Макс Неволошин

Макс Неволошин

Новый Монтень № 24 (444) от 21 августа 2018 г.

О джинсах, коньках и сбыче мечт

Недавно кто-то из виртуальных знакомых упрекнул меня в частом сочинительстве от первого лица. Даже не упрекнул – отметил, с намёком на эгоцентризм и слабую фантазию. Я не стал возражать, но умолчал о главной причине. Думаю, что главная причина – лень. Допустим, вот этот рассказ можно было бы начать так: «Васе Иванову давно безразлично, как он одевается». Но ведь надо придумывать герою имя-фамилию, печатать лишние буквы, а мне неохота. Куда проще сказать «я». Тем более это вовсе не обязательно тот самый я, который в данный момент стучит по клаве.

Итак, с некоторых пор мне стало почти безразлично, во что я одет. Началось это в эмиграции. Оказавшись на улицах Веллингтона, я испытал шок. Люди выглядели так, будто… Будто вот человек проснулся – а у его кровати свалка разнообразной одежды. И оттуда спросонья вытягивается и напяливается первое, что достанет рука. У многих девиц пальтишки и жакеты были надеты прямо на кружевные ночные сорочки. Ниже – сапоги на массивной платформе. Сперва я подумал, что это шлюхи. Потом решил, что наблюдаю какой-то дикий выкрик моды. И только впоследствии понял: этому народу элементарно до фонаря, чего носить. Главное – чтобы дёшево и более-менее подходило по размеру.

Какое-то время я работал в частной школе. Познакомился с богатой семьёй. Отец – важная шишка в Exxon Mobil. Однажды субботним утром встречаю его в супермаркете – в раздолбанных кроссовках и мятых трусах. Это были не шорты, а именно трусы. Не удивлюсь, если он в них спал. Затем я работал в университете. Начальница, дама преклонных лет, частенько являлась в офис в розовых бриджах. А её зам, тоже дама не первой юности, – в застиранном спортивном костюме. Я не шучу – олимпийка и треники с пузырями на коленях. Помню, ещё одна сотрудница хвасталась дублёнкой реквизитного вида, отороченной подозрительным мехом. «Это мексиканский тушкан или шанхайские барсы?» – хотел спросить я. Но вовремя понял, что не скажу этого по-английски. Коллеги между тем восхищались:

– Какая прелесть – и всего за шестнадцать долларов!

– На гараж-сейле повезло. А в оригинале такая – двести.

По количеству секонд-хендов на единицу площади Веллингтон уверенно лидирует среди знакомых мне городов мира. Многооборотное использование одежды и другого скарбa поражает новых иммигрантов. Надоевшие или изношенные вещи здесь не выбрасывают. Их сдают в комиссионку, где их кто-нибудь обязательно покупает. Попользовавшись, новые хозяева опять-таки несут барахло в секонд-хенд или Армию Спасения. И так до полного истлевания. Не то чтобы жадный народ… Исторически, наверное, так сложилось – многое везли с большой земли, а она ох как далеко. Может быть, что-то изменилось с появлением сетевых аукционов. Не знаю. Короче говоря, моя любовь к модным нарядам не вынесла испытания этой страной. Через пару лет я стал одеваться как все, то есть как попало. Ощутил от этого даже некоторую лёгкость, будто порвал с кем-то запутанную, утомительную связь. И хотя мы давно покинули Средиземию, равнодушие к одежде накрепко засело во мне. Сейчас моим гардеробом занимается жена. В примерочную я захожу только под угрозой скандала.

Довлатов говорил, что люди рождаются, страдают и умирают неизменными, как формула воды H2O. В «Наших» он приписывает эту мысль Шопенгауэру, но тут же опровергает её чередой занятных метаморфоз, произошедших с его близкими. Метаморфоз не поверхностных, а личностных, глубинных. Тем не менее в его тоне слышится вопрос… Где же правильный ответ?

 

Вспоминаю, как в седьмом классе я объявил родителям ультиматум. Отказался ходить в школу в убогих магазинных костюмах – только в пошитых на заказ. Каждый год, скрипя зубами, родители отстёгивали деньги на ателье. Внешность у меня обычная, в спорте не преуспел, драться боялся. Надо было хоть чем-то выделяться. С джинсами оказалось труднее. Цена фирменных Levi's равнялась месячной зарплате отца. А мне, разумеется, хотелось именно Levi's. Воровать – так миллион, спать – так с королевой, правильно? Как это говорили… Ты пришла ко мне на хаус в новых джинсах Levi Strauss. Закадрить Анжелу Дэвис нам помогут… Кстати, недавно узнал, что она лесбиянка. Но – не будем отвлекаться. Несовпадение желания и возможности больно щёлкнуло меня по носу. Я стал рассеянным и грустным. Вид чужой обтянутой денимом задницы с вожделенным лейблом мог испортить настроение на целый день. В итоге пришлось снизить запросы.

Мои первые джинсы имели странное название: We Americans. Их продал мне задёшево троюродный брат Серёжа. Джинсы были, мягко говоря, не новые. Зато почти моего размера.

– Ничего, – ободрил меня Серёжа, – скоро найдём что-нибудь получше.

Встречаемся через полгода.

– Заезжай, есть для тебя штаны.

Заезжаю. Он протягивает мне свои джинсы Rok.

– Вот примерь. Считай, с нуля – четыре месяца всего таскал. Мне вон другие привезли.

На белом кожаном диване лежали новенькие Levi Strauss…

– Сколько? – спросил я.

– Семьдесят.

Надо было плюнуть ему в глаз и уйти. А я… Да – заплатил и взял его обноску. Мало того, угостился его сигаретой.

Следующие джинсы, Lee, я купил на барахолке, недалеко от универмага. Мерил их в общественном туалете, а продавец караулил у дверей. Джинсы оказались велики размера на три. Никаких проблем – к тому времени я свободно овладел швейной машинкой. Мог сделать двойной фирменный шов, не говоря уже о ерундовой подгонке. Затем были Super Rifle, Dakota и что-то ещё. Но те джинсы, о которых я мечтал, будто злонамеренно ускользали от меня. Наступил момент, когда я смог позволить себе Levi's и даже ездил на рынок. Однако прилавки были завалены сомнительной варёнкой. А мне хотелось классику. Винтаж. Оригинал.

После рынка я окончательно махнул рукой на это дело. Мечта уже состарилась. Она слабела и теряла вес. Я знал: ещё год-другой – и мне станет всё равно. И тут я оказал какую-то услугу школьному приятелю Ване, фарцовщику со стажем.

– Проси, что хочешь, – сказал пьяненький Ваня. – Любую шмотку. Но в разумных пределах.

– Levi's, – не задумываясь, ответил я. – Пятьсот первый. Только никаких варёнок – тёмно-синий жёсткий котон, тридцать два на тридцать. И чтобы made in где положено.

– Обижаешь, – усмехнулся Ваня.

И через неделю привёз мне новые джинсы Levi Strauss. В точности как те – у брата на диване. Я влез в них (словно там родился!) и почти не снимал четыре года. Впоследствии жена выбросила их тайком. У меня не поднималась рука.

Думается, у всякой мечты есть свой жизненный цикл. Она возникает, развивается, крепнет, иногда превращается в зависть. Если исполняется – умирает скоропостижно, с улыбкой на губах. Если нет – то от старости, с унылой гримасой на морщинистом лице. До конца с человеком остаются лишь две примитивные долгожительницы – грёзы о больших деньгах и покое. Вероятно, я удачливый человек – почти все мои мечты сбылись, притом не успев одряхлеть. История с джинсами – редкое исключение. Похоронил я всего трёх старушек. Две из них тревожат меня до сих пор. Не то чтобы тревожат, а… смущают, что ли. Хочу рассказать обо всех. Назовём их – журнал «Юность», кожаное пальто и хоккейные коньки.

 

***

 

Первый стих я сочинил в двадцать лет. И удивился этому, поскольку стихов не любил, да и теперь не люблю. Есть в них что-то противоестественное. Или наоборот, что-то слишком естественное – природное, дикое… Как тявканье собак на луну – им и самим вроде неoхотa, и знают, что глупо, а куда денешься? Я тогда учился в педагогическом институте. Учился скверно, часто прогуливал, выпивал, общался с иностранцами. Естественно, меня прессовали с обеих сторон: и дома, и в институте. Однажды я шёл в лохматом настроении под утро из гостей, бормотал под нос какие-то слова… И вдруг – понял, что сочинил стих. Стих был на тему «дайте, гады, мне свободу, как вы все достали, блин». Неожиданно процесс меня увлёк. За несколько дней я сочинил ещё с десяток стихов – о природе, погоде, кошках, а может быть, собаках, не помню. Озвучил их на какой-то пьянке, имел успех у девушек – вот она, главная цель стихотворцев! Я записался в местное литобъединение, проник в богемную тусовку. Завёл роман со студенткой филфака. Именно тогда мне в голову втемяшилась идея напечататься в журнале «Юность».

Почему именно «Юность»? Только этот журнал давал фото автора над публикацией. Кроме того, внимательно изучив годовую подшивку «Юности», я убедился, что мои тексты ничуть не хуже. К тому времени у меня накопилось две общих тетради стихов и папка рассказов. Сочинялось всё это легко и быстро, не то что теперь. Дальше можно не читать – и так ясно. Несколько лет я слал рукописи в «Юность» и аккуратно получал их назад со стандартным отказом. Объяснения причин напоминали издевательство. Одновременно я посылал рукописи в другие журналы. В двух из них мне удалось напечататься. Затем меня пригласили выступить на радио. Молодёжная газета опубликовала два моих рассказа. Но «Юность» держалась, как скала. В глубине души я понимал, что это дохлый номер. Что они просто игнорируют авторов с улицы. Тем не менее я сделал последнюю и решительную глупость. Взял наиболее удачные тексты и поехал в редакцию лично.

Два раза я встречался с Юрием Ряшенцевым и раз с Андреем Самарцевым – тогдашними консультантами журнала. Высиживал долгую очередь среди таких же, как я, идеалистов с портфелями. Ряшенцев (тот самый, который «пора-пора-порадуемся…») критиковал меня за отсутствие авторской позиции и подражание Бродскому. Я вышел от него почти счастливый. Ещё бы – подражание Бродскому! Теперь я понимаю, что интеллигентный Ряшенцев говорил это каждому забракованному автору. Что говорил Самарцев, не помню: видимо, ничего хорошего. Так как именно после разговора с ним желание напечататься в «Юности» оставило меня навсегда. Позвони сейчас главный редактор с мольбой о публикации – ей-богу, откажусь. Да и фото мне ни к чему. Какое может быть фото, если я по утрам зеркала стесняюсь?

 

***

 

История про пальто и того банальнее. Захотелось мне однажды кожаное пальто – нет, не после фильма про место встречи. Как-то зимой начальник попросил выгулять по Москве двух иностранцев. Кажется, это были голландцы – муж и жена. Оба упакованы в элегантные пальто из мягкой кожи. У неё – кремовое, у него – чёрное, с меховым воротником. Я, нищий аспирант в старом пуховике, выглядел рядом с этой парой довольно убого. Любому встречному было ясно, кто иностранцы и кто при них халдей. Одним словом, так захотелось кожаное пальто – хоть вешайся. И было от чего. Мои доходы позволяли купить в лучшем случае рукав. Даже о куртке смешно было мечтать. Тем не менее вскоре я стал обладателем превосходной кожаной куртки. Произошло это так.

В 1993 году меня отправили на учёбу в Мюнхен. Не за какие-то особые заслуги – просто повезло. Оказался в правильный момент рядом с нужным человеком. В Мюнхен я влюбился с первого дня и на всю жизнь. Такого уютного, стильного, изысканного города я не видел ни до, ни после. Мюнхен напомнил мне любовно отреставрированный старинный автомобиль. На рассвете улицы мылись шампунем. Городские автобусы могли заменить часы. В вокзальных сортирах, пахнущих земляникой, играла музыка Вивальди. Шикарные витрины манили… но денег опять-таки не было. Две трети моей стипендии уходили на квартплату. Общежитие дали не сразу – пришлось снимать комнату. Комната, правда, была хорошая. Рядом с университетом, большое окно, новая мебель. Хозяйка тоже оказалась ничего… по местным стандартам. В московском метро никто бы головы не повернул. Хозяйку звали Барбара. Работала она в университетской библиотеке. На работу ездила на велосипеде, даже зимой.

Меня разместили на втором этаже, напротив хозяйской спальни. Здесь же – её ванная и туалет, которыми мне пользоваться не разрешалось. Мой санузел находился этажом ниже. Это значит, если ночью приспичило, идти через холодный, тёмный коридор и вниз по крутой лестнице. Удобства со мной делили сыновья Барбары. Старший – негритёнок, от первого брака. Младший – белый, но такой же лоботряс. Его отец, Кристоф, читал у нас на курсе психологию эмоций. Барбара сказала, что развелась с ним, так как он пьяница и в нетрезвом виде опасен. В дальнейшем это подтвердилось.

Лекции Кристофа мне понравились. Я записался к нему на практику. В перерывах мы выходили на улицу. Пили кофе, курили, разговаривали на научные и всякие другие темы. Раза два сходили по пиву. Затем Кристоф пригласил меня в гости. У него в клозете я обнаружил большое цветное фото экс-супруги. Топлес. Видимо, он до сих пор любил её. Мы выпили. Потом ещё. На закуску хозяин выставил блюдо маринованных огурчиков и тазик попкорна. Под эту невразумительную еду принесённая мной «Столичная» унеслась быстрее лани. Кристоф достал из холодильника «Горбачёва» 0.75. Эге… – подумал я. – Надо бы заказать такси. Мы выпили ещё…

Неожиданно мой собеседник вырулил на тему Барбары. В смысле, каких мужиков я у неё встречал. Тут я едва ли мог ему помочь. При мне к Барбаре заходил только один человек – крепкий, седой дядька, похожий на сатирика Войновича.

– Ну и что они делали? – прищурился Кристоф.

– Чай пили, с кексом.

– А потом?

– А потом я ушёл наверх.

– Ну? А дальше?

Я почувствовал себя на допросе в гестапо.

– Да откуда я знаю? Ушёл он… Барбара ещё смеялась, говорит, богатый человек, миллионер, а кекс недоеденный унёс.

– Во тварь, – сказал Кристоф.

– Кто?

– Оба.

Он помолчал.

– А ты это… сам с ней… не пробовал?

– Нет.

– Что, не нравится?

Меня начал серьёзно тяготить этот разговор. Сцена прямо как в анекдоте. Сейчас он заорёт: «Брезгуешь, гад?!» Что бы ему ответить?..

– Не в этом, – говорю, – дело. У меня girlfriend в Москве.

– Ну и зря. Ты не знаешь, что потерял! Какая она в постели… м-м-м… Сейчас мы ещё выпьем и поедем к ней. Вместе.

– А я тут при чём?

– Она меня одного не пустит. А с тобой пустит.

– С какой стати? Я там давно не живу.

– Она при тебе не посмеет…

– Нет уж, Кристоф, – я встал, – разбирайся со своей бывшей сам. А я поехал домой.

– А на посошок?

– Ну, давай.

Дальнейшие события помню неотчётливо. На какое-то время меня сморило. Когда я пришёл в себя, Кристоф метался по комнате и орал что-то в телефонную трубку. Я догадался, что он звонит Барбаре, но кроме слова «полиция» мало что разобрал. Разговор, по крайней мере с нашей стороны, вёлся преимущественно матом. Я не знаток немецкого мата, но думаю, что по разнообразию и экспрессии он не уступает отечественному. Английский рядом с ними обоими – это детский лепет. Вдруг хозяин с криком «Шлюха!» метнул телефон в стену. Если бы он взял чуть левее, вы бы сейчас не читали этих строк. В дверях я столкнулся с двумя полицейскими. Их вызвала не Барбара, а соседи.

 

Я съехал от Барбары в конце ноября. Жаль, что это совпало с болезнью её кота. Кот был не кастрированный – шлялся, где вздумается, уходил и приходил, когда хотела его левая задняя. Иногда – через мою комнату. Тогда он просил меня открыть форточку, и мы немного общались. Это было единственное существо во всём городе, с которым меня не напрягал языковой барьер. Однажды кот вернулся в плачевном состоянии: исцарапанный, в крови, ухо разорвано. Барбара взяла отгул и повезла его к ветеринару. Кота подлечили, зашили ухо и выписали счёт – двести тридцать марок. Хозяйке было одинаково жалко и кота, и денег. Она даже всплакнула. Именно в этот день я получил место в общежитии. Барбара расстроилась ещё сильнее и предложила скидку в пятьдесят марок, если я останусь хотя бы ненадолго. То есть пока она не найдёт другого жильца. Я сочувствовал ей, правда. Однако деньги были мне нужны. Да и место в общаге ушло бы.

Моим соседом по комнате оказался высокий, худой юноша по имени Андреас. Трезвый, мирный. Покуривал травку. В общем – никаких проблем, кроме одной. У соседа был портативный телевизор, с утра до вечера настроенный на канал MTV. Через месяц я безошибочно ориентировался в попсе начала девяностых. До сих пор узнаю, когда слышу по радио. Подумав, я решил смириться с этой музыкой. Мне доводилось жить с такими подонками, рядом с которыми Андреас казался ангелом. Да и сам я – не подарок… Впрочем, это всё не важно. Важно, что у меня – наконец-то! – появились свободные деньги.

С очередной стипендии я поехал в Olympia Einkaufcentrum и приобрёл шикарную кожаную куртку. Не очень дорогую, но и не самую дешёвую. С пятью молниями и стоячим воротником. В этой куртке я был похож на Элвиса Пресли. Я готов был носить её даже в помещении. Кожаное пальто оставалось недосягаемым. Тут надо было копить, а я этого не умею. Зато через месяц я стал обладателем двухкассетника Panasonic и телевизора Sharp. Это был маленький телевизор, но цветной. А главное – первый в моей жизни телевизор, купленный на свои деньги. Сейчас у нас третий. Иногда я думаю, будет ли четвёртый? Ещё через месяц я купил эластиковый костюм Adidas. И кроссовки Adidas Torsion Response. Следом – несколько маек, трусов и носков Adidas. Можете смеяться, но я засыпал и просыпался в адидасе – назло всем пижонам, которым завидовал десять лет назад.

 

Летом я вернулся из Германии. Защитился, женился. Мы сняли однокомнатную квартиру на улице Расплетина. Я халтурил в шести местах. Жена ушла с кафедры искусствоведения и устроилась администратором в торгово-закупочную фирму. Всё равно мы едва сводили концы с концами, часто говорили об эмиграции. И вдруг – жена получила щедрый бонус. Вернее… как бы это сказать? Премировала сама себя. Всё легально, подробности опустим. Я сразу вспомнил о кожаном пальто – дело шло к зиме. Тут выяснилось, что не я один в нашей семье хочу такое пальто. Мы бросили монетку – выпало жене, что, конечно, справедливо. Мы купили его на ВДНХ. Турецкое, длинное. Матовая кожа. Сидело, как родное. Впрочем, жене всё идёт. Три года она носила его в Москве, и пять – в Веллингтоне. Выбросила только в Сиднее – температура здесь редко опускается ниже плюс пятнадцати. Наиболее холодная территория в округе – это мясной отдел супермаркета.

Супермаркет расположен прямо под нашим домом. Это очень удобно. Ещё там есть кинотеатр, два ресторана, кафе и бутики. Есть, например, магазин итальянских солнцезащитных очков китайского производства. Недавно узнал цену очков – триста восемьдесят долларов со скидкой. Я в этом магазине годами никого не видел. В одном бутике торгуют изделиями из кожи. В основном это лёгкие дамские курточки. Но есть и пальто, в том числе мужские. Проходя мимо, я всегда замедляю шаг. Я думаю о том, что вот сейчас, сию минуту, мог бы купить три кожаных пальто. Или четыре – если окончательно сойти с ума. Или хотя бы одно. Только зачем? Ну, куда я в нём пойду?

 

***

 

Последний, самый глубокий заныр в прошлое. Среднеподростковый возраст. Зима, вечер. Снег звучно хрустит под валенками. Темно и немного страшно. Я иду через парк – на каток. Там друзья, музыка, огни. Девочки в коротких шубках осторожно скользят на белых снегурках. Или прогуливаются небольшими группами, откуда часто доносится смех. На мальчиков они, конечно, ноль внимания. А мальчики, с клюшками и без, проносятся мимо, закладывая рискованные виражи. Особый шик – затормозить перед красивой девочкой так, чтобы лёд со свистом брызнул из-под коньков. Но можно не рассчитать и врезаться в девочку. И совершить нечто похожее на объятия. В общем, романтическая атмосфера.

Отравляла её единственная деталь – коньки. В продаже были только одни мужские коньки: странного дизайна – по щиколотку. Фекально-коричневого цвета. Их как-то обидно прозвали, не вспомню сейчас. Кататься в них было трудно, ногу не держали совсем. Друзья научили меня, как с этим бороться. Коньки покупались на размер больше. От старых валенок отрезались длинные куски плотного войлока и устанавливались в задникaх коньков. Затем всё это крепилось к ноге удлинённой шнуровкой. Выходило самую малость похоже на хоккейные коньки. Особенно если прикрыть их штанами.

А ведь кое у кого были настоящие хоккейные коньки. Высокие, канадские. Например, у подающих надежды игроков хоккейной секции. Надо ли говорить, как жутко мне хотелось такие коньки? Но секция исключалась. Играл я так себе и вряд ли стал бы подающим надежды. Кроме того, в секции преобладала местная шпана.

Здесь мне снова придётся вспомнить троюродного брата Серёжу. Потому что у него были хоккейные коньки. Хотя он не имел никакого отношения к секции. У него вообще было много чего: джинсы, американские сигареты, магнитофон. Даже собака. А ещё – папа, крупный партийный босс.

 

Дядя Гена и мой отец учились в авиационном институте. Тогда это считалось престижным. На первом курсе оба были комсомольскими активистами. Отцу это быстро наскучило. Он углубился в науки, получил красный диплом и отбыл по распределению на завод. Гена оказался дальновиднее. Осознав разницу между авиационным инженером и партийным функционером, он энергично устремился к номенклатурным высотам. У дяди была подходящая наружность: вальяжен, кучеряв, умеренно мордаст. Он отлично смотрелся в президиуме. Складно говорил – как на партактивах, так и в застолье, был общителен, весел, беспринципен. Чего ж вам боле?.. Когда мой брат вступил в годы отрочества, дядина семья имела все положенные блага. Четырёхкомнатную квартиру в центре, обкомовскую дачу на Волге, членовоз, катер… Подписку на журнал «Америка». Не говоря уже про импортные шмотки и дефицитную еду.

Я не знаю, для чего брату понадобились хоккейные коньки. Смутно припоминаю, что он и кататься-то едва умел. Может быть, именно для этого – в простых он не смог бы, точно. Коньки валялись рядом с обувной полкой. Те самые.

– Отец достал? – спросил я.

– Угум, – равнодушно кивнул Серёжа.

Есть у меня такое наблюдение, может, не совсем верное. Оно заключается в том, что бедные родственники непростительно долго соображают, кто есть кто. Богатым на это требуется значительно меньше времени. Вернее, они это знают с детства. В сноба легко превращается даже очень маленький человек. Надо только привыкнуть, что у тебя – всегда – лучшие игрушки во дворе. Был ли Серёжа снобом? Что-то мешает мне ответить «да». Я не хочу плохо говорить о брате. Он не был злым или вредным мальчиком. Он был… никаким. Учился на крепкие тройки. Не увлекался ничем, кроме фарцовки. Однажды попал на деньги. Снёс в «Букинист» несколько дорогих отцовских книг. Потом ещё раз. Когда пробелы заметили, Серёжа обвинил друзей. Всё равно дядя Гена навалял ему по первое число – так говорили. Дядя очень ценил красоту и порядок в книжных шкафах.

На те же тройки брат закончил всё тот же авиационный институт. Несколько лет протирал штаны в кабинетах. Чем-то заведовал. Чем-то торговал. Когда дядя Гена приподнялся в бизнесе, Серёжа закономерно влился в отцовскую фирму. Дальше – всё. Рассказывать нечего. Жизнь с заранее решёнными проблемами – состоялась.

Я поднял один из коньков. Он был тяжёл, элегантен и закончен. Мне казалось, что он не против сменить владельца. Я сказал:

– Поговори с отцом, а? Может, и мне такие достанет.

– Попробую, – вздохнул брат.

Последующие телефонные диалоги напоминают моё общение с журналом «Юность».

– Привет.

– Здорово.

– Ну что? Поговорил?

– O чём? Ой, извини – забыл. Сегодня поговорю.

 

– Как дела? Поговорил?

– Не получилось. Он в командировке, в Англии. Перезвони через неделю.

 

– Здорово. Ну как?

– Никак. Всё время на работе. Приходит поздно – я сплю уже…

Тогда я не понимал, что дядя Гена, скорее всего, был в запое.

 

– Да.

– А Серёжу можно?

– Нет таких. Не туда попали.

Чёрт! Последняя двушка съедена зря. Сколько их проглотили онемевшие от мороза автоматы?

 

– Поговорил?

– Поговорил.

– Ну?

– Сказал, будет заниматься. Перезвони попозже.

Однажды трубку взял дядя Гена. Он был в хорошем настроении.

– Ну ты что мне сразу-то не сказал? Это же дело пяти минут. Я завтра как раз подъеду на базу. Какой размер?

– Сорок один.

– Отлично. Позвони дня через три.

 

– Алло. Тётя Таня, здравствуйте. А дядя Гена дома?

– А, это ты, Макс. Не повезло тебе. На охоту уехал. Вернётся не раньше субботы.

 

– Добрый день. Мне бы Геннадия Валентиновича.

– Кто его спрашивает?

– Это его племянник.

– Он на совещании. А потом сразу улетает в Москву.

 

– Дядя Гена, здравствуйте! Я насчёт коньков.

– Каких коньков?

– Ну… м-м-м… мы же договаривались…

– А! Извини, Макс, я не забыл. Я спрашивал на базе, но пока… твоего размера нет. Придётся подождать.

 

Тем временем кончилась зима. Каток растаял. Я с облегчением понял, что больше не надо звонить ни Серёже, ни дяде Гене. И не звонил очень-очень долго. Можно сказать – никогда. Дядю Гену я увидел лет через двадцать, на похоронах отца. Он почти не изменился – был таким же вальяжным и некстати жизнерадостным. Особенно на поминках, хотя выпил не слишком много. Я поделился этим наблюдением с матерью. Мама не любила дядю Гену. Она сказала, что дядя явился на похороны, уже крепко выпивши. Я сомневался в этом. Позже я узнал, что дяде к тому времени поставили диагноз. Думаю, его поведение было своеобразным плевком в ту бездну, которая готовилась сожрать его вслед за моим отцом.

Через год дядя Гена умирал от рака печени. Когда его в очередной раз навестили друзья, дядя попросил коньяку. Друзья подумали, что он бредит. Алкоголь в его положении означал немедленную смерть. Но дядя сказал: «Я всю жизнь прожил весело… и как хотел. Дайте мне умереть весело. Так, как я хочу». Ему принесли коньяку. Дядя Гена выпил и очень быстро умер. Оставив наследнику строительную компанию, ресторан, две квартиры и какие-то земельные угодья.

 

Зимой 2003 года мы прилетели в Россию навестить близких. Через несколько дней позвонил брат Серёжа. Я не ожидал его звонка, говорить нам было не о чем. Но он просил встретиться, обещал какой-то сюрприз. И я согласился. Увидев громадный серебристый «Лексус» у подъезда, я начал догадываться, зачем брат настаивал на встрече.

Наверное, я огорчил Серёжу. Ни его машина, ни его загородная вилла не произвели на меня должного впечатления. Вдобавок я не притворялся – а это всегда заметно. Все современные машины для меня более-менее одинаковые. Старинные – другое дело. У тех есть лицо, характер. А эти… блестящие металлические ящики на колёсах. Ездит – и ладно. Ну, какая разница, за сколько секунд она разгоняется до ста километров в час? И сколько там подушек безопасности… Хотя, если вдуматься, не обратно ли пропорциональны эти величины?

Жена считает, что я равнодушен к автомобилям потому, что не вожу сам. Водитель в нашей семье – она. Соответственно, у неё более продвинутый взгляд на это дело. Однажды нас хамски подрезал «Порш» (я не знал, что это «Порш»). За рулём – молодой китаец. Жена проворно высунула пальчик из окна, а потом говорит: «Ты заметил, что на поршах ездят одни паршивцы?» И чуть помедлив: «А на мерсах одни мерзавцы».

Серёжа превратился в точную копию отца – если бы фото дяди Гены слегка растянуть по горизонтали. Он много шутил и смеялся. Зубы его явно требовали ремонта.

– Ты что ходишь, как бармалей? – спросил я брата. – Поставил бы фарфор. Деньги же есть.

– Боюсь, – ответил он не сразу. – Понимаешь, у меня две этих… как его… фобии. Зубные врачи и самолёты. Вот такая хрень. Я по жизни никого не боюсь. Ни ментов, ни бандитов. Ни налоговой. А как подумаю об этом кресле – дрожит всё внутри. Самому противно. Я уж и к психологам ходил, и к гипнотизёру.

– А под наркозом?

– Да говорю же тебе – в кабинет в этот зайти не могу! Ноги подгибаются.

– А с самолётами что?

– Та же история.

– То есть ни в Америку, ни в Европу?

– В Европу можно поездом. Но мне это как-то… без надобности. Нас и здесь хорошо кормят.

Между тем скопления высоток за окном быстро редели, оголяя пейзаж. Мы вынеслись за город, в чуть облагороженную снегом тоску средней полосы.

– Сергей, а куда мы едем? – спросила моя жена.

– А-а! Это сюрприз! Ну ладно, скажу. Я ведь недавно дом закончил. Вы – первые гости.

Меня умиляет, когда знакомые полуновые русские говорят, изнемогая от самоуважения: «А я тут, знаешь, дом построил в Подмосковье». Да ты два кирпича в руках не удержишь. Построил он.

– Eрунда осталась, – продолжал Серёжа. – Бассейн и сауна пока не готовы. Воду ещё не пустили. Но камин работает. Через полчаса увидите.

Приехали. Видим: торчит в заснеженном поле строение – убедительное, как мавзолей. Поодаль ещё несколько таких же. Трёхметровый забор. Из загона нас громко поприветствовали две овчарки. «На ночь выпускаем, – объяснил Серёжа. – Не сами, конечно. Специальный человек приходит…» Я поискал глазами колючую проволоку, но заметил только камеры слежения. Брат устроил нам обстоятельную экскурсию по пустому дому. Рассказывал, что у него где будет и как он здесь всё классно оборудует. Наконец его жена позвала обедать. Мы помянули моего отца и дядю Гену. Затем, уже у камина, пили за дедушек и бабушек и ещё за какую-то родню. Перед сном мы с братом долго обнимались, значит, родственников вспомнили немало. Утром он довёз нас до тёщиного дома. В дороге Серёжа был немногословен и хмур. Видимо, обиделся за свой дом и машину. Я тоже молчал и всё думал, как бы объяснить ему, что я… изменился. И рад этому. Что его джинсы и коньки – тогда – значили для меня стократно больше, чем вся его движимость и недвижимость сейчас.

Мы попрощались, и брат уехал. Через дорогу я увидел спортивный магазин.

– Давай зайдём, – сказал я жене.

– Зачем?

– Хочу кое-что посмотреть.

Я безошибочно выявил нужный отдел. На дисплее стояли пять или шесть пар хоккейных коньков. Разных цветов и моделей. Казалось, они смеялись надо мной. Я смотрел на них около минуты. Совершил неудачную попытку заговорить. Жена всё поняла. Она взяла меня под руку, и мы пошли домой.

 

Несколько строк вместо эпилога. В получасе езды от нас находится городок Кантербери. Там есть крытый стадион с искусственным льдом. Каток. И наверняка дают напрокат хоккейные коньки. Я собираюсь туда пятый год, но всё не решаюсь отчего-то. Нет, не отчего-то. Я боюсь, что разучился кататься – вот отчего. Ладно, допишу этот рассказ и поеду. Сразу… Как только совсем заживёт колено.