Любовь Левитина

Любовь Левитина

Четвёртое измерение № 28 (448) от 1 октября 2018 г.

Подборка: Израильские этюды

Счастливчики

 

Есть у Рони квартира и обеспеченная сестра,

Рони душ принимает и громко поёт с утра,

вкусно завтракает и обедает за столом,

а на улице  всем подряд говорит «шалом!»

Никого не пропустит (любой человек хорош)

и сияет, как начищенный медный грош.

Всем желает здоровья и счастья тепло и искренно,

смотрит в лица с любовью, и смеяться над ним бессмысленно,

потому что он светится, словно солнце из моря выловил на крючок.

Городской дурачок.

 

А Дорит ночует в подъездах, но в том не видит беды,

если там не холодно. На помойках полно еды.

Вот вчера нашла почти что целую запечённую курочку.

Городская дурочка.

Просыпается утром рано, идёт во двор,

если кто-то встретится, заводит с ним разговор.

И её не гонят – ну в чём же она виновата?

Иногда кому-то звонит со сломанного автомата.

 

А недавно я видела Рони с Дорит вдвоём,

говорили взахлёб, и каждый, вроде бы, о своём.

улыбались, вовсю размахивали руками,

но совсем не выглядели дураками.

Он смотрел ей в лицо с любовью, держал за талию,

и они, довольные, хохотали.

Рон одет был дорого, впрочем, просто:

джинсы от «Levi Strauss» и рубашка новая от «Lacoste».

А Дорит в заношенной рваной кофте,

из которой бесстыдно торчали грязные

бретельки от лифчика.

 

Такие похожие, такие разные –

два счастливчика.

 

Магазин Якова

 

В южной части Тель-Авива,

не особенно престижной,

Яков держит бакалею –

магазинчик небольшой.

Всё расставлено красиво,

протирает полки трижды

в день его супруга Лея, 

аккуратно и с душой.

 

От семьи Багратишвили

он из «Грузии печальной»,

отчей Грузии чудесной,

по рождению еврей.

 

Вы к нему не заходили?

Яков – сам себе начальник.

Сам придумывает песни,

напевая у дверей.

 

У него детишек двое,

их автобус возит в школу,

сын Давид и дочка Сандра.

Яков хочет четверых.

 

И плывут в потоке зноя

звуки песенки весёлой

юрким стилем саламандры

вдоль кирпичных мостовых.

 

Магазин открыт до ночи.

Покупателей немало.

В сотне метров синагога,

рядом сквер хранит уют.

Забегает люд рабочий,

забредают нелегалы.

Собираясь у порога,

под беседу пиво пьют.

 

Никого не обижая,

он со всеми одинаков.

Хорошо идёт торговля,

для страны и для семьи.

А страна-то не чужая,

был бы мир, и будет Яков,

сберегая дом и кровлю,

песни складывать свои.

 

Почти банальная история

 

Славянка – русокосая, румяная, она бы за границу ни ногой,

но муж увёз в края обетованные, с ребёнком. А потом ушёл к другой.

Растила, как могла, с лихвой намаялась, трудилась: помогала старикам.

Они ведь тоже, словно дети малые, доверчивы к заботливым рукам.

Сменялись дни – корявые и плавные. Зарплата – только выжить.

Ничего,

сыночка подняла, а это главное. На свадьбу накопила для него.

 

Жаль, корни у невестки не в Европе и не в серых почвах русского села.

Коричневая роза Эфиопии коричневый бутончик родила.

Недолго миловалась эта парочка, экзотика и страсть сошли на нет.

Характер у обоих – не подарочек, и жёстко не совпал менталитет.

Разъехались искать себе любовь ещё, исчезли, как в тумане корабли,

забыли про кудрявое сокровище, что походя на свет произвели.

 

Уж пять годков внучонку будет в мае-то.

Наверное, удел её таков:

одной в чужой стране с кровинкой маяться и слушаться капризных стариков.

А на ночь смыть с лица печаль недавнюю, легко присесть на детскую кровать,

баюкая, глядеть в глаза миндальные, колечки на макушке целовать.

 

И всё не так уж плохо, всё и ладно, ей

негоже быть в тревоге и тоске,

покуда мамой счастье шоколадное

её зовёт на русском языке.

 

Белла

 

В огненно-рыжий покрасила Белла

седенький нимбик из трёх волосков,

так как не хочет пушистой и белой

быть для знакомых своих стариков.

 

Мощным напором добившись успеха

в жизни, которую помнит пока,

раньше трудилась начальником цеха,

сроду не ведала слова "тоска".

 

Думать о старости глупо и рано.

 

Больше начальства и Бабы Яги

Беллу боятся совет ветеранов,

слесарь-сантехник, друзья и враги.

Белла бывает не очень учтива,

в лица бросает плохие слова,

вспомнив неслабый запас инвектива.

И по любому вопросу права.

 

Лишь одеяло из тонкого драпа

ночью не верит её правоте.

Белла, разбужена собственным храпом,

дышит надсадно. И мысли не те.

Вредные мысли восьмого десятка

шепчут злорадно: «Пока что дыши...»,

медленно копят слои беспорядка

в недрах её командирской души.

 

Свои чужие

 

Соломка найдётся, да где упасть?

Покуда меняли и сласть, и власть,

людей и монеты,

списали страну, где я родилась,

я здесь пообвыкла и прижилась,

ах, Родина, где ты?

 

Я снова при деле, шаги легки,

и время не верит словам тоски,

пусть плачут другие.

По-русски приветствую интернет,

но если и Родины больше нет,

к чему ностальгия?

 

А время не хочет играть на бис,

уже перестало, спускаясь вниз,

считать этажи.

Шалом, разноцветное царство, и

на этой земле мы давно свои

и всё же чужие.

 

Столетний дом

 

На краю времён, где земля пуста,

этот старый дом – лет не меньше ста,

износился, выцвел и жить устал.

 

У него для этого сто причин,

и от каждой – трещина в сто морщин,

он сменил сто ликов и сто личин.

 

У него разбито в глазах стекло,

всё, что в них болело, давно прошло,

в стенах время плесенью проросло.

 

Сбился молча годы считать до ста.

А вокруг ни дерева, ни куста –

съела память – крепкая кислота.

 

Дом наполнен памятью, как сосуд,

но о нём забыли и люд, и суд,

и надежды нет, что придут, спасут.

 

Одинокий дом на краю земли

просто тихо ждёт, чтоб его снесли.

 

Октябрь в Израиле

 

Бледнее краски, тоньше воздух,

слабей кровавится заря.

Совсем чуть-чуть, и тучи-гнёзда

рассыплет небо октября.

 

Сонливый, медленный, ленивый,

не молодой, не старичок,

он дарит изредка – на диво

приятный, свежий сквознячок.

 

Сегодня солнечная кара

на градус ниже, чем вчера,

лоскут волнистого муара

с утра накинула жара.

 

Ещё не время лихорадок,

дождливой зябкой темноты.

А долгожданная прохлада

меня ласкает, словно ты.

 

Хельмонит – солнечный цветок

 

Если мысли уже не подвластны словам,

поезжай побродить в Маале-Рехавам,*

прикоснуться душой покаянной

к серым скалам, где воздух дождями звенит,

посмотри, как повсюду цветёт хельмонит** –

россыпь солнц золотисто-шафранных.

 

Возле древнего города древней земли

это яркое чудо вблизи и вдали,

согревает  и присно, и ныне.

Первозданным творениям краски даря,

улыбается небо в конце ноября

волшебству Иудейской пустыни.

 

Кружит ангел-хранитель над каждым ростком,

повторяя: «Расти!» неземным шепотком,

«Помоги до сердец достучаться,

и пока этот мир навсегда не исчез,

донеси до высоких священных небес

вековую надежду на счастье».           

 

* Маале- Рехавам – поселение в 15 минутах езды от Иерусалима.

**Хельмонит агдола – название на иврите больших шафранно-жёлтых цветов штернбергии, которая зацветает в начале израильской зимы (конец ноября), растёт и на скалах, и в пустыне.

 

Декабрь в Израиле

 

Небо целится в землю, грозное,

гром стреляет очередями.

Взводы туч, в декабре нервозные,

отбивают  дождём: «Куда мы?»

 

В грозовом переменном свете я

не найду ни щита, ни каски.

На деревьях дрожат соцветия,

потерявшие где-то краски.

Эта химия или физика

растворяет наряд природы.

 

Год закончится, год приблизится,

что там дальше за поворотом?

Над вскипевшей волной – отчаянно

чайка, чудится, прокричала:

«Мир не ведает окончания,

начиная себя с начала».

 

Январь в Израиле

 

Уже январь спускается по сходням,

он полон сил в зачине новогоднем,

в затеях и делах неутомим.

Народ накрыл столы и строит планы,

а снег лежит, не тая, на Голанах

и белит золотой Иерусалим.

 

У нас на Юге снега не бывает,

который день погода штормовая:

и холодно, и ливень сплошняком.

Колотит ветер мокрые дома и

ревёт, и ветки толстые ломает,

но может и деревья целиком.

 

Сбивает человека, убегая,

и зонтик от дождя не помогает,

лишь гнётся,

но, теряя свой престиж,

решает сняться в роли парашюта.

И ты летишь, не ведая маршрута,

не тонешь, как машины, а летишь.

 

Календарь

 

Опадают листья  календаря,

ветер их по улицам не разносит.

Длинным строем дат за окном пестря,

за листком листок убывают в осень.

 

Снова день упал на ладонь ко мне,

выпускать на волю невыносимо.

Календарь листву разбросал к весне,

что оставил – осенью вложит в зиму.

 

Похудеет, слипнется к январю,

бесполезным станет и обнажённым.

Ночь уйдёт к другому календарю –

до поры облиственному пижону.

 

Сколько мне осталось календарей?

Дни листками падают всё быстрей.