашу кровавую трепку.

Правду выпытывали из-под ногтей,

В шею вставляли фугасы,

«Шили погоны», «кроили лампасы»,

«Делали однорогих чертей».

Сколько понадобилось лжи

В эти проклятые годы,

Чтоб разъярить и поднять на ножи

Армии, классы, народы.

Всем нам стоять на последней черте,

Всем нам валяться на вшивой подстилке,

Всем быть распластанным с пулей в затылке

И со штыком в животе.

 

29 апреля 1921

Симферополь

 

Террор

 

Собирались на работу ночью. Читали

Донесенья, справки, дела.

Торопливо подписывали приговоры.

Зевали. Пили вино.

 

С утра раздавали солдатам водку.

Вечером при свече

Выкликали по спискам мужчин, женщин.

Сгоняли на темный двор.

 

Снимали с них обувь, белье, платье.

Связывали в тюки.

Грузили на подводу. Увозили.

Делили кольца, часы.

 

Ночью гнали разутых, голых

По оледенелым камням,

Под северо-восточным ветром

За город в пустыри.

 

Загоняли прикладами на край обрыва.

Освещали ручным фонарем.

Полминуты работали пулеметы.

Доканчивали штыком.

 

Еще недобитых валили в яму.

Торопливо засыпали землей.

А потом с широкою русскою песней

Возвращались в город домой.

 

А к рассвету пробирались к тем же оврагам

Жены, матери, псы.

Разрывали землю. Грызлись за кости.

Целовали милую плоть.

 

26 апреля 1921

Симферополь

 

* * *

 

То в виде девочки, то в образе старушки,

То грустной, то смеясь – ко мне стучалась ты:

То требуя стихов, то ласки, то игрушки

И мне даря взамен и нежность, и цветы.

 

То горько плакала, уткнувшись мне в колени,

То змейкой тонкою плясала на коврах...

Я знаю детских глаз мучительные тени

И запах ладана в душистых волосах.

 

Огонь какой мечты в тебе горит бесплодно?

Лампада ль тайная? Смиренная свеча ль?

Ах, все великое, земное безысходно...

Нет в мире радости светлее, чем печаль!

 

21 декабря 1911

 

Трихины

 

Исполнилось пророчество: трихины

В тела и в дух вселяются людей.

И каждый мнит, что нет его правей.

Ремесла, земледелие, машины

Оставлены. Народы, племена

Безумствуют, кричат, идут полками,

Но армии себя терзают сами,

Казнят и жгут -  мор, голод и война.

Ваятель душ, воззвавший к жизни племя

Страстных глубин, провидел наше время.

Пророчественною тоской объят,

Ты говорил, томимый нашей жаждой,

Что мир спасется красотой, что каждый

За всех во всем пред всеми виноват.

 

10 декабря 1917

 

Усталость

 

И тогда, как в эти дни, война

Захлебнется в пламени и в лаве,

Будет спор о власти и о праве,

Будут умирать за знамена...

 

Он придет не в силе и не в славе,

Он пройдет в полях, как тишина;

Ничего не тронет и не сломит,

Тлеющего не погасит льна

И дрожащей трости не преломит.

Не возвысит голоса в горах,

Ни вина, ни хлеба не коснется -

Только всё усталое в сердцах

Вслед Ему с тоскою обернется.

Будет так, как солнце в феврале

Изнутри неволит нежно семя

Дать росток в оттаявшей земле.

 

И для гнева вдруг иссякнет время,

Братской распри разомкнется круг,

Алый Всадник потеряет стремя,

И оружье выпадет из рук.

 

27 сентября 1915

Биарриц

 

Феодосия

 

Сей древний град -  богоспасаем

(Ему же имя «Богом дан") -

В те дни был социальным раем.

Из дальних черноморских стран

Солдаты навезли товару

И бойко продавали тут

Орехи -  сто рублей за пуд,

Турчанок -  пятьдесят за пару -

На том же рынке, где рабов

Славянских продавал татарин.

Наш мир культурой не состарен,

И торг рабами вечно нов.

Хмельные от лихой свободы

В те дни спасались здесь народы:

Затравленные пароходы

Врывались в порт, тушили свет,

Толкались в пристань, швартовались,

Спускали сходни, разгружались

И шли захватывать «Совет».

Мелькали бурки и халаты,

И пулеметы и штыки,

Румынские большевики

И трапезундские солдаты,

«Семерки», «Тройки», «Румчерод»,

И «Центрослух», и «Центрофлот»,

Толпы одесских анархистов,

И анархистов-коммунистов,

И анархистов-террористов:

Специалистов из громил.

В те дни понятья так смешались,

Что Господа буржуй молил,

Чтобы у власти продержались

Остатки болыпевицких сил.

В те дни пришел сюда посольством

Турецкий крейсер, и Совет

С широким русским хлебосольством

Дал политический банкет.

Сменял оратора оратор.

Красноречивый агитатор

Приветствовал, как брата брат,

Турецкий пролетариат,

И каждый с пафосом трибуна

Свой тост эффектно заключал:

-  "Итак: да здравствует Коммуна

И Третий Интернационал!»

Оратор клал на стол окурок...

Тогда вставал почтенный турок -

В мундире, в феске, в орденах -

И отвечал в таких словах:

-  "Я вижу... слышу... помнить стану...

И обо всем, что видел, -  сам

С отменным чувством передам

Его Величеству -  Султану».

 

24 августа 1919

Коктебель

 

* * *

 

Фиалки волн и гиацинты пены

Цветут на взморье около камней.

Цветами пахнет соль...

                      Один из дней,

Когда не жаждет сердце перемены

И не торопит преходящий миг,

Но пьет так жадно златокудрый лик

Янтарных солнц, просвеченный сквозь просинь.

Такие дни под старость дарит осень...

 

20 ноября 1926, Коктебель.

 

Цеппелины над Парижем

 

Весь день звучали сверху струны

И гуды стерегущих птиц.

А после ночь писала руны,

И взмахи световых ресниц

Чертили небо. От окрестных

Полей поднялся мрак и лёг.

Тогда в ущельях улиц тесных

Заголосил тревожный рог...

И было видно: осветленный

Сияньем бледного венца,

Как ствол дорической колонны,

Висел в созвездии Тельца

Корабль. С земли взвивались змеи,

Высоко бил фонтан комет

И гас средь звезд Кассиопеи.

Внизу несомый малый свет

Строений колыхал громады;

Но взрывов гул и ядр поток

Ни звездной тиши, ни прохлады

Весенней -  превозмочь не мог.

 

18 апреля 1915

Париж

 

Цреймская богоматерь

 

В минуты грусти просветленной

Народы созерцать могли

Ее -  коленопреклоненной

Средь виноградников Земли.

И всех, кто сном земли недужен,

Ее целила благодать,

И шли волхвы, чтоб увидать

Ее -  жемчужину жемчужин.

Она несла свою печаль,

Одета в каменные ткани,

Прозрачно-серые, как даль

Спокойных овидей Шампани.

И соткан был ее покров

Из жемчуга лугов поемных,

Туманных утр и облаков,

Дождей хрустальных, ливней темных.

Одежд ее чудесный сон,

Небесным светом опален,

Горел в сияньи малых радуг,

Сердца мерцали алых роз,

И светотень курчавых складок

Струилась прядями волос.

Земными создана руками,

Ее лугами и реками,

Ее предутренними снами,

Ее вечерней тишиной.

...И, обнажив, ее распяли...

Огонь лизал и стрелы рвали

Святую плоть... Но по ночам,

В порыве безысходной муки,

Ее обугленные руки

Простерты к зимним небесам.

 

19 февраля 1915

Париж

 

* * *

 

Чем глубже в раковины ночи

Уходишь внутренней тропой,

Тем строже светит глаз слепой,

А сердце бьется одиноче...

 

1915

 

Эдварду Виттигу

 

Ты из камня вызвал мой лик,

Ты огонь вдохнул в него божий.

Мой двойник --

Он мне чужд, иной и похожий.

  

Вот стоит он - ясен и строг,

И его безликость страшна мне.

Некий бог

В довременном выявлен камне.

  

1911

 

* * *

 

Эта светлая аллея

В старом парке — по горе,

Где проходит тень Орфея

Молчаливо на заре.

 

Весь прозрачный — утром рано,

В белом пламени тумана

Он проходит, не помяв

Влажных стеблей белых трав.

 

Час таинственных наитий.

Он уходит в глубь аллей,

Точно струн, касаясь нитей

Серебристых тополей.

 

Кто–то вздрогнул в этом мире.

Щебет птиц. Далекий ключ.

Как струна на чьей–то лире

Зазвенел по ветке луч.

 

Всё распалось. Мы приидем

Снова в мир, чтоб видеть сны.

И становится невидим

Бог рассветной тишины.

 

Лето 1905, Париж

 

* * *

 

Я быть устал среди людей,

Мне слышать стало нестерпимо

Прохожих свист и смех детей...

И я спешу, смущаясь, мимо,

Не подымая головы,

Как будто не привыкло ухо

К враждебным ропотам молвы,

Растущим за спиною глухо;

Как будто грязи едкий вкус

И камня подлого укус

Мне не привычны, не знакомы...

Но чувствовать еще больней

Любви незримые надломы

И медленный отлив друзей,

Когда, нездешним сном томима,

Дичась, безлюдеет душа

И замирает не дыша

Клубами жертвенного дыма.

 

8 июля 1913

 

* * *

 

Я глазами в глаза вникал,

Но встречал не иные взгляды,

А двоящиеся анфилады

Повторяющихся зеркал.

 

Я стремился чертой и словом

Закрепить преходящий миг.

Но мгновенно плененный лик

Угасает, чтоб вспыхнуть новым.

 

Я боялся, узнав – забыть...

Но в стремлении нет забвенья.

Чтобы вечно сгорать и быть –

Надо рвать без печали звенья.

 

Я пленен в переливных снах,

В завивающихся круженьях,

Раздробившийся в отраженьях,

Потерявшийся в зеркалах.

 

7 февраля 1915

 

* * *

 

Маргарите Васильевне Сабашниковой

 

Я ждал страданья столько лет

Всей цельностью несознанного счастья.

И боль пришла, как тихий синий свет,

И обвилась вкруг сердца, как запястье.

 

Желанный луч с собой принес

Такие жгучие, мучительные ласки.

Сквозь влажную лучистость слез

По миру разлились невиданные краски.

 

И сердце стало из стекла,

И в нем так тонко пела рана:

«О, боль, когда бы ни пришла,

Всегда приходит слишком рано».

 

 

1903

 

* * *

 

Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель...

По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.

По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,

И лежит земля страстная в черных ризах и орарях.

 

Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,

Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,

Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.

Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель!

 

1907, Коктебель

 

* * *

 

Я узнаю себя в чертах

Отриколийского кумира

По тайне благостного мира

На этих мраморных устах.

 

О, вещий голос темной крови!

Я знаю этот лоб и нос,

И тяжкий водопад волос,

И эти сдвинутые брови...

 

Я влагой ливней нисходил

На грудь природы многолицей,

Плодотворя ее... я был

Быком, и облаком, и птицей...

 

В своих неизреченных снах

Я обнимал и обнимаю

Семелу, Леду и Данаю,

Поя бессмертьем смертный прах.

 

И детский дух, землей томимый,

Уносит царственный орел

На олимпийский мой престол

Для радости неугасимой...

 

1 февраля 1913

 

* * *

 

Одилону Рэдону

 

Я шел сквозь ночь. И бледной смерти пламя

Лизнуло мне лицо и скрылось без следа...

Лишь вечность зыблется ритмичными волнами.

И с грустью, как во сне, я помню иногда

Угасший метеор в пустынях мирозданья,

Седой кристалл в сверкающей пыли,

Где Ангел, проклятый проклятием всезнанья,

Живет меж складками морщинистой земли.

 

1904

 

Я шел сквозь ночь. И бледной смерти пламя...

 

Дрожало море вечной дрожью

Из тьмы пришедший синий вал

Победной пеной потрясал,

Ложась к гранитному подножью,

Звенели звезды, пели сны...

Мой дух прозрел под шум волны!

 

1904

 

* * *

 

Я, полуднем объятый,

Точно терпким вином,

Пахну солнцем и мятой,

И звериным руном;

 

Плоть моя осмуглела,

Стан мой крепок и туг,

Потом горького тела

Влажны мускулы рук.

 

В медно–красной пустыне

Не тревожь мои сны –

Мне враждебны рабыни

Смертно–влажной Луны,

 

Запах лилий и гнили,

И стоячей воды,

Дух вербены, ванили

И глухой лебеды.

 

10 апреля 1910