Людмила Некрасовская

Людмила Некрасовская

Четвёртое измерение № 30 (55) от 1 ноября 2007 г.

Подборка: …кровью пропитано время

Чувство страны


Это чувство страны прорастало сквозь строфы,
Загрудинною болью рождаясь внутри,
Словно гибельный, тягостный путь на Голгофу
Шёл по самому краешку русской земли
С бесконечной борьбою, раздольем и пьянством,
Но умением свет обнаружить во мгле,
И с завидным и горьким её постоянством,
Обожая стихи, их душить на земле.

 

* * *

 

Мы возвращались с фестиваля
И были счастливы вполне,
Что там свои стихи читали
И пели песни о войне,
Что чтила и живых, и павших
Вся многоликая страна,
И стала жизнь гораздо краше,
Когда окончилась война.
И вот на киевском вокзале,
Где густ перемещенья дух,
Мы вдруг, опешив, увидали
Мальчишку лет примерно двух.
В рубахе грязной, как в тулупе,
Но сконцентрировано зло
В том, что, казалось, он наступит
Босой ногою на стекло.
И горечь в дворнике убогом,
Всё объяснившем без затей:
«Вы, господа, идите с Богом!
Здесь много брошенных детей!»
И сразу стала очевидна
Изнанка нашей тишины,
И до противного обидно
За не вернувшихся с войны,
За тех, кто пережили гетто,
За узников концлагерей.
Страна моя! Да ты ли это
Бросаешь собственных детей?!
И сжало горло от удушья,
И боль держала, как в плену:
Когда мы к детям равнодушны –
Мы проиграли ту войну!

 

* * *

 

Дед пал. И мы не знаем, где могила.
Лишь похоронка с запахом свинца.
Я той войне проклятой не простила,
Что мама подрастала без отца.
Она давно когда-то рассказала,
Как в год победной, памятной весны
Они с подружкой бегали к вокзалу
Встречать солдат, вернувшихся с войны.
В мечтах она не раз отца встречала.
И, предвкушая счастья светлый миг,
Несла с собой от школы до вокзала
Пятёрками усыпанный дневник.
Подружка же её ленилась часто
И часто получала трояки.
Однако жизнь ей подарила счастье:
Отец пришёл, хотя и без руки.
И мама, спрятав слёзы, наблюдала,
Как с радостно светившимся лицом
Подружка гордо каждый день шагала
На встречу с возвратившимся отцом.
Хотя о похоронке мама знала,
Но в сердце заглушив обиды звук,
Одна ходила каждый день к вокзалу
С упрямою надеждою: а вдруг?
С мечтой лицом уткнуться в гимнастёрку,
Вдохнуть знакомый запах табака,
И чтоб за принесённые пятёрки
Погладила отцовская рука.
Но счастья ей судьба не подарила.
И у меня особый счёт к войне
За то, что мама в детстве говорила
С большим портретом на пустой стене.
И пусть твердят: в прощенье благородство.
Но с каждым часом всё яснее мне,
Что не прощу я мамино сиротство
Той ненавистной, горькой той войне.

 

* * *

 

Он создал Тьму и Свет, и Землю,
И звуки сочные нашёл.
И сотворённое приемля,
Решил, что это – хорошо.
На жизни пёстром карнавале
И мы, не ведая стыда,
Всё время что-то создавали:
Сонаты, книги, города,
Чтоб где-то на изломе судеб
Постичь измученной душой,
Что ничего уже не будет,
А всё, что было – хорошо!

 

На клавишах судьбы


Чтоб добром, как лицом,

          каждый стал на Земле узнаваем,

Чтоб себя мы сумели понять

                    и принять без борьбы,

Мы в четыре руки постоянно

                    с тобою играем

Пьесу жизни и смерти

                    на клавишах нашей судьбы.

 

* * *

 

Как безумно манит запах яблок Эдемского сада,
Их тугая хрустящая мякоть под розовой кожей.
Любознательность наша – проказа? А может, награда
С неуёмным желаньем понять и почувствовать тоже?
Нам познания смертью грозили уже изначально,
Но рвались мы вперёд, создавая науки и саги,
Чтобы детям своим под конец признаваться печально,
Что меняется мир, только люди по-прежнему наги.

 

* * *


Когда беда ломилась в ставни,
Садилось горе у крыльца,
Старинным плачем Ярославны
До края полнились сердца,
С полумонгольскими глазами,
Надеждой сдабривая грусть,
В светёлках, перед образами
Молились истово за Русь
Подружки, бабоньки простые,
Строкой воспетые в веках,
Неиссякаемость России
Качающие на руках.
И не исчислить их примеров,
Чувств не постигнуть глубину,
И нет у нас наград за веру
В любимых, Бога и страну.

 

Русская речь


За красоту её глагола,
Живущего в сердцах людей,
Наш киевский Савонарола
Грозит анафемой своей.
С ожесточеньем, исступлённо,
Чтоб и звучание пресечь,
Трактует адские законы,
Искореняя нашу речь.
Что нам истории уроки?
О, как Флоренция давно
Сжигала дантовские строки
И Боттичелли полотно.
Картины Липпи, стих Петрарки
Под отупевшей черни вой,
Огнём облизанные жарким,
Взмывали пеплом над толпой.
Так и сегодня в нашей жизни
Языкознанья роскошь – срам.
И русский – главный враг Отчизны –
Из школьных исключён программ.
Заботясь о судьбе народа,
Для тех, кто к Пушкину привык,
Его бездарно переводят
На государственный язык.
А те, кто Украину славил
Нетленной русскою строкой,
Отнесены к иной державе.
Понять бы, Господи, к какой!
У глупости свои оттенки.
В патриотической тоске
И злобе вырвут из Шевченко
Всё, что на русском языке.
Но аналогии не ищут,
Да и примеры не нужны.
Не плакать бы над пепелищем
Своей сгорающей страны.

 

Ориентир


Мы пообвыкли, притерпелись
К коллапсу совести не вдруг.
Мы долго впитывали ересь
О чистоте сверхловких рук
И заблудились в межсезонье:
В душе – туман, в глазах – дожди.
Лишь бомж, увядший на газоне, –
Ориентиром впереди.

 

Гетман

 

Литва, Россия, Польша, хан Гирей –
И земли Украины в вечном плаче.
Соседям не по нраву дух казачий,
Который извести хотят скорей.
Но этой ночью, гетман, твой черед,
Ведь не сложней, чем на Сечи рубиться,
Понять: лишь православная столица
От поруганья веру сбережёт.
И невозможно прекратить борьбу,
Когда душа корёжится от боли.
А не отнимет ли Россия воли
За право разделить её судьбу?
Устала от сомнений голова,
Приемля неспелёнутой свободу,
Раздумывая, чем помочь народу,
Пока в руке резвится булава.
Ворочается гетман и не спит,
Прислушивается к дыханью сына.
А за окном притихла Украина,
И время, цепью звякая, дрожит...

 

Исконное наше

 

Исконное наше – копаться в себе и в других
От сложного атома до заурядной Вселенной,
А душу ломтями стругать и забрасывать в стих
Горяче-больной и восторженно-обыкновенный.
Исконное наше – себя потерять впопыхах,
Как старый насос проржавевшего велосипеда,
А после найти среди хлама в забытых стихах
И злиться на то, что с собой неприятна беседа.
Исконное наше – уже о любви не молить,
Чтить нерасторжимость понятий «вчера» и «сегодня»,
Тупым инструментом пилить ненадёжную нить,
Земля на которой висит, словно шар новогодний...

 

Ломбард любви

 

То, что дорого мне, называлось «любовь».
Я сегодня её заложила в ломбард.
Средь старинных гравюр, бриллиантов и карт
Она смотрится скромно в фольге голубой.
А оценщик – пузатый, картавый, рябой –
Говорит мне с издевкой: «Скажите, мадам,
Разве это товар? Разве он ходовой?
Я вам больше десятки, поймите, не дам».
«Как – десятка?!» А впрочем, уже всё равно.
«Говорите, десятка всего? Ну и пусть.
Сколько в маркете стоит сегодня вино?
А дешевле? О господи, и не напьюсь!»
Я червонец замызганный прячу в карман
И квитанцию мятую рядом кладу,
Понимая отчетливо: самообман,
Я второй раз сюда никогда не приду.
Где-то там, на углу, звуки скрипки горчат.
И у ног музыканта – открытый футляр.
Я десятку бросаю ему сгоряча –
Безответной любви обжигающий дар.

 

Старый Ной


– Вот и день отгорел. Видишь, Боже, измученный Ной
В утомлённом ковчеге упавшие звёзды качает.
И слезится душа. И над горькой, постылой волной
Кроме Ноя молитвой никто Тебе не докучает.
Позабыть бы о днях, когда рос этот мрачный ковчег,
О соседях, друзьях и родне, ребятишках и прочем.
Я доподлинно знал, что уже обречён человек,
Но без воли Твоей разве мог я хоть чем-то помочь им?
А когда напирала, с высот низвергаясь, вода,
И в отчаянье люди бежали под прорванным небом,
Я за них не молил, малодушно боявшись тогда
На себе ощутить отголоски великого гнева.
Помнишь, юную мать заливало холодной водой,
А она мне тянула бутон верещавших пелёнок
И молила: «Спаси! Помоги ему! Смилуйся, Ной!
Ведь ни в чём не виновен родившийся этот ребёнок!»
Я до смерти своей этим криком, как грязью, облит.
И устала душа принимать эту горечь без меры.
Потому-то, наверное, старое сердце болит,
Что придавлена совесть моей стопудовою верой.
Что мне делать, Господь? Я давно потерял аппетит
И смотреть не могу на сынов помрачневшие лица...
– Успокойся, старик. Видишь: голубь назад не летит.
Значит, будет весна. И Земля для любви возродится.

 

* * *

 

Густо кровью пропитано время на сивой реке,
Резкий воздух насыщен горчинкой шальных изотопов.
Потому-то страну невозможно постичь вдалеке,
Попивая шартрез в ресторанчиках старой Европы.
А прикрою глаза, и взволнует: из центра земли
С диким храпом и гиканьем где-то на киевском склоне
Мне навстречу летят, подминая собой ковыли,
Под чубатыми хлопцами серые в яблоках кони.
И сжимается в точку планеты воинственный шар,
Постигается Русью свободы великая школа:
Печенегов набеги, разгульные пляски хазар,
И пропахшие лошадью дикие души монголов.
Приоткрою глаза – двадцать первый стремительный век.
Снова кровь и усобицы рвут эту землю на части.
Изменилась эпоха, но не изменён человек,
И затравленно мечется в поисках денег и власти.

А Европа торёный торопится путь указать.
Но напрасны надежды, что Русь можно взять на поруки.
Видно, каменным бабам вовек на курганах стоять
И в молитвах за землю по-скифски заламывать руки.