Каролина Павлова

Каролина Павлова

Все стихи Каролины Павловой

  • 10-го ноября 1840
  • Impromptu
  • Laterna Magica
  • А. Д. Б[аратынск]ой (Писали под мою диктовку...)
  • В наш век томительного знанья
  • Везде и всегда
  • Воет ветр в степи огромной
  • Вчера листы изорванного тома...
  • Графине Ростопчиной (Как сердцу вашему...)
  • Грустно ветер веет...
  • Да иль нет
  • Да, возвратись в приют свой скудный...
  • Да, много было нас, младенческих подруг
  • Две кометы
  • Дорога
  • Дума (Когда в раздор...)
  • Дума (Не раз себя я...)
  • Дума (Сходилась я и расходилась...)
  • Думы (Я снова здесь...)
  • Е. А. Баратынскому (Случилося, что в край...)
  • Есть любимцы вдохновений...
  • За тяжкий час, когда я дорогою
  • Зачем судьбы причуда
  • Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы
  • И. С. Ак[сако]ву (В часы раздумья и сомненья...)
  • К *** (В толпе взыскательно холодной...)
  • К могиле той заветной
  • К тебе теперь я думу обращаю
  • К. С. Ак[сако]ву (Себя как ни прославили...)
  • Кадриль
  • Когда встречаюсь я случайно...
  • Когда карателем великим...
  • Когда один, среди степи Сирийской
  • Когда шучу я наудачу...
  • Лампада из Помпеи
  • Люблю я вас, младые девы...
  • Меняясь долгими речами
  • Младых надежд и убеждений
  • Молчала дума роковая
  • Москва
  • Мотылек
  • Мы современницы, графиня
  • Мы странно сошлись. Средь салонного круга
  • Н. М. Я[зыко]ву (Средь праздного людского шума...)
  • Н. М. Я[зыков]у (Нет! не могла я...)
  • Н. М. Языкову (Невероятный и нежданный...)
  • Н. М. Языкову (Приветствована вновь поэтом...)
  • На освобождение крестьян
  • Не пора
  • Не раз в душе познавши смело
  • Небо блещет бирюзою
  • Нет, не им твой дар священный!
  • О былом, о погибшем, о старом
  • Огонь
  • Опять отзыв печальной сказки
  • Памяти Е. М. [Илькеева]
  • Портрет
  • Поэт
  • Преподаватель христианский
  • Прочтя стихотворения молодой женщины
  • Разговор в Кремле
  • Разговор в Трианоне
  • Серенада
  • Среди событий ежечасных...
  • Странник
  • Сфинкс
  • Три души
  • Ты все, что сердцу мило
  • Ты, уцелевший в сердце нищем
  • Умолк шум улиц – поздно
  • Шепот грустный, говор тайный...
  • Я не из тех, которых слово
  • Я помню, сердца глас был звонок...

10-го ноября 1840

 

Среди забот и в людной той пустыне,

Свои мечты покинув и меня,

Успел ли ты былое вспомнить ныне?

Заветного ты не забыл ли дня?

Подумал ли, скажи, ты ныне снова,

Что с верою я детской, в оный час,

Из рук твоих свой жребий взять готова,

Тебе навек без страха обреклась?

Что свят тот миг пред божьим провиденьем,

Когда душа, глубоко полюбя,

С невольным скажет убежденьем

Душе чужой: я верую в тебя!

Что этот луч, ниспосланный из рая, –

Какой судьба дорогой ни веди, –

Как в камне искра спит живая,

В остылой будет спать груди;

Что не погубит горя бремя

В ней этой тайны неземной;

Что не истлеет это семя

И расцветет в стране другой.

Ты вспомнил ли, как я, при шуме бала,

Безмолвно назвалась твоей?

Как больно сердце задрожало,

Как гордо вспыхнул огнь очей?

Взносясь над всей тревогой света,

В тебе хоть жизнь свое взяла,

Осталась ли минута эта

Средь измененного цела?

 

1840

 

Impromptu

 

Каких–нибудь стихов вы требуете, Ольга!

Увы! стихи теперь на всех наводят сон...

Ведь рифма, знаете, блестящая лишь фольга,

Куплет частехонько однообразный звон!

 

Но если в грязь лицом моя ударит слава

И стих не сладится сегодня, и в альбом

Не плавно к Вам войдет строфа моя как пава,

То буду, признаюсь, виновна я кругом!

 

22 января 1851

 

 

Laterna Magica

 

Вступление

 

Марая лист, об осужденьи колком

Моих стихов порою мыслю я;

Чернь светская, с своим холодным толком,

Опасный нам и строгий судия.

Как римлянин, нельзя петь встречи с волком

Уж в наши дни, иль смерти воробья.

 

Прошли века, и поумнели все мы,

Серьезнее глядим на бытие;

Про грусть души, про светлые эдемы

Твердят тайком лишь дети да бабье.

Всё ведомо, все опошлели темы,

Что ни пиши – всё снимок и старье.

 

Вот и теперь сомнение одно мне

Пришло на ум: боюсь, в строфе моей

Найдут как раз вкус «Домика в Коломне»

Читатели, иль «Сказки для детей";

Но в глубь души виденье залегло мне,

И много вдруг проснулося затей.

 

И помыслы, как резвый хор русалок,

То вновь мелькнут, то вновь уйдут на дно;

Несутся сны, их говор глух и жалок;

Мне докучать привык их рой давно.

Вот кровель ряд, ночлег грачей и галок,

Вот серый дом, – и я гляжу в окно.

 

И женщина видна там молодая

Сквозь сумерки ненастливого дня;

Бедняжечка сидит за чашкой чая,

Задумчиво головку наклоня,

И шепотом, и горестно вздыхая,

Мне говорит: «Пойми хоть ты меня!»

 

Изволь; вступлю я в новое знакомство,

Вступлю с тобой в душевное родство;

Любви ли жертва ты, иль вероломства,

Иль просто лишь мечтанья своего, –

Всё объясню: пишу не для потомства,

Не для толпы, а так, для никого.

 

Знать, суждено иным уж свыше это,

И писано им, видно, на роду,

Предать свои бесценнейшие лета

Ненужному и глупому труду;

Носить в душе безумный жар поэта

Себе самим и прочим на беду.

 

Сентябрь 1850

 

А. Д. Б[аратынск]ой (Писали под мою диктовку...)

 

Писали под мою диктовку

Вы, на столе облокотись,

Склонив чудесную головку,

Потупив луч блестящих глаз.

 

Бросала на ваш профиль южный

Свой отблеск тихая мечта,

И песнь души моей недужной

Шептали милые уста.

 

И данную мне небесами

Я гордо сознавала власть,

И поняла, любуясь вами,

Что я не вправе духом пасть,

 

Что не жалка судьба поэта,

Чье вдохновение могло

Так дивно тронуть сердце это

И это озарить чело!..

 

Сентябрь 1858, Петербург

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Но грустно думать, что напрасно

      Была нам молодость дана.

 

В наш век томительного знанья,

     Корыстных дел

Шли три души на испытанья

     В земной предел.

И им рекла господня воля:

     «В чужбине той

Иная каждой будет доля

     И суд иной.

Огнь вдохновения святого

     Даю я вам;

Восторгам вашим будет слово

     И власть мечтам.

Младую грудь наполню каждой,

     В краю земном

Понятьем правды, чистой жаждой,

     Живым лучом.

И если дух падет ленивый

     В мирском бою,—

Да не винит ваш ропот лживый

     Любовь мою».

И на заветное призванье

     Тогда сошли

Три женские души в изгнанье

     На путь земли.

 

Одной из них судило провиденье

Впервые там увидеть дольный мир,

Где, воцарясь, земное просвещенье

Устроило свой Валфазарский пир2.

Ей пал удел познать неволи светской

Всю лютую и пагубную власть,

Ей с первых лет велели стих свой детской

К ногам толпы смиренной данью класть;

Свои нести моления и пени

В житейский гул, на площадь людных зал,

Потехою служить холодной лени,

Быть жертвою бессмысленных похвал.

И с пошлостью привычной, безотлучной

Сроднилася и ужилась она,

Заветный дар ей стал гремушкой звучной,

Заглохли в ней святые семена.

О днях благих, о прежней ясной думе

Она теперь не помнит и во сне;

И тратит жизнь в безумном светском шуме,

Своей судьбой довольная вполне.

 

   Другую бросил бог далеко

   В американские леса;

   Велел ей слушать одиноко

   Пустынь святые голоса;

   Велел бороться ей с нуждою,

   Противодействовать судьбе,

   Всё отгадать самой собою,

   Всё заключить в самой себе.

   В груди, испытанной страданьем,

   Хранить восторга фимиам;

   Быть верной тщетным упованьям

   И неисполненным мечтам.

   И с данным ей тяжелым благом

   Она пошла, как бог судил,

   Бесстрашной волью, твердым шагом,

   До истощенья юных сил.

   И с высоты, как ангел веры,

   Сияет в сумраке ночном

   Звезда не нашей полусферы

   Над гробовым ее крестом.

 

   Третья — благостию бога

   Ей указан мирный путь,

   Светлых дум ей было много

   Вложено в младую грудь.

   Сны в ней гордые яснели,

   Пелись песни без числа,

   И любовь ей с колыбели

   Стражей верною была.

   Все даны ей упоенья,

   Блага все даны сполна,

   Жизни внутренней движенья,

   Жизни внешней тишина.

   И в душе, созрелой ныне,

   Грустный слышится вопрос:

   В лучшей века половине

   Что ей в мире удалось?

   Что смогла восторга сила?

   Что сказал души язык?

   Что любовь ее свершила,

   И порыв чего достиг?—

   С прошлостью, погибшей даром,

   С грозной тайной впереди,

   С бесполезным сердца жаром,

   С волей праздною в груди,

   С грезой тщетной и упорной,

   Может, лучше было ей

   Обезуметь в жизни вздорной

   Иль угаснуть средь степей...

 

Февраль 1854, Дерпт

 

Везде и всегда

 

Где ни бродил с душой унылой,

   Как ни текли года,—

Всё думу слал к подруге милой

   Везде я и всегда.

 

Везде влачил я, чужд забавам,

   Как цепь, свою мечту:

И в Альбионе1 величавом,

   И в диком Тимбукту2,

 

В Москве, при колокольном звоне

   Отчизну вновь узрев,

В иноплеменном Лиссабоне,

   Средь португальских дев,

 

И там, где снится о гяуре3

   Разбойнику в чалме,

И там, где пляшет в Сингапуре

   Индейская альмэ4,

 

И там, где города под лавой

   Безмолвствуют дома5,

И там, где царствует со славой

   Тамеа–меа–ма6,

 

Когда я в вальсе мчался с дамой,

   Одетою в атлас,

Когда пред грозным далай–ламой7

   Стоял я, преклонясь,

 

Когда летел я в авангарде

   На рукопашный бой,

Когда на мрачном Сен–Готарде8

   Я слушал ветра вой,

 

Когда я в ложе горе Теклы9

   Делил, как весь Берлин,

Когда глядел на пламень Геклы10,

   Задумчив и один,

 

В странах далеких или близких,

   В тревоге тяжких дней,

На берегах миссисипийских,

   На высях Пиреней,

 

На бурном море, без компаса,

   В лесу, в ночной поре,

В глухих степях на Чимборасо11,

   В столице Помаре12,—

 

Где ни бродил с душой унылой,

   Как ни текли года,—

Всё думу слал к подруге милой

   Везде я и всегда.

 

1846

 

* * *

 

Воет ветр в степи огромной,

   И валится снег.

Там идет дорогой темной

   Бедный человек.

 

В сердце радостная вера

   Средь кручины злой,

И нависли тяжко, серо

   Тучи над землей.

 

1850

 

Вчера листы изорванного тома...

 

Вчера листы изорванного тома

Попались мне, - на них взглянула я;

Забытое шепнуло вдруг знакомо,

И вспомнилась мне вся весна моя.

 

То были вы, родные небылицы,

Моим мечтам ласкающий ответ;

То были те заветные страницы,

Где детских слез я помню давний след.

 

И мне блеснул сквозь лет прожитых тени

Ребяческий, великолепный мир;

Блеснули дни высоких убеждений

И первый мой, нездешний мой кумир.

 

Так, стало быть, и в жизни бестревожной

Должны пройти мы тот же грустный путь,

Бросаем все, увы, как дар ничтожный,

Что мы как клад в свою вложили грудь!

 

И я свои покинула химеры,

Иду вперед, гляжу в немую даль;

Но жаль мне той неистощимой веры,

Но мне порой младых восторгов жаль!

 

Кто оживит в душе былые грезы?

Кто снам моим отдаст их прелесть вновь?

Кто воскресит в них лик маркиза Позы?

Кто к призраку мне возвратит любовь?..

 

Июнь 1843

 

Графине Ростопчиной

(Как сердцу вашему...)

 

Как сердцу вашему внушили

К родной Москве такую спесь?

Ее ж любимицей не вы ли

Так мирно расцветали здесь?

Не вас должна б сует гордыня

Вести к хуле своей страны:

Хоть петербургская графиня,—

Вы москвитянкой рождены.

 

Когда б не в старом граде этом

Впервой на свет взглянули вы,

Быть может, не были б поэтом

Теперь на берегах Невы.

Москвы была то благостыня,

В ней разыгрались ваши сны;

Хоть петербургская графиня,—

Вы москвитянкой рождены.

 

Ужель Москвы первопрестольной

Вам мертв и скучен дивный вид!

Пред ней, хоть памятью невольной,

Ужель ваш взор не заблестит?

Ужель для сердца там пустыня,

Где мчались дни его весны?

Хоть петербургская графиня,—

Вы москвитянкой рождены.

 

Иль ваших дум не зажигая,

Любви вам в душу не вселя,

Вас прикрывала сень родная

Семисотлетнего Кремля?

Здесь духа русского святыня,

Живая вера старины;

Здесь, петербургская графиня,

Вы москвитянкой рождены.

 

Июль 1841, Гиреево

 

 

Грустно ветер веет...

 

Грустно ветер веет.

Небосклон чернеет,

И луна не смеет

Выглянуть из туч;

И сижу одна я,

Мгла кругом густая,

И не утихая

Дождь шумит, как ключ.

 

И в душе уныло

Онемела сила,

Грудь тоска стеснила,

И сдается мне,

Будто все напрасно,

Что мы просим страстно,

Что, мелькая ясно,

Манит нас во сне.

 

Будто средь волнений

Буйных поколений

Чистых побуждений

Не созреет плод;

Будто все святое

В сердце молодое,

Как на дно морское,

Даром упадет!

 

Август 1840

 

Да иль нет

 

За листком листок срывая

С белой звездочки полей1,

Ей шепчу, цветку вверяя,

Что скрываю от людей.

Суеверное мечтанье

Видит в нем себе ответ

На сердечное гаданье –

Будет да мне или нет?

 

Много в сердце вдруг проснется

Незабвенно–давних грез,

Много из груди польется

Страстных просьб и горьких слез.

Но на детское моленье,

На порывы бурных лет

Сердцу часто провиденье

Молвит милостиво: нет!

 

Стихнут жажды молодые;

Может быть, зашепчут вновь

И мечтанья неземные,

И надежда, и любовь.

Но на зов видений рая,

Но на сладкий их привет

Сердце, жизнь воспоминая,

Содрогнувшись, молвит: нет!

 

1839

 

Да, возвратись в приют свой скудный...

 

Да, возвратись в приют свой скудный:

Ответ там даст на глас певца

Гранит скалы и дол безлюдный, -

Здесь не откликнутся сердца.

 

Забудь, что мы тебе сказали,

Покинь, что встретил в первый раз;

Тебя и мы не разгадали,

И ты, пришлец, не понял нас.

 

В глухую степь, у края света,

Далеко от людских бесед,

Туда забросил бог поэта;

Ему меж нами места нет.

 

Не гул там разговоров скучных,

Там бури бешеный набег,

И глас лесов седых и звучных,

И шум твоих сибирских рек.

 

Там под родными небесами,

Не зная нашей суеты,

Забывши нас, забытый нами,

Поэтом сохранишься ты!

 

Ноябрь 1838

 

* * *

 

Да, много было нас, младенческих подруг;

На детском празднике сойдемся мы, бывало,

И нашей радостью гремела долго зала,

И с звонким хохотом наш расставался круг.

 

И мы не верили ни грусти, ни бедам,

Навстречу жизни шли толпою светлоокой;

Блистал пред нами мир роскошный и широкой,

И все, что было в нем, принадлежало нам.

 

Да, много было нас,— и где тот светлый рой?..

О, каждая из нас узнала жизни бремя,

И небылицею то называет время,

И помнит о себе, как будто о чужой.

 

Декабрь 1839

 

Две кометы

 

Текут в согласии и мире,

Сияя радостным лучом,

Семейства звездные в эфире

Своим указанным путем.

 

Но две проносятся кометы

Тем стройным хорам не в пример;

Они их солнцем не согреты, –

Не сестры безмятежных сфер.

 

И в небе встретились уныло,

Среди скитанья своего,

Две безотрадные светила

И поняли свое родство.

 

И, может, с севера и с юга

Ведет их тайная любовь

В пространстве вновь искать друг друга,

Приветствовать друг друга вновь.

 

И, в розное они теченье

Опять влекомые судьбой,

Сойдутся ближе на мгновенье,

Чем все миры между собой.

 

Апрель 1855

 

Дорога

 

Тускнеет в карете, бессильно мерцая,

И гаснет ночник;

Все пасмурней тянется чаща глухая.

Путь темен и дик.

 

Карета несется, как будто б спешила

В приют я родной;

Полуночный ветр запевает уныло

В пустыне лесной.

 

Бегут вдоль дороги все ели густые

Туда, к рубежу,

Откуда я еду, туда, где Россия;

Я вслед им гляжу.

 

Бегут и, качая вершиною темной,

Бормочут оне

О тяжкой разлуке, о жизни бездомной

В чужой стороне.

 

К чему же мне слушать, как шепчутся ели,

Все мимо скользя?

О чем мне напомнить они б ни сумели -

Вернуться нельзя!

 

Сентябрь 1861

Пильниц

 

Дума (Когда в раздор...)

 

Когда в раздор с самим собою

Мой ум бессильно погружен,

Когда лежит на нем порою

Уныло–праздный полусон, –

 

Тогда зашепчет вдруг украдкой,

Тогда звучит в груди моей

Какой–то отзыв грустно–сладкой

Далеких чувств, далеких дней.

 

Жаль небывалого мне снова,

Простор грядущего мне пуст:

Мелькнет призрак, уронит слово,

И тщетный вздох сорвется с уст.

 

Но вдруг в час дум, в час грусти лживой,

Взяв право грозное свое,

Души усталой и ленивой

Перстом коснется бытие.

 

И в тайной силе, вечно юный,

Ответит дух мой на призыв;

Другие в нем проснутся струны,

Другой воскреснет в нем порыв.

 

Гляжу в лицо я жизни строгой

И познаю, что нас она

Недаром вечною тревогой

На бой тяжелый звать вольна;

 

И что не тщетно сердце любит

Средь горестных ее забот,

И что не все она погубит,

И что не все она возьмет.

 

Ноябрь 1843

 

 

Дума (Не раз себя я...)

 

Не раз себя я вопрошаю строго,

И в душу я гляжу самой себе;

Желаний в ней уже завяло много,

И многое уступлено судьбе.

 

И помню я, дивясь, как в жизни все мы,

Про раннюю, обильную весну,

И день за днем на детские эдемы

Туманную спускает пелену.

 

Но с каждой мглой неведомая сила

Таинственно встает в груди моей,

Как там блестят небесные светила

Яснее всё, чем ночь кругом темней.

 

Я верую, что юные надежды

Исполнятся, хоть в образце другом,

Что час придет, где мы откроем вежды,

Что все к мете нежданно мы дойдем;

 

Что ложны в нас бессилье и смущенье,

Что даст свой плод нам каждый падший цвет,

Что всем борьбам в душе есть примиренье,

Что каждому вопросу есть ответ.

 

Май 1844

 

Дума (Сходилась я и расходилась...)

 

Сходилась я и расходилась

Со многими в земном пути;

Не раз мечтами поделилась,

Не раз я молвила: «Прости!»

 

Но до прощанья рокового

Уже стояла я одна;

И хладное то было слово,

Пустой отзыв пустого сна.

 

И каждая лишала встреча

Меня призрака моего,

И не звала я издалеча

Назад душою никого.

 

И не по них мне грустно было,

Мне грустно было по себе,

Что сердца радостная сила

Уступит жизненной судьбе;

 

Что не нисходит с небосклона

Богиня к жителям земным;

Что все мы, с жаром Иксиона1,

Обнимем облако и дым.

 

Мне было тягостно и грустно,

Что лжет улыбка и слеза,

И то, что слышим мы изустно,

И то, чему глядим в глаза.

 

И я встречаю, с ним не споря,

Спокойно ныне бытие;

И горестней младого горя

Мне равнодушие мое.

 

Июнь 1844

 

Думы (Я снова здесь...)

 

Я снова здесь, под сенью крова,

Где знала столько тихих грез:

И шепот слушаю я снова

Знакомых кедров и берез;

И, как прошедшею весною,

Несутся вновь издалека

Над их зыбучей головою

За облаками облака.

 

И вы опять несетесь мимо,

О тени лучших снов моих!

Опять в уста неотразимо

Играющий ложится стих;

Опять утихнувших волнений

Струя живая бьет в груди,

И много дум и вдохновений,

И много песен впереди!

 

Свершу ли их? Пойду ли смело,

Куда мне бог судил идти?

Увы! окрестность опустела,

Отзывы смолкли на пути.

Не вовремя стихов причуда,

Исчез поэтов хоровод,

И ветер русский ниоткуда

Волшебных звуков не несет.

 

Пришлось молчать мечтам заветным;

Зачем тому, кто духом нищ,

Тревожить ныне словом тщетным

Безмолвный мир святых кладбищ!..

 

Июнь 1847, Гиреево

 

Е. А. Баратынскому (Случилося, что в край...)

 

Случилося, что в край далекий

Перенесенный юга сын

Цветок увидел одинокий,

Цветок отеческих долин.

 

И странник вдруг припомнил снова,

Забыв холодную страну,

Предела дальнего, родного

Благоуханную весну.

 

Припомнил, может, миг летучий,

Миг благодетельных отрад,

Когда впивал он тот могучий,

Тот животворный аромат.

 

Так эти, посланные вами,

Сладкоречивые листы

Живили, будто бы вы сами,

Мои заснувшие мечты.

 

Последней, мимоходной встречи

Припомнила беседу я:

Все вдохновительные речи

Минут тех, полных бытия!

 

За мыслей мысль неслась, играя,

Слова, катясь, звучали в лад:

Как лед с реки от солнца мая,

Стекал с души весь светский хлад.

 

Меня вы назвали поэтом,

Мой стих небрежный полюбя,

И я, согрета вашим светом,

Тогда поверила в себя.

 

Но тяжела святая лира!

Бессмертным пламенем спален,

Надменный дух с высот эфира

Падет, безумный Фаэтон1!

 

Но вы, кому не изменила

Ни прелесть благодатных снов,

Ни поэтическая сила,

Ни ясность дум, ни стройность слов,—

 

Храните жар богоугодный!

Да цепь всех жизненных забот

Мечты счастливой и свободной,

Мечты поэта не скует!

 

В музыке звучного размера

Избыток чувств излейте вновь;

То дар, живительный, как вера,

Неизъяснимый, как любовь.

 

Июль 1842, Гиреево

 

Есть любимцы вдохновений...

 

Есть любимцы вдохновений,

Есть могучие певцы;

Их победоносен гений,

Им восторги поколений,

Им награды, им венцы.

 

Но проходит между нами

Не один поэт немой,

С бесполезными мечтами,

С молчаливыми очами,

С сокровенною душой.

 

Этих манит свет напрасно,

Мысль их девственно дика;

Лишь порой, им неподвластна,

Их слеза заблещет ясно,

Вспыхнет жарко их щека.

 

Им внушают вдохновенье

Не высокие труды,

Их призванье, их уменье -

Слушать ночью ветра пенье

И влюбляться в луч звезды.

 

Пусть не их толпа лелеет;

Пусть им только даст она

Уголок, где шум немеет,

Где полудня солнце греет,

Где с небес глядит луна.

 

Не для пользы же народов

Вся природа расцвела:

Есть алмаз подземных сводов,

Реки есть без пароходов,

Люди есть без ремесла.

 

Сентябрь 1839

 

* * *

 

За тяжкий час, когда я дорогою

     Плачусь ценой,

И, пользуясь минутною виною,

Когда стоишь холодным судиею

     Ты предо мной, –

 

Нельзя забыть, как много в нас родного

     Сошлось сперва;

Радушного нельзя не помнить слова

Мне твоего, когда звучат сурово

     Твои слова.

 

Пускай ты прав, пускай я виновата,

     Но ты поймешь,

Что в нас все то, что истинно и свято,

Не может вдруг исчезнуть без возврата,

     Как бред и ложь.

 

Я в силах ждать, хотя бы дней и много

     Мне ждать пришлось,

Хотя б была наказана и строго

Невольная, безумная тревога

     Сердечных гроз.

 

Я в силах ждать, хоть грудь полна недуга

     И злой мечты;

В душе моей есть боль, но нет испуга:

Когда–нибудь мне снова руку друга

     Протянешь ты!

 

1855 или 1856

 

* * *

 

Зачем судьбы причуда

Нас двух вела сюда,

И врозь ведет отсюда

Нас вновь бог весть куда?

 

Зачем, скажи, ужели

Затем лишь, чтоб могло

Земных скорбей без цели

Умножиться число?

 

Чтобы солгал, сияя,

Маяк и этот мне?

Чтоб жизни шутка злая

Свершилася вполне?

 

Чтоб всё, что уцелело,

Что с горечью потерь

Еще боролось смело,

Разбилося теперь?

 

Иль чтоб свершилось чудо?

Иль чтоб взошла звезда?..

Зачем судьбы причуда

Нас двух вела сюда?!

 

Апрель 1854

 

 

* * *

 

Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы;

Но в краткий час, где стихнет гром невзгод,

И страсти спят, и споры сердца немы,—

Дохнет душа среди мирских забот,

И вдруг мелькнут далекие эдемы,

И думы власть опять свое берет.

          _________

 

Остановясь горы на половине,

Пришлец порой кругом бросает взгляд:

За ним цветы и майский день в долине,

А перед ним — гранит и зимний хлад.

Как он, вперед гляжу я реже ныне,

И более гляжу уже назад.

 

Там много есть, чего не встретить снова;

Прелестна там и радость и беда;

Там много есть любимого, святого,

Разбитого судьбою навсегда.

Ужели всё душа забыть готова?

Ужели всё проходит без следа?

 

Ужель вы мне — безжизненные тени,

Вы, взявшие с меня, в моей весне,

Дань жарких слез и горестных борений,

Погибшие! ужель вы чужды мне

И помнитесь, среди сердечной лени,

Лишь изредка и тёмно, как во сне?

 

Ты, с коей я простилася, рыдая,

Чей путь избрал безжалостно творец,

Святой любви поборница младая,—

Ты приняла терновый свой венец

И скрыла глушь убийственного края

И подвиг твой, и грустный твой конец.

 

И там, где ты несла свои страданья,

Где гасла ты в несказанной тоске,—

Уж, может, нет в сердцах воспоминанья,

Нет имени на гробовой доске;

Прошли года — и вижу без вниманья

Твое кольцо я на своей руке.

 

А как с тобой рассталася тогда я,

Сдавалось мне, что я других сильней,

Что я могу любить, не забывая,

И двадцать лет грустеть, как двадцать дней.

И тень встает передо мной другая

Печальнее, быть может, и твоей1!

 

Безвестная, далекая могила!

И над тобой промчалися лета!

А в снах моих та ж пагубная сила,

В моих борьбах та ж грустная тщета;

И как тебя, дитя, она убила,—

Убьет меня безумная мечта.

 

В ночной тиши ты кончил жизнь печали;

О смерти той не мне бы забывать!

В ту ночь два–три страдальца окружали

Отжившего изгнанника кровать;

Смолк вздох его, разгаданный едва ли;

А там ждала и родина, и мать.

 

Ты молод слег под тяжкой дланью рока!

Восторг святой еще в тебе кипел;

В грядущей мгле твой взор искал далеко

Благих путей и долговечных дел;

Созрелых лет жестокого урока

Ты не узнал,— блажен же твой удел!

 

Блажен!— хоть ты сомкнул в изгнанье вежды!

К мете одной ты шел неколебим;

Так, крест прияв на бранные одежды,

Шли рыцари в святой Ерусалим,

Ударил гром, в прах пала цель надежды,—

Но прежде пал дорогой пилигрим2.

 

Еще другой!— Сердечная тревога,

Как чутко спишь ты!— да, еще другой!—

Чайльд–Гарольд прав: увы! их слишком много,

Хоть их и всех так мало3!— но порой

Кто не подвел тяжелого итога

И не поник, бледнея, головой?

 

Не одного мы погребли поэта!

Судьба у нас их губит в цвете дней;

Он первый пал; — весть памятна мне эта!

И раздалась другая вслед за ней:

Удачен вновь был выстрел пистолета4.

Но смерть твоя мне в грудь легла больней.

 

И неужель, любимец вдохновений,

Исчезнувший, как легкий призрак сна,

Тебе, скорбя, своих поминовений

Не принесла родная сторона?

И мне пришлось тебя назвать, Евгений,

И дань стиха я дам тебе одна?

 

Возьми ж ее ты в этот час заветный,

Возьми ж ее, когда молчат они.

Увы! зачем блестят сквозь мрак бесцветный

Бывалых чувств блудящие огни?

Зачем порыв и немочный, и тщетный?

Кто вызвал вас, мои младые дни5?

 

Что, бледный лик, вперяешь издалёка

И ты в меня свой неподвижный взор?

Спокойна я; шли годы без намека;

К чему ты здесь, ушедший с давних пор?

Оставь меня!— белеет день с востока,

Пусть призраков исчезнет грустный хор6.

 

Белеет день, звезд гасит рой алмазный,

Зовет к труду и требует дела;

Пора свершать свой путь однообразный,

И всё забыть, что жизнь превозмогла,

И отрезветь от хмеля думы праздной,

И след мечты опять стряхнуть с чела.

 

Июль 1846, Гиреево

 

И. С. Ак[сако]ву (В часы раздумья и сомненья...)

 

Все начатое свершится,

        Многого след пропадет.

 

В часы раздумья и сомненья,

Когда с души своей порой

Стряхаю умственную лень я,—

На зреющие поколенья

Гляжу я с грустною мечтой.

 

И трепетно молю я бога

За этих пламенных невежд;

Их осуждение так строго,

В них убеждения так много,

Так много воли и надежд!

 

И, может, ляжет им на темя

Без пользы времени рука,

И пропадет и это племя,

Как богом брошенное семя

На почву камня и песка.

 

Есть много тяжких предвещаний,

Холодных много есть умов,

Которых мысль, в наш век сознаний,

Не признает святых алканий,

Упрямых вер и детских снов,

 

И, подавлен земной наукой,

В них дар божественный исчез;

И взор их, ныне близорукой,

Для них достаточной порукой,

Что гаснут звезды средь небес.

 

Но мы глядим на звезды неба,

На мира вечного объем,

Но в нас жива святая треба,

И не житейского лишь хлеба

Для жизни мы от бога ждем.

 

И хоть пора плода благого

Уже настанет не для нас,—

Другим он нужен будет снова,

И провиденье сдержит слово,

Когда б надежда ни сбылась.

 

И мы, чья нива не созрела,

Которым жатвы не сбирать,

И мы свой жребий встретим смело,

Да будет вера — наше дело,

Страданье — наша благодать.

 

Август 1846, Гиреево

 

К *** (В толпе взыскательно холодной...)

 

В толпе взыскательно холодной

Стоишь ты, как в чужом краю;

Гляжу на твой порыв бесплодный,

На праздную тоску твою.

 

Владела эта боль и мною

В мои тревожные года;

И ныне, может, я порою

Еще не вовсе ей чужда.

 

Зачем, среди душевной лени,

Опасной тешиться игрой?

К чему ребяческие пени,

Желанье участи другой?

 

Молчи, безумная! Напрасно

Не вызывай своей мечты!

Всё, что ты требуешь так страстно,

Со вздохом бросила бы ты.

 

Не верь сладкоречивой фее,

Чти непонятный произвол!

Кто тщетно ищет, не беднее

Того, быть может, кто нашел.

 

Октябрь 1845

 

* * *

 

К могиле той заветной

Не приходи уныло,

В которой смолкнет сила

Всей жизненной грозы.

 

Отвергну плач я тщетный,

Цветы твои и пени;

К чему бесплотной тени

Две розы, две слезы?..

 

Март 1851

 

* * *

 

К тебе теперь я думу обращаю,

Безгрешную, хоть грустную,— к тебе!

Несусь душой к далекому мне краю

И к отчужденной мне давно судьбе.

 

Так много лет прошло,— и дни невзгоды,

И радости встречались дни не раз;

Так много лет,— и более, чем годы,

События переменили нас.

 

Не таковы расстались мы с тобою!

Расстались мы,— ты помнишь ли, поэт?—

А счастья дар предложен был судьбою;

Да, может быть, а может быть — и нет!

 

Кто ж вас достиг, о светлые виденья!

О гордые, взыскательные сны?

Кто удержал минуту вдохновенья?

И луч зари, и ток морской волны?

 

Кто не стоял? испуганно и немо,

Пред идолом развенчанным своим?..

 

Июнь 1842, Гиреево

 

К. С. Ак[сако]ву (Себя как ни прославили...)

 

Себя как ни прославили

Олег и Святослав,

Потомкам не оставили

Своих державных прав.

И думаю, что им моя

Не надобна тетрадь.

Итак, варягам ныне я

Решаюсь отказать.

Скажу теперь по совести,

Что, пыл в себе смиря,

Пождать им можно повести

Моей до сентября.

 

1847

 

Кадриль

 

Ты мечты моей созданью

Ждал счастливого конца...

И, верна души призванью,

Этот труд печальной данью

Я кладу на гроб певца:

 

В память дум твоих, Евгений,

Полных чистого огня,

В память светлых вдохновений,

В память радостных мгновений,

В память горестного дня.

 

Для маскарада уж одета,

Замок алмазного браслета

Смыкая на руке, вошла

Графиня в двери кабинета;

И в этот вечер как была,

В наряде вишневого цвета,

Она прекрасна и бела!

Каким сияньем талисмана

В ее венце блестел опал!

Как пышно вкруг младого стана

Тяжелый бархат упадал!

 

Бьет девять. Взор склонивши томный,

Она сидит и ждет подруг;

Сложила на одежде темной

Блестящий мрамор дивных рук.

Как знать, что под густой ресницей

Высказывает яхонт глаз?

В какую даль младою птицей

Теперь мечта ее взвилась?

О чем задумалась так мило?

Каким забылась тайным сном?

Владеет ли ее умом

То, быть чему... иль то, что было?..

 

Но вот к хозяйке молодой

Три юные подруги, рядом,

Шелковым зашумев нарядом,

Вошли в затейливый покой.

Встает с богатого дивана

Графиня: «Как любезны вы,

Что съехались ко мне так рано!»

И быстро с ног до головы

Их осмотрела: «Как пристало

К Надине яркое жонкиль!

Как белый бархат рядит Олю!» -

И язычкам своим дал волю

Очаровательный кадриль.

 

А засыпал уж православный

Широкий город между тем;

В его средине Кремль державный

Светлел, как призрак, грозно-нем.

Ночь воцарилась.

Южной ночи

Не знаю я, России дочь;

Но как у нас, в морозной мочи,

Январская волшебна ночь!

Когда, молчанием объяты,

Бело стоят Москвы палаты;

Когда стозвездна синева,

И будто в ледяные латы

Одета дивная Москва!

На эти долгие морозы

Роптала я в моей весне;

Играли молодые грезы,

Просили многого оне...

Теперь с тобою было б больно

Расстаться мне, Москва моя!

Безвестной долей я довольна,

Страшусь иного бытия!

Прошли воображенья чары;

Давно не возмущают сна

Ни андалузские гитары,

Ни грохотанье Ниагары,

Ни глав Альпийских белизна.

Привыкла к скромной я картине,

К уединенному труду,

И взорам вид любимый ныне -

Дитя веселое в саду.

. . . . . . . . . . . . .

Зачем, качая головою,

Так строго на меня смотря,

Зачем стоишь передо мною,

Призрак Певца-богатыря?

Ужели дум моих обманы

Увлечь дерзнут мой детский стих

В заветный мир твоей Татьяны,

В мир светлых образов твоих,

Где облачал мечту-царицу

Ты в лучезарный дифирамб

И клал ей в гордую десницу,

Как звучный меч, свой мочный ямб?

Увы! где тот в отчизне целой,

Кто б мог, как ты непобедим,

Владеть теперь, в надежде смелой,

Твоим оружьем золотым?

Сраженный смертию нежданной,

Доспех ты чудный взял с собой,

Как в старину булат свой бранный

В свою гробницу брал герой.

И все робеют и поныне,

Поэта вспоминая вид:

Все страшен ты певцов дружине,

Как рати мавров мертвый Сид.

. . . . . . . . . . . . .

 

Ночь воцарилась. Уж мерцали

Средь мрака фонари бледней;

Кой-где, как бы по твердой стали,

Звучал летучий скрип саней.

На улицах Первопрестольной

Все было тихо, холодно;

Гулял по ним лишь ветер вольный,

Метель стучалася в окно.

 

Но, недоступны хладным вьюгам,

Зимы чудесные цветы,

Перед камином тесным кругом

Четыре сели красоты.

В непринужденном разговоре

Уже быстрее их слова

Сливаться стали. Речь сперва

Была о светском, пестром вздоре,

Которым тешится Москва;

Но женская беседа вскоре

Пошла привычной колеей;

И, тотчас вспыхнув, спор живой

Родное принял направленье:

Мужчин и женщин назначенье,

И сердца выбор роковой,

И тяжкое разуверенье. -

Всегда в беседе мы своей

Невольно в речь впадаем ту же:

Молчим почтительно о муже,

Но вообще браним мужей.

 

«Нет, я не соглашуся с вами;

Признаемся, почти всегда

Во всем мы виноваты сами».

- «Помилуйте, графиня!»

- «Да;

Тех бедствий женщина могла бы

Избегнуть, если бы она

Сама себе была верна;

Но все мы ветрены и слабы.

Глубоко в сердце вложено

Нам чувство счастия и блага;

Но от решительного шага

Когда удержит нас оно?

Нас самолюбье губит вечно:

Кто скажет нам, что, не греша,

Нельзя нас не любить сердечно, -

В том и высокая душа,

Тому вверяемся беспечно.

Притом пугает, с ранних пор,

Нас предрассудка приговор.

Не смеем ждать мы благородно

Того, чье сердце с нашим сходно,

С кем мы сойтись бы на пути

Могли; с кем и сошлись, но поздно,

Когда обоим уже розно

Навек назначено идти.

Не мы ль, скажите, виноваты?»...

 

1854

 

 

Когда встречаюсь я случайно...

 

Когда встречаюсь я случайно

С друзьями прошлых, лучших лет, -

Мне кажется, меж нами тайна

Все то, чего уж больше нет.

 

Как связывает преступленье

Убийц, свершивших ночью грех,

Нас вяжет прошлое волненье,

Былая грусть и прежний смех.

 

Да: наши лучшие надежды

Убили мы в себе самих,

Мы разодрали их одежды

И спрятали богатства их.

 

И грустно нам напоминанье

О том, что утаили мы,

Что без креста и без названья

Лежит в могиле черной тьмы.

 

И, презря долгую разлуку,

Мы, встретившись, уже спешим

Пожать друг другу молча руку,

Не возвращаясь к дням былым.

 

1855

 

Когда карателем великим...

 

Когда карателем великим

Неправды гордой и обид,

Противясь силой силам диким,

С Антеем в бой вступил Алкид,

 

Не раз врага сразил он злого,

Но, опрокинутый, в пыли

Вставал грозней, окрепнув снова,

Неукротимый сын земли.

 

И начинался спор сначала,

Ожесточенней, чем сперва;

И бой вести не уставала

Власть духа с властью вещества.

 

И вдохновенной мысли ныне

Завистливо противостать

Взялось, в слепой своей гордыне,

Земли могущество опять.

 

С ней вновь в борьбу оно вступило,

Упорно длится битва их;

И будет ныне духа сила

Опять сильнее сил земных.

 

Август 1855

Петербург

 

* * *

 

Когда один, среди степи Сирийской,

Пал пилигрим на тягостном пути, –

Есть, может, там приют оазы близкой,

Но до нее ему уж не дойти.

 

Есть, может, там в спасенье пилигрима

Прохлада пальм и ток струи живой;

Но на песке лежит он недвижимо...

Он долго шел дорогой роковой!

 

Он бодро шел и, в бедственной пустыне

Не раз упав, не раз вставал опять

С молитвою, с надеждою; но ныне

Пора пришла, – ему нет силы встать.

 

Вокруг него блестит песок безбрежный,

В его мехах иссяк воды запас;

В немую даль пустыни, с небом смежной,

Он, гибнувший, глядит в последний раз.

 

И солнца луч, пылающий с заката,

Жжет желтый прах; и степь молчит; но вот –

Там что–то есть, там тень ложится чья–то

И близится, – и человек идет –

 

И к падшему подходит с грустным взглядом –

Свело их двух страдания родство, –

Как с другом друг садится с ним он рядом

И в кубок свой льет воду для него;

 

И подает; но может лишь немного

Напитка он спасительного дать:

Он путник сам: длинна его дорога,

А дома ждет сестра его и мать.

 

Он встал; и тот, его схвативши руку,

В предсмертный час прохожему тогда

Всю тяжкую высказывает муку,

Все горести бесплодного труда:

 

Всё, что постиг и вынес он душою,

Что гордо он скрывал в своей груди,

Всё, что в пути оставил за собою,

Всё, что он ждал, безумец, впереди.

 

И как всегда он верил в час спасенья,

Средь лютых бед, в безжалостном краю,

И все свои напрасные боренья,

И всю любовь напрасную свою.

 

Жму руку так тебе я в час прощальный,

Так говорю сегодня я с тобой.

Нашел меня в пустыне ты печальной

Сраженную последнею борьбой.

 

И подошел, с заботливостью брата,

Ты к страждущей и дал ей всё, что мог;

В чужой глуши мы породнились свято, –

Разлуки нам теперь приходит срок.

 

Вставай же, друг, и в путь пускайся снова;

К тебе дойдет, в безмолвьи пустоты,

Быть может, звук слабеющего зова;

Но ты иди, и не смущайся ты.

 

Тебе есть труд, тебе есть дела много;

Не каждому возможно помогать;

Иди вперед; длинна твоя дорога,

И дома ждет сестра тебя и мать.

 

Будь тверд твой дух, честна твоя работа,

Свершай свой долг, и – бог тебя крепи!

И не тревожь тебя та мысль, что кто–то

Остался там покинутый в степи.

 

4 апреля 1854, Дерпт

 

Когда шучу я наудачу...

 

Когда шучу я наудачу,

Когда смеюся я с людьми

И ты лишь видишь, как я плачу, -

Тех слез значенье ты пойми.

 

Пойми, что в этот миг не надо

Велеть мне верх брать над собой;

Что в этом взрыве есть отрада

И примирение с судьбой.

 

Его прими ты как поруку,

Что всех простила я вполне,

Что протянул недаром руку

Так добросовестно ты мне;

 

Что, весь свой век сражаясь с ложью,

В конце тяжелого пути

Могу признать я милость божью

И в гроб без ропота сойти,

 

Могу, в толпе не дрогнув бровью,

Томима ношею большой,

Заплакать с верой и любовью

Пред многолюбящей душой.

 

И шлет господь, быть может, эту

Нежданную мне благодать

За то, что каждому привету

Еще я смею доверять;

 

Что без опор и без приюта

Еще полна я сил былых;

Что слово горестное Брута

Из уст не вырвалось моих.

 

Декабрь 1854

 

Лампада из Помпеи

 

От грозных бурь, от бедствий края,

От беспощадности веков

Тебя, лампадочка простая,

Сберег твой пепельный покров.

 

Стоишь, клад скромный и заветный,

Красноречиво предо мной, –

Ты странный, двадцатисотлетный

Свидетель бренности земной!

 

Светил в Помпее луч твой бледный

С уютной полки, в тихий час,

И над язычницею бедной

Сиял, быть может, он не раз,

 

Когда одна, с улыбкой нежной,

С слезой сердечной полноты,

Она души своей мятежной

Ласкала тайные мечты.

 

И в изменившейся вселенной,

В перерожденьи всех начал,

Один лишь в силе неизменной

Закон бессмертный устоял.

 

И можешь ты, остаток хлипкий

Былых времен, теперь опять

Сиять над тою же улыбкой

И те же слезы озарять.

 

Февраль 1850

 

Люблю я вас, младые девы...

 

Люблю я вас, младые девы;

Люблю грусть жизненной весны,

Мечты неясные напевы,

Еще неведающей Евы

 

Люблю таинственные сны.

Я помню их. В душе ленивой

Все помним мы заветный бред;

Все помним мы восторг свой лживый,

 

И сердца помысл горделивый,

И горе внутренних побед.

У всех средь жизненной неволи

Была мечта одна и та ж, -

 

Но мы, познав земные доли,

Мы, в коих смолкла жажда боли

И присмирела сердца блажь;

Мы, в коих ныне силы мало,

 

Чтоб настоящее нести, -

Мы опускаем покрывало

На все, что душу волновало,

И шепчем тихое: прости!

 

1855

 

* * *

 

Меняясь долгими речами,

Когда сидим в вечерний час

Одни и тихие мы с вами, –

В раздумье, грустными глазами

Смотрю порою я на вас.

 

И я, смотря, вздохнуть готова,

И хочется тебе сказать:

Зачем с чела ты молодого

Стереть стараешься былого

Несокрушимую печать?

 

Зачем ты блеск невольный взора

Скрыть от меня как будто рад?

И как от тайного укора

Вдруг замолчишь средь разговора

И засмеешься невпопад?

 

Ту мысль, разгаданную мною,

Ту мысль, чей ропот не утих,

Дай мыслью встретить мне родною

И милосердия сестрою

Дай мне коснуться ран твоих!

 

30 марта 1854, Дерпт

 

 

* * *

 

Младых надежд и убеждений

Как много я пережила!

Как много радостных видений

Развеял ветр, покрыла мгла!

И сила дум, и буйность рвений

В груди моей еще цела.

 

Ты, с ясным взглядом херувима,

Дочь неба, сердца не тревожь!

Как тень несется радость мимо,

И лжет надежда. Отчего ж

Так эта тень необходима?

И так всесильна эта ложь?

 

Увы! справляюсь я с собою;

Живу с другими наравне;

Но жизней чудною, иною

Нельзя не бредить мне во сне.

Куда деваться мне с душою!

Куда деваться с сердцем мне!..

 

Декабрь 1852

 

* * *

 

Молчала дума роковая,

И полужизнию жила я,

Не помня тайных сил своих;

И пробудили два–три слова

В груди порыв бывалый снова

И на устах бывалый стих.

 

На вызов встрепенулось чутко

Всё, что смирила власть рассудка;

И борется душа опять

С своими бреднями пустыми;

И долго мне не сладить с ними,

И долго по ночам не спать.

 

Декабрь 1852

 

Москва

 

День тихих грез, день серый и печальный;

На небе туч ненастливая мгла,

И в воздухе звон переливно–дальный,

Московский звон во все колокола.

 

И, вызванный мечтою самовластной,

Припомнился нежданно в этот час

Мне час другой,— тогда был вечер ясный,

И на коне я по полям неслась.

 

Быстрей! быстрей! и, у стремнины края

Остановив послушного коня,

Взглянула я в простор долин: пылая,

Касалось их уже светило дня.

 

И город там палатный и соборный,

Раскинувшись широко в ширине,

Блистал внизу, как бы нерукотворный,

И что–то вдруг проснулося во мне.

 

   Москва! Москва! что в звуке этом?

   Какой отзыв сердечный в нем?

   Зачем так сроден он с поэтом?

   Так властен он над мужиком?

 

Зачем сдается, что пред нами

В тебе вся Русь нас ждет любя?

Зачем блестящими глазами,

Москва, смотрю я на тебя?

 

Твои дворцы стоят унылы,

Твой блеск угас, твой глас утих,

И нет в тебе ни светской силы,

Ни громких дел, ни благ земных.

 

Какие ж тайные понятья

Так в сердце русском залегли,

Что простираются объятья,

Когда белеешь ты вдали?

 

Москва! в дни страха и печали

Храня священную любовь,

Недаром за тебя же дали

Мы нашу жизнь, мы нашу кровь.

 

Недаром в битве исполинской

Пришел народ сложить главу

И пал в равнине Бородинской,

Сказав: «Помилуй, бог, Москву!»

 

Благое было это семя,

Оно несет свой пышный цвет,

И сбережет младое племя

Отцовский дар, любви завет.

 

1844

 

Мотылек

 

Чего твоя хочет причуда?

Куда, мотылек молодой,

Природы блестящее чудо,

Взвился ты к лазури родной?

Не знал своего назначенья,

Был долго ты праха жилец;

Но время второго рожденья

Пришло для тебя наконец.

Упейся же чистым эфиром,

Гуляй же в небесной дали,

Порхай оживленным сапфиром,

Живи, не касаясь земли.—

 

Не то ли сбылось и с тобою?

Не так ли, художник, и ты

Был скован житейскою мглою,

Был червем земной тесноты?

Средь грустного так же бессилья

Настал час урочный чудес:

Внезапно расширил ты крылья,

Узнал себя сыном небес.

Покинь же земную обитель

И участь прими мотылька;

Свободный, как он, небожитель,

На землю гляди с высока!

 

Февраль 1840

 

* * *

 

Мы современницы, графиня,

Мы обе дочери Москвы;

Тех юных дней, сует рабыня,

Ведь не забыли же и вы!

 

Нас Байрона живила слава

И Пушкина1 изустный стих;

Да, лет одних почти мы, право,

Зато призваний не одних.

 

Люблю Москвы я мир и стужу,

В тиши свершаю скромный труд,

И отдаю я просто мужу

Свои стихи на строгий суд.

 

Вы в Петербурге, в шумной доле

Себе живите без преград,

Вы переноситесь по воле

Из края в край, из града в град;

 

Красавица и жорж–зандистка,

Вам петь не для Москвы–реки,

И вам, свободная артистка,

Никто не вычеркнул строки.

 

Мой быт иной: живу я дома,

В пределе тесном и родном,

Мне и чужбина незнакома,

И Петербург мне незнаком.

 

По всем столицам разных наций

Досель не прогулялась я,

Не требую эмансипации

И самовольного житья.

 

Январь 1847, Москва

 

* * *

 

Мы странно сошлись. Средь салонного круга,

   В пустом разговоре его,

Мы словно украдкой, не зная друг друга,

   Свое угадали родство.

 

И сходство души не по чувства порыву,

   Слетевшему с уст наобум,

Проведали мы, но по мысли отзыву

   И проблеску внутренних дум.

 

Занявшись усердно общественным вздором,

   Шутливое молвя словцо,

Мы вдруг любопытным, внимательным взором

   Взглянули друг другу в лицо.

 

И каждый из нас, болтовнею и шуткой

   Удачно мороча их всех,

Подслушал в другом свой заносчивый, жуткой,

   Ребенка спартанского смех1.

 

И, свидясь, в душе мы чужой отголоска

   Своей не старались найти,

Весь вечер вдвоем говорили мы жестко,

   Держа свою грусть взаперти.

 

Не зная, придется ль увидеться снова,

   Нечаянно встретясь вчера,

С правдивостью странной, жестоко, сурово

   Мы распрю вели до утра,

 

Привычные все оскорбляя понятья,

   Как враг беспощадный с врагом, –

И молча друг другу, и крепко, как братья,

   Пожали мы руку потом.

 

Январь 1854

 

Н. М. Я[зыко]ву (Средь праздного людского шума...)

 

Средь праздного людского шума

Вдруг, как незримый херувим,

Слетает тихо дева–дума

Порой к возлюбленным своим.

 

И шепчет, оживляя странно

Всё, что давно прошло сполна.

Сошлась не раз я с ней нежданно,

И вот, знакомая, она

 

В день чудотворца Николая

Опять является ко мне

И, многое напоминая,

Заводит речь о старине —

 

Как, пешеходцем недостойным

С трудом свершив вы путь святой,

Меня стихом дарили стройным

И ложкою колесовой1.

 

И ваш подарок берегу я,

И помню ваш веселый стих.

Хвала тем дням! Вдали кочуя,

И вы не забывали их.

 

Сменилось всё; жилец чужбины,

С тех пор поведали вы нам

Ваш переход чрез Апеннины

К италиянским берегам.

 

Но той страны, где сердце дома,

Неколебимы в нем права:

И вы, услышав: «Ecce Roma!»2,

Вздохнули, может: «Где Москва?»

 

И снова к ней с любовью детской

Пришли вы после тяжких лет,

Не тот певец уж молодецкой,

Но всё избранник и поэт;

 

Но всё на светские волненья

Смотря с душевной высоты;

Но веря в силу вдохновенья

И в святость песни и мечты;

 

Но снов младых не отвергая,

Но в битве духом устоя.

Так пусть и я уже другая,

Но не отступница и я.

 

Заговоря о днях рассвета

И нынче вспомнив о былом,

Пусть праздник именин поэта

Сердечным встречу я стихом.

 

Май 1844

 

 

Н. М. Я[зыков]у (Нет! не могла я...)

 

What is wright is wright.

Byron

 

Нет! не могла я дать ответа

На вызов лирний, как всегда;

Мне стала ныне лира эта

И непонятна, и чужда.

Не признаю ее напева,

Не он в те дни пленял мой слух;

В ней крик языческого гнева,

В ней злобный пробудился дух.

Не нахожу в душе я дани

Для дел гордыни и греха,

Нет на проклятия и брани

Во мне отзывного стиха.

Во мне нет чувства, кроме горя,

Когда знакомый глас певца,

Слепым страстям безбожно вторя,

Вливает ненависть в сердца.

И я глубоко негодую,

Что тот, чья песнь была чиста,

На площадь музу шлет святую,

Вложив руганья ей в уста.

Мне тяжко знать и безотрадно,

Как дышит страстной он враждой,

Чужую мысль карая жадно

И роясь в совести чужой.

Мне стыдно за него и больно;

И вместо песен, как сперва,

Лишь вырываются невольно

Из сердца горькие слова.

 

1846

 

Н. М. Языкову (Невероятный и нежданный...)

 

Ответ

 

Невероятный и нежданный

Слетел ко мне певца привет,

Как лавра лист благоуханный,

Как южных стран чудесный цвет.

 

Там вы теперь – туда, бывало,

Просилась подышать и я,

И я душою улетала

В те благодатные края.

 

Но даром не проходит время,

Мне принесло свой плод оно,

И суетных желаний бремя

Я с сердца сбросила давно.

 

И примирилась я с Москвою,

С отчизной лени и снегов:

Везде есть небо над главою,

Везде есть много сладких снов;

 

Везде проходят звезды мимо,

Везде напрасно любишь их,

Везде душа неукротимо

В борьбах измучится пустых.

 

О Риме ныне не тоскуя,

Москве сравненьем не вредя,

Стихи здесь русские пишу я

При шуме русского дождя.

 

Покинув скромную столицу

Для полугородских полей,

Шлю из Сокольников я в Ниццу

Дань благодарности моей –

 

Слова сердечного ответа

В родной, далекой стороне,

За драгоценный дар поэта,

За вспоминанье обо мне.

 

Июнь 1840, Сокольники

 

Н. М. Языкову (Приветствована вновь поэтом...)

 

Ответ на ответ

 

Приветствована вновь поэтом

Была я, как в моей весне;

И год прошел,— сознаться в этом

И совестно, и грустно мне.

Год — и в бессилии ленивом

Покоилась душа моя,

И на далекий глас отзывом

Здесь не откликнулася я!

Год — и уста мои не знали

Гармонии созвучных слов,

И думы счастья иль печали,

Мелькая мимо, не блистали

Златою ризою стихов.

Кипела чаще даром неба

Младая грудь: была пора,

Нужней насущного мне хлеба

Казалась звучных рифм игра;

В те дни прекрасными строфами

Не раз их прославляли вы,

Когда явились между нами

Впервой, счастливый гость Москвы.

Я помню это новоселье,

Весь этот дружный, юный круг,

Его беспечное веселье,

Неограниченный досуг.

Как много все свершить хотели

В благую эту старину!

Шел каждый, будто к верной цели,

К неосязаемому сну —

И разошлись в дали туманной.

И полдня наступает жар —

И сердца край обетованный

Как легкий разлетелся пар!

Идут дорогою заветной;

Пускай же путники порой

Услышат где–то глас приветный,

«Ау»1 знакомый за горой!

Не много вас, одноплеменных,

Средь шума алчной суеты,

Жрецов коленопреклоненных

Перед кумиром красоты!

И первый пал2!— и в днях расцвета

Уж и другой лечь в гроб успел3!..

Да помнит же поэт поэта

В час светлых дум и стройных дел!

Переносяся в край из края,

Чрез горы, бездны, глушь и степь,

Да съединит их песнь живая,

Как электрическая цепь!

 

1842, Гиреево

 

На освобождение крестьян

 

Они, стараясь, цепь сковали

Длиной во весь объем земли,

Прочнее камня, крепче стали,

И ею братьев обвели.

 

Порабощенных гордым взором

Они встречали без стыда,

Вопль о спасеньи звали вздором

И говорили: «Никогда!»

 

Но слышало страдальцев племя,

В глубоком мраке бед и зол,

Другую речь: «Настанет время!»

И это Божий был глагол.

         __________

 

Когда в честь праздника большого

Шла в Риме лютая резня,

И в цирке кровь текла всё снова,

И притихал, на склоне [дня],

С утра не смолкнувший ни часа

И рев зверей, и гул молвы,

И, досыта людского мяса

Наевшися, ложились львы, –

Народу новою забавой

Являлось жалкое лицо:

Невольника в тот цирк кровавый

Бросали, дав ему яйцо.

Он шел; и если, беззащитный,

Пройдя через арену всю,

Он на алтарь сложить гранитный

Мог ношу бренную свою, –

Он был помилован толпою:

Она любила этот фарс.

Он шел; с рыканием порою

Приподнимался лев иль барс.

Как велика была арена!

Как далеко до алтаря!

Росла опасность, длилась сцена,

И тешилась толпа, смотря.

Он проронить не смел и вздоха,

Не смел он шевельнуть рукой;

При лучших шутках скомороха

Не поднимался смех такой.

Везде был хохот без уёма,

Сливались клики черни всей;

Как полный перекатов грома

Стоял широкий Колисей.

         __________

 

И этот грохот злого смеха

С тех пор послышался не раз;

И эта римская потеха

Возобновляется для нас.

 

В грозящем цирке утомленный

Какой–то раб идет, как встарь,

Идет, залог ему врученный

Сложить надеясь на алтарь.

 

И мы, как чернь блажная Рима,

В разгульной праздности своей,

Глядим, пройдет ли невредимо

Среди свирепых он зверей?

 

Над ним острят в толпе несметной,

Исполнен страха взор его:

Боится пасть он жертвой тщетной,

Труда не кончив своего.

 

До их обид ему нет дела,

Ему не нужен их почет,

Лишь бы дойти, лишь бы всё цело

Осталось то, что он несет.

 

Несет, гонимый, роковое,

Таинственное благо он,

Несет понятье он святое –

Свободу будущих времен.

 

1862

 

Не пора

 

Нет! в этой жизненной пустыне

Хоть пала духом я опять, -

Нет! не пора еще и ныне

Притихнуть мыслью и молчать.

Еще блестят передо мною

Светила правды и добра;

Еще не стыну я душою;

Труда покинуть не пора.

 

Еще во мне любви довольно,

Чтобы встречать земное зло,

Чтоб все снести, что сердцу больно,

И все забыть, что тяжело.

Пускай солжет мне «завтра» снова,

Как лгало «нынче» и «вчера»:

Страдать и завтра я готова;

Жить бестревожно не пора.

 

Нет, не пора! Хоть тяжко бремя,

И степь глуха, и труден путь,

И хочется прилечь на время,

Угомониться и заснуть.

Нет! Как бы туча ни гремела,

Как ни томила бы жара,

Еще есть долг, еще есть дело -

Остановиться не пора.

 

Июнь 1858

Москва

 

* * *

 

Не раз в душе познавши смело

Разврата темные дела,

Святое чувство уцелело

Одно, средь лютости и зла;

 

Как столб разрушенного храма,

Где пронеслося буйство битв,

Стоит один, глася средь срама

О месте веры и молитв!

 

1852, Москва

 

* * *

 

Небо блещет бирюзою,

Золотисты облака;

Отчего младой весною

Разлилась в груди тоска?

 

Оттого ли, что, беспечно

Свежей радостью дыша,

Мир широкий молод вечно,

И стареет лишь душа?

 

Что все живо, что все цело,—

Зелень, песни и цветы,

И лишь сердце не сумело

Сохранить свои мечты?

 

Оттого ль, что с новой силой

За весной весна придет

И над каждою могилой

Равнодушно расцветет?

 

Февраль 1840

 

 

* * *

 

Нет, не им твой дар священный!

Нет, не им твой чистый стих!

Нет, ты с песнью вдохновенной

Не пойдешь на рынок их!

 

Заглушишь ты дум отзывы,

И не дашь безумцам ты

Толковать твои порывы,

Клеветать твои мечты.

 

То, чем сердце трепетало,

Сбережешь ты от людей;

Не сорвешь ты покрывала

С девственной души своей.

 

Тайну грустных вдохновений

Не узнают никогда;

Ты, как призрак сновидений,

Пронесешься без следа.

 

Безглагольна перед светом,

Будешь петь в тиши ночей:

Гость ненужный в мире этом,

Неизвестный соловей.

 

1840

 

* * *

 

О былом, о погибшем, о старом

Мысль немая душе тяжела;

Много в жизни я встретила зла,

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

 

Шла я вновь после каждой ошибки,

Забывая жестокий урок,

Безоружно в житейские ошибки:

Веры в слезы, слова и улыбки

Вырвать ум мой из сердца не мог.

 

И душою, судьбе непокорной,

Средь невзгод, одолевших меня,

Убежденье в успех сохраня,

Как игрок ожидала упорный

День за днем я счастливого дня.

 

Смело клад я бросала за кладом, –

И стою, проигравшися в пух;

И счастливцы, сидящие рядом,

Смотрят жадным, язвительным взглядом –

Изменяет ли твердый мне дух?

 

1854

 

Огонь

 

Блещет дол оледенелый,

Спят равнины, как гроба;

Средь степи широкой, белой

Одинокая изба.

 

Ночь светла; мороз трескучий,

С неба звездного луна

Прогнала густые тучи

И гуляет там одна.

 

И глядит она в светлицу

Всем сиянием лица

На заснувшую девицу,

На невесту молодца.

 

А внизу еще хозяйка

С сыном в печь кладет дрова!

«Ну, Алеша, помогай-ка!

Завтра праздник Рождества».

 

И, огонь раздувши, встала:

«Подожди ты здесь меня,

Дела нынче мне не мало, -

Да не трогай же огня».

 

Вышла вон она со свечкой;

Мальчик в сумерках один;

Смотрит, сидя перед печкой:

Брызжут искры из лучин.

 

И огонь, вначале вялый,

И притворчив, и хитер,

Чуть заметен, змейкой алой

Вдоль полей ползет как вор.

 

И сверкнул во мраке дыма,

И, свистя, взвился стрелой,

Заиграл неодолимо,

Разозлился как живой.

 

И глядит дитя на пламень,

И, дивяся, говорит:

«Что ты бьешься там об камень?

Отчего ты так сердит?»

 

- «Тесен свод, сжимают стены, -

Зашипел в печи ответ, -

Протянуть живые члены

Здесь в клеву мне места нет.

 

Душно мне! А погляди-ка,

Я б на воле был каков?» -

И взлетел вдруг пламень дико,

Будто выскочить готов.

 

«Не пылай ко мне так близко!

Ты меня, злой дух, не тронь!»

Но глазами василиска

На него глядит огонь:

 

«Мне ты путь устрой!

Положи мне мост,

Чтоб во весь я свой

Мог подняться рост.

 

Здесь я мал и слаб,

Сплю в золе как тварь;

Здесь я - подлый раб,

Там я - грозный царь!

 

Поднимусь могуч,

Полечу ретив,

Разрастусь до туч,

Буду диво див!»

 

Рыщет в печке, свищет, рдея,

Хлещет он кирпичный свод,

Зашипит шипеньем змея,

Воем волка заревет.

 

И ребенок с робким взглядом,

Как испуганный слуга,

Положил поленья рядом

С полу вплоть до очага.

. . . . . . . . . . . . . .

Ночь ясна; луна-царица

Смотрит с звездного дворца;

Где же мирная светлица?

Где невеста жениха?

 

Ночь тиха; край опустелый

Хладным саваном покрыт;

И в степи широкой, белой

Столб лишь огненный стоит.

 

Июнь 1841

Гиреево

 

* * *

 

Опять отзыв печальной сказки,

Нам всем знакомой с давних пор,

Надежд бессмысленные ласки

И жизни строгий приговор.

 

Увы! души пустые думы!

Младых восторгов плен и прах!

Любили все одну звезду мы

В непостижимых небесах!

 

И все, волнуяся, искали

Мы сновиденья своего;

И нам, утихшим, жаль едва ли,

Что ужились мы без него.

 

1855

 

Памяти Е. М. [Илькеева]

 

Et–si intriissent — vile damnum.

 

Глядит эта тень, поднимаясь вдали,

Глазами в глаза мне уныло.

Призвали его из родной мы земли,

Но долго заняться мы им не могли,

     Нам некогда было.

 

Взносились из сердца его полноты

Напевы, как дым из кадила;

Мы песни хвалили; но с юной мечты

Снять узы недуга и гнет нищеты

     Нам некогда было.

 

Нельзя для чужих забывать же потреб

Все то, что нам нужно и мило;

Он дик был и странен, был горд и нелеп;

Узнать — он насущный имеет ли хлеб,

     Нам некогда было.

 

Вели мы беседу, о том говоря,

Что чувств христианских светило

Восходит, что блещет святая заря;

Возиться с нуждой и тоской дикаря

     Нам некогда было.

 

Стоял той порой он в своем чердаке,—

Души разбивалася сила,—

Стоял он, безумный, с веревкой в руке...

В тот вечер спросить о больном бедняке

     Нам некогда было.

 

Стон тяжкий пронесся во мраке ночном.

Есть грешная где–то могила,

Вдали от кладбища,— на месте каком,

Не знаю доселе; проведать о том

     Нам некогда было.

 

1855, Петербург

 

Портрет

 

Сперва он думал, что и он поэт,

И драму написал «Марина Мнишек»,

И повести; но скоро понял свет

И бросил чувств и дум пустых излишек.

Был юноша он самых зрелых лет,

И, признавая власть своих страстишек,

Им уступал, хоть чувствовал всегда

Боль головы потом или желудка;

Но, человек исполненный рассудка,

Был, впрочем, он сын века хоть куда.

 

И то, что есть благого в старине,

Сочувствие в нем живо возбуждало;

С премудростью он излагал жене

Значение семейного начала,

Весь долг ее он сознавал вполне,

Но сам меж тем стеснялся браком мало.

Он вообще стесненья отвергал,

По–своему питая страсть к свободе,

Как Ришелье, который в том же роде

Бесспорно был великий либерал.

 

Приятель мой разумным шел путем,

Но странным, идиллическим причудам

Подвластен был порою: много в нем

Способностей хранилося под спудом

И много сил, – как и в краю родном?

Они могли быть вызваны лишь чудом.

А чуда нет.– Так жил он с давних пор,

Занятия в виду имея те же,

Не сетуя, задумываясь реже,

И убедясь, что все мечтанья – вздор.

 

Не он один: их много есть, увы!

С напрасными господними дарами;

Шатаяся по обществам Москвы,

Так жизнь терять они стыдятся сами;

С одним из них подчас сойдетесь вы,

И вступит в речь серьезную он с вами,

Намерений вам выскажет он тьму,

Их совершить и удалось ему бы, –

Но, выпустив сигарки дым сквозь зубы,

Прибавит он вполголоса: «К чему?..»

 

Март 1851

 

Поэт

 

Он вселенной гость, ему всюду пир,

Всюду край чудес;

Ему дан в удел весь подлунный мир,

Весь объем небес;

Всё живит его, ему всё кругом

Для мечты магнит:

Зажурчит ручей – вот и в хор с ручьем

Его стих журчит;

Заревет ли лес при борьбе с грозой,

Как сердитый тигр, –

Ему бури вой – лишь предмет живой

Сладкозвучных игр.

 

1839

 

 

* * *

 

Преподаватель христианский,—

Он духом тверд, он сердцем чист;

Не злой философ он германский,

Не беззаконный коммунист!

 

По собственному убежденью

Стоит он скромно выше всех!..

Невыносим его смиренью

Лишь только ближнего успех.

 

Около 1845

 

Прочтя стихотворения молодой женщины

 

Преподаватель христианский,— Он верой тверд, душою чист, Не злой философ он германский, Не либерал, не атеист! И скромен он по убежденью, Себя считает выше всех! И тягостен его смиренью Один лишь ближнего успех.

 

Ноябрь 1846

 

Разговор в Кремле

 

Прошло сполна все то, что было,

Рассудок чувство покорил,

И одолела воли сила

Последний взрыв сердечных сил.

 

И как сегодня всё далёко,

Что совершалося вчера:

Стремленье дум, борьба без прока,

Души бедовая игра!

 

Как долго грудь роптала вздорно,

Кичливых прихотей полна;

И как все тихо, и просторно,

И безответно в ней до дна.

 

Я вспоминаю лишь порою

Про лучший сон мой, как про зло,

И мыслю с тяжкою тоскою

О том, что было, что прошло.

 

10 апреля 1854, Дерпт

 

Разговор в Трианоне

 

Посвящаю моему сыну

 

В обширном поле град обширный

Блестел, увенчанный Кремлем,

Молящийся молитвой мирной

Перед Успенья светлым днем.

Над белокаменным простором

Сверкало золото крестов,

И медленным, созвучным хором

Гудели сорок сороков.

 

Входил, крестясь, в собор Успенский

И знаменитых предков сын,

И бедный плотник деревенский,

И миллионщик–мещанин;

Шли рядом, с миром и любовью,

Они в дом Божий, в дом родной,

Внимать святому славословью

Единоверною семьей.

 

Меж тем как гимн взносился кроткой

И как сияли алтари,—

Вблизи дворца, перед решеткой,

Стояли человека три:

Лицом не сходны, ни душою,

И дети не одной земли,

Они, сошедшись, меж собою

Беседу долгую вели.

 

Один, с надменностию явной,

Стоял, неловок и суров,

Заморский гость из стародавной

Столицы лордов и купцов,

Наследник той саксонской крови,

Которой силам нет утрат,—

И на смешение сословий

Глядел, дивясь, аристократ.

 

Второй, в сраженьях поседелый,

Был спутник тех, которых вел

Чрез все межи и все пределы

Наполеоновский орел;

И этот в золоте заката

Блестящий города объем —

В осенню ночь пред ним когда–то

Стоял в сиянии другом.

 

Невольно третий на соборы,

На круг чертогов вековых

Бросал порой живые взоры,

И сказывалось речью их,

Что был не чужд в Кремле он этом,

Не путник в этом он краю,

Что русский с радостным приветом

Смотрел на родину свою.

 

«Да,— говорил в своей гордыне

Угрюмый лорд,— ваш край велик,

Окрепла ваша власть, и ныне

Известен в мире русский штык.

Да, ваша рать врагов смирила,

И по морям ваш ходит флот,

Но где опоры вашей сила,

Где ваш незыблемый оплот?

 

Учениками не всегда ли

Вы были Западной земли?

Вы многое у нас узнали

И многое переняли.

Но в продолжение столетий

В чем изменился ваш народ?

Скажите, поколенья эти

Сумели ль двинуться вперед?»

 

— «Так,— молвил русский,— обучала

Чужбина нас; подарено

Землею вашей нам не мало;

Но не далося нам одно,

Одна здесь Запада наука

Не принялась,— наш край таков:

Осталось свято сердцу внука,

Что было свято для отцов.

 

Блаженства познает мирские

Недаром, может быть, страна,

Недаром Рим и Ниневия

Все взяли роскоши сполна!

Свой блеск высокою ценою

Надменный Запад ваш купил,

И, ослепленный суетою,

Он ищет тайны наших сил...

 

Вы станьте здесь, когда повсюду

Толпа, стекаясь без конца,

Как к празднику, в сплошную груду

Слилась у Красного крыльца,

Не изменяясь в род из рода,

Любя и веруя, как встарь,—

И средь гремящих волн народа

В Кремле проходит русский царь!

 

Вы станьте здесь, среди России,

Когда в торжественной ночи

Звучат священные литии,

Блестят несметные лучи;

Когда, облита морем света,

Молитвой теплою полна,—

Мгновением вся площадь эта

В Господний храм обращена;

 

Когда для вести благодатной

Отверзлись царские врата,

И радостно вельможа знатный

Целует нищего в уста,

И снова возносясь, и снова,

Везде, от долу до небес,

Гремит одно святое слово,

Один возглас: «Христос воскрес!»»

 

Речь русского нетерпеливо

Француз прервал: «Быть может, да;

Но силой вашего порыва

Что свершено? Прошли года,

Года идут; где ваше дело?

Где подвиг ваш, когда кругом

Европа целая кипела

Наукой, славой и трудом?

 

Где вы скитались в годы оны,

Когда страшил соседов галл,

И Хлодвиг Рима легионы

При Суассоне поражал?

Кто ведал про народ ваш дикий?

Какой здесь след есть той поры,

Как цвел наш край и Карл Великий

Гаруна принимал дары?1

 

Где были вы в дни чести бранной,

Когда стремительной молвы

Пронесся в мире гул нежданный

С конца в конец? Где были вы,

Когда, поднявшись ратным станом,

Европа ухватила крест

И прогремел над мусульманом

Ее восторженный протест?

 

Когда вас видели? Тогда ли,

Как средь песков Сирийских стран

Свои мы ставки укрепляли

Костями падших христиан?

Тогда ль, когда решали снова

Своею кровью мы вопрос

И стражей воинства Христова

Стал над пучиною Родос?2

 

Тогда ль, когда и пред могилой

Еще не смея отдохнуть,

Святой король с последней силой

Предпринял смертоносный путь,

Когда в глуши чужого края,

Исполнен помыслом одним,

Поборник умер, восклицая:

«Ерусалим! Ерусалим!»3

 

Какая здесь свершалась драма?

Где было ваше первенство,

Когда моря принудил Гама

Дорогу дать ладье его?

Когда, отдвинув мира грани,

Свой материк искал Колумб

И средь угроз и поруганий

Стоял, глаза вперив на румб?

 

Когда в день скорбный озарило

Лучом небесным с высоты

«Преображенье» Рафаила

Его отжившие черты?4

Когда везде встречались взгляду

Дела, колеблющие мир?

Когда Медина вел армаду5

И «Гамлета» писал Шекспир?

 

Когда наш блеск, дивя чужбину,

Проник до этого Кремля6;

Когда Мольер читал Расину

Свой труд в чертогах короля;

Когда в величии и славе

Вознесся пышный наш Версаль,—

Чем были вы хвалиться вправе?

Что вы в свою внесли скрижаль?»

 

Пришельца гордой укоризне

В раздумьи русский отвечал:

«Да, не дан был моей отчизне

Блеск ваших западных начал:

Крутой Россия шла дорогой,

Носила горестный венец,

И семьсот лет с любовью строгой

Ее воспитывал Творец!

 

Пока у вас смирял со славой

Пепина сын7 войны разгар,—

Наш край дорогой был кровавой

Варягов, готфов и болгар.

Теснимы грабежом и бранью,

Тогда встречали кривичи

Вотще своей убогой данью

Хазаров лютые мечи.

 

Был срок, когда нахлынул рьяно

На вас, арабов, грозный вал,

И папа дружбу мусульмана

Подобострастно покупал8:

От алтаря Святой Софии

В те приносила времена

Молитву первую России

Богоугодная жена.

 

Когда крестового похода

На Западе раздался клик,—

В пределах русского народа

Был натиск лют и гнет велик:

Страну губили печенеги,

Свирепых половцев орды,

И венгров буйные набеги,

И смуты княжеской вражды.

 

В те дни пошел к святому граду

Какой–то инок Даниил

За край родной зажечь лампаду

И помолиться Богу сил9;

И горячо монах безвестный

Молился, знать, за Русь свою,

Зане помог ей царь небесный

В тяжелом устоять бою.

 

Когда делили ваши рати

Труды святого короля,

Была восстать в спасенье братий

Не в силах Русская земля:

Тогда у нас пылали селы

И рушилися города,

И вдоль пути, где шли монголы,

Лежала тел людских гряда.

 

С твердыни сбиты, киевляне

Тогда, столпясь в Господний храм,

Обрекшись гибели заране,

Сраженье продолжали там

И билися во имя Бога,

И был лишь битве их конец,

Когда, изрублен, у порога,

Крестясь, последний лег боец.

 

Но их молитв предсмертных слово

Взнеслось к зиждителю небес:

Послал на поле Куликово

Нам помощь он своих чудес10:

Врагов несметных рушил силу,

И всемогущею рукой

Отверзший Лазаря могилу

Разбил ярем наш вековой.

 

Да, вас судьба дарила щедро!

Досель не тщетный звук для вас

Баярд, и Сид, и Сааведра11,

И Барбаросса, и Дуглас.

Сердца народа согревая,

В них здесь глубоко вмещено

Одно лишь имя: Русь святая!

И не забудется оно.

 

Припоминая дни печали,

Татар и печенегов бич,

Мы сами ведаем едва ли,

Кто был Евпатий и Претич12.

Мы говорили в дни Батыя,

Как на полях Бородина:

Да возвеличится Россия,

И гибнут наши имена!

 

Да, можете сказать вы гордо,

Что спросит путник не один

Дорогу к улице Стратфорда,

Где жил перчаточника сын13,

Что, на Ромео иль Макбета

Смотря с толпой вельмож своих,

Надменная Елисавета

Шекспира повторяла стих.

 

Нас волновала в ту годину

Не прелесть вымыслов его;

Иную зрели мы картину,

Иное речи торжество:

Пока, блестящая багряно,

В пожаре рушилась Москва,—

Смиряли Грозного Ивана

Монаха смелые слова14.

 

Была пора, когда ждал снова

Беды и гибели народ,

Пора Прокофья Ляпунова,

Другой двенадцатый наш год:

И сил у нас нашлося много

Порою той, был час велик,

Когда, призвав на помощь Бога,

Спасал Россию гуртовщик15;

 

Когда, распадшею громадой,

Без средств, без рати, без царя16,

Страна держалася оградой

Единого монастыря,

И, с властию тягаясь злою,

Здесь сокрушали края плен

Пожарский — доблестной борьбою,

Святою смертью — Ермоген.

 

И здесь же, овладев полсветом,

Ваш смелый временщик побед

Стоял, смутясь, на месте этом

Тому назад лишь двадцать лет17;

Здесь понял грозный воевода,

Что ни насилье, ни картечь

Не сладят с жизнию народа,

Что духа не сражает меч!

 

Во времена веселий шумных

Версальских золотых палат

Был полон Кремль стенаньем чумных,

Ревел в нем бунт и бил набат18.

Но, нашу Русь не покидая,

В те дни Всевышнего покров

Спасал дитя для славы края

И от чумы, и от стрельцов.

 

И юный царь дивил на троне

Не блеском ваши все дворы:

Покуда в вашем Вавилоне

Шли богомерзкие пиры19,—

Неутомимо и упрямо

Работал он за свой народ

И в бедной мастерской Сардама

Сколачивал свой первый бот.

 

И в ваши пронеслись владенья

Удары молотка его,

И будут помнить поколенья,

Царя–гиганта мастерство.

Уж восстают молвы глухие

Кичливых западных держав,

Уж ненавистна им Россия,

И близок, может, час расправ!

 

Для прежних подданных татарских

Настанет день, придет пора,

Когда из уст услышим царских

Мы зов пустынника Петра!

Поднимет веры он в опору

Святою силою народ,

И мы к Софийскому собору

Свершим крестовый свой поход.

 

Вы тоже встанете,— не с нами:

Христовых воинов сыны

Пойдут на нас под бунчуками

В рядах защитников Луны;

И предков славу и смиренье

Переживет потомков грех:

Постыдно будет им паденье,

Постыдней ратный их успех!

 

И мы, теснимые жестоко

Напором злым со всех сторон,

Одни без лжи и без упрека,

Среди завистливых племен,

На Бога правды уповая,

Под сению его щита,

Пойдем на бой, как в дни Мамая,

Одни с хоругвию креста!..»

 

Он смолк. Сиял весь град стоглавый

С Кремлем торжественным своим,

Как озарен небесной славой,

В лучах вечерних перед ним.

Взглянул он вдохновенным взором

На прежнее сельцо Москов20,

И залилися медным хором

Кругом все сорок сороков.

 

1848

 

Серенада

 

Ночь летнюю сменяло утро;

Отливом бледным перламутра

Восток во мраке просиял;

Погас рой звезд на небосклоне,

Не унимался в Трианоне

Веселый шум, и длился бал.

 

И в свежем сумраке боскетов

Везде вопросов и ответов

Живые шепоты неслись;

И в толках о своих затеях

Гуляли в стриженых аллеях

Толпы напудренных маркиз.

 

Но где, в глуби, сквозь зелень парка

Огни не так сверкали ярко, –

Шли, избегая шумных встреч,

В тот час, под липами густыми,

Два гостя тихо, и меж ними

Иная продолжалась речь.

 

Не походили друг на друга

Они: один был сыном юга,

По виду странный человек:

Высокий стан, как шпага гибкой,

Уста с холодною улыбкой,

Взор меткий из–под быстрых век.

 

Другой, рябой и безобразный,

Казался чужд толпе той праздной,

Хоть с ней мешался не впервой;

И шедши, полон думой злою,

С повадкой львиной он порою

Качал огромной головой.

 

Он говорил: «Приходит время!

Пусть тешится слепое племя;

Внезапно средь его утех

Прогрянет черни рев голодный,

И пред анафемой народной

Умолкнет наглый этот смех».

 

– «Да, – молвил тот, – всегда так было;

Влечет их роковая сила,

Свой старый долг они спешат

Довесть до страшного итога;

Он взыщется сполна и строго,

И близок тяжкий день уплат.

 

Свергая древние законы,

Народа встанут миллионы,

Кровавый наступает срок;

Но мне известны бури эти,

И четырех тысячелетий

Я помню горестный урок.

 

И нынешнего поколенья

Утихнут грозные броженья,

Людской толпе, поверьте, граф,

Опять понадобятся узы,

И бросят эти же французы

Наследство вырученных прав».

 

– «Нет! не сойдусь я в этом с вами, –

Воскликнул граф, сверкнув глазами, –

Нет! лжи не вечно торжество!

Я, сын скептического века,

Я твердо верю в человека

И не боюся за него.

 

Народ окрепнет для свободы,

Созреют медленные всходы,

Дождется новых он начал;

Века считая скорбным счетом,

Своею кровью он и потом

Недаром почву утучнял...»

 

Умолк он, взрыв смиряя тщетный;

А тот улыбкой чуть заметной

На страстную ответил речь;

Потом, взглянув на графа остро:

«Нельзя, – сказал он, – Калиостро

Словами громкими увлечь.

 

Своей не терпишь ты неволи,

Свои ты вспоминаешь боли,

И против жизненного зла

Идешь с неотразимым жаром;

В себя ты веришь, и недаром,

Граф Мирабо, в свои дела.

 

Ты знаешь, что в тебе есть сила,

Как путеводное светило

Встать средь гражданских непогод;

Что, в увлеченьи вечно юном,

Своим любимцем и трибуном

Провозгласит тебя народ.

 

Да, и пойдет он за тобою,

И кости он твои с мольбою

Внесет, быть может, в Пантеон;

И, новым опьянев успехом,

С проклятьем, может быть, и смехом

По ветру их размечет он.

 

Всегда, в его тревоге страстной,

Являлся, вслед за мыслью ясной,

Слепой и дикий произвол;

Всегда любовь его бесплодна,

Всегда он был, поочередно,

Иль лютый тигр, иль смирный вол.

 

Толпу я знаю не отныне:

Шел с Моисеем я в пустыне;

Покуда он, моля Творца,

Народу нес скрижаль закона, –

Народ кричал вкруг Аарона

И лил в безумии тельца.

 

Я видел грозного пророка,

Как он, разбив кумир порока,

Стал средь трепещущих людей

И повелел им, полон гнева,

Направо резать и налево

Отцов, и братий, и детей.

 

Я в цирке зрел забавы Рима;

Навстречу гибели шел мимо

Рабов покорных длинный строй,

Всемирной кланяясь державе,

И громкое звучало Ave!1

Перед несметною толпой.

 

Стоял жрецом я Аполлона

Вблизи у Кесарева трона;

Сливались клики в буйный хор;

Я тщетно ждал пощады знака, –

И умирающего Дака

Я взором встретил грустный взор.

 

Я был в далекой Галилеи;

Я видел, как сошлись евреи

Судить мессию своего;

В награду за слова спасенья

Я слышал вопли исступленья:

«Распни его! Распни его!»

 

Стоял величествен и нем он,

Когда бледнеющий игемон

Спросил у черни, оробев:

«Кого ж пущу вам по уставу?»

– «Пусти разбойника Варавву!» –

Взгремел толпы безумный рев.

 

Я видел праздники Нерона;

Одет в броню центуриона,

День памятный провел я с ним.

Ему вино лила Поппея,

Он пел стихи в хвалу Энея, –

И выл кругом зажженный Рим.

 

Смотрел я на беду народа:

Без сил искать себе исхода,

С тупым желанием конца, –

Ложась средь огненного града,

Людское умирало стадо

В глазах беспечного певца.

 

Прошли века над этим Римом;

Опять я прибыл пилигримом

К вратам, знакомым с давних пор;

На площади был шум великой:

Всходил, к веселью черни дикой,

Ее заступник на костер...

 

И горьких встреч я помню много!

Была и здесь моя дорога;

Я помню, как сбылось при мне

Убийство злое войнов храма, –

Весь этот суд греха и срама;

Я помню гимны их в огне.

 

Сто лет потом, стоял я снова

В Руане, у костра другого:

Позорно умереть на нем

Шла избавительница края;

И, бешено ее ругая,

Народ опять ревел кругом.

 

Она шла тихо, без боязни,

Не содрогаясь, к месту казни,

Среди проклятий без числа;

И раз, при взрыве злого гула,

На свой народ она взглянула, –

Главой поникла и прошла.

 

Я прожил ночь Варфоломея;

Чрез груды трупов, свирепея,

Неслась толпа передо мной

И, новому предлогу рада,

С рыканьем зверским, до упада

Безумной тешилась резней.

 

Узнал я вопли черни жадной;

В ее победе беспощадной

Я вновь увидел большинство;

При мне ватага угощала

Друг друга мясом адмирала

И сердце жарила его.

 

И в Англии провел я годы.

Во имя веры и свободы,

Я видел, как играл Кромвель

Всевластно массою слепою

И смелой ухватил рукою

Свою достигнутую цель.

 

Я видел этот спор кровавый,

И суд народа над державой;

Я видел плаху короля;

И где отец погиб напрасно,

Сидел я с сыном безопасно,

Развратный пир его деля.

 

И этот век стоит готовый

К перевороту бури новой,

И грозный плод его созрел,

И много здесь опор разбитых,

И тщетных жертв, и сил сердитых,

И темных пронесется дел.

 

И деву, может быть, иную,

Карая доблесть в ней святую,

Присудит к смерти грешный суд;

И, за свои сразившись веры,

Иные, может, темплиеры

Свой гимн на плахе запоют.

 

И вашим внукам расскажу я,

Что, восставая и враждуя,

Вы обрели в своей борьбе,

К чему вас привела свобода,

И как от этого народа

Пришлось отречься и тебе».

 

Он замолчал.– И вдоль востока

Лучи зари, блеснув широко,

Светлей всходили и светлей.

Взглянул, в опроверженье речи,

На солнца ясные предтечи

Надменно будущий плебей.

 

Объятый мыслью роковою,

Махнул он дерзко головою, –

И оба молча разошлись.

А в толках о своих затеях,

Гуляли в стриженых аллеях

Толпы напудренных маркиз.

 

Октябрь 1851

 

Среди событий ежечасных...

 

Среди событий ежечасных

Какой мне сон волнует ум?

Откуда взрыв давно безгласных,

И малодушных, и напрасных,

И неуместных ныне дум?

 

Из-под холодного покрова

Ужель встает немая тень?

Ужели я теперь готова,

Чрез двадцать лет, заплакать снова,

Как в тот весенний, грустный день?

 

Внимая гулу жизни шумной,

Твердя толпы пустой язык,

Боялась, словно вещи чумной,

Я этой горести безумной

Коснуться сердцем хоть на миг.

 

Ужель былое как отрада

Мне ныне помнится в тиши?

Ужели утолять я рада

Хоть этим кубком, полным яда,

Все жажды тщетные души!

 

Март 1848

 

Странник

 

С вершин пустынных я сошел,

Ложится мрак на лес и дол,

Гляжу на первую звезду;

Далек тот край, куда иду!

 

Ночь расстилает свой шатер

На мира божьего простор;

Так полон мир! мир так широк, -

А я так мал и одинок!

 

Белеют хаты средь лугов.

У всякого свой мирный кров,

Но странник с грустию немой

Страну проходит за страной.

 

На многих тихих долов сень

Спадает ночь, слетает день;

Мне нет угла, мне нет гнезда!

Иду, и шепчет вздох: куда?

 

Мрачна мне неба синева,

Весна стара, и жизнь мертва,

И их приветы - звук пустой:

Я всем пришлец, я всем чужой!

 

Где ты, мной жданная одна,

Обетованная страна!

Мой край любви и красоты -

Мир, где цветут мои цветы,

 

Предел, где сны мои живут,

Где мертвые мои встают,

Где слышится родной язык,

Где все, чего я не достиг!

 

Гляжу в грядущую я тьму,

Вопрос один шепчу всему;

«Блаженство там, - звучит ответ, -

Там, где тебя, безумец, нет!»

 

Ноябрь 1843

 

 

Сфинкс

 

Снова над бездной, опять на просторе, –

Дальше и дальше от тесных земель!

В широкошумном качается море

Снова со мной корабля колыбель.

 

Сильно качается; ветры востока

Веют навстречу нам буйный привет;

Зыбь разблажилась и воет глубоко,

Дерзко клокочет машина в ответ.

 

Рвутся и бьются, с досадою явной,

Силятся волны отбросить нас вспять.

Странно тебе, океан своенравный,

Воле и мысли людской уступать.

 

Громче все носится ропот подводный,

Бурных валов все сердитее взрыв;

Весело видеть их бой сумасбродный,

Радужный их перекатный отлив.

 

Так бы нестись, обо всем забывая,

В споре с насилием вьюги и вод,

Вечно к брегам небывалого края,

С вечною верой, вперед и вперед!

 

22 апреля 1831

 

Три души

 

Эдипа сфинкс, увы! он пилигрима

И ныне ждет на жизненном пути,

Ему в глаза глядит неумолимо

И никому он не дает пройти.

 

Как в старину, и нам, потомкам поздним,

Он, пагубный, является теперь,

Сфинкс бытия, с одним вопросом грозным,

Полукрасавица и полузверь.

 

И кто из нас, в себя напрасно веря,

Не разрешил загадки роковой,

Кто духом пал, того ждут когти зверя

Наместо уст богини молодой.

 

И путь кругом облит людскою кровью,

Костями вся усеяна страна...

И к сфинксу вновь, с таинственной любовью,

Уже идут другие племена.

 

Ноябрь 1845

 

* * *

 

Ты все, что сердцу мило,

С чем я сжился умом:

Ты мне любовь и сила, –

Спи безмятежным сном!

 

Ты мне любовь и сила,

И свет в пути моем;

Все, что мне жизнь сулила, –

Спи безмятежным сном.

 

Все, что мне жизнь сулила

Напрасно с каждым днем;

Весь бред младого пыла, –

Спи безмятежным сном.

 

Весь бред младого пыла

О счастии земном

Судьба осуществила, –

Спи безмятежным сном.

 

Судьба осуществила

Все в образе одном,

Одно горит светило, –

Спи безмятежным сном!

 

Одно горит светило

Мне радостным лучом,

Как буря б ни грозила, –

Спи безмятежным сном!

 

Как буря б ни грозила,

Хотя б сквозь вихрь и гром

Неслось мое ветрило, –

Спи безмятежным сном!

 

* * *

 

Salut, salut, consolatrice!

Ouvre tes bras, je viens chanter.

Musset

 

Ты, уцелевший в сердце нищем,

Привет тебе, мой грустный стих!

Мой светлый луч над пепелищем

Блаженств и радостей моих!

Одно, чего и святотатство

Коснуться в храме не могло:

Моя напасть! мое богатство!

Мое святое ремесло!

 

Проснись же, смолкнувшее слово!

Раздайся с уст моих опять;

Сойди к избраннице ты снова,

О роковая благодать!

Уйми безумное роптанье

И обреки все сердце вновь

На безграничное страданье

На бесконечную любовь!

 

1858

 

* * *

 

Умолк шум улиц – поздно;

Чернеет неба свод,

И тучи идут грозно,

Как витязи в поход.

 

На темные их рати

Смотрю я из окна, –

И вспомнились некстати

Другие времена,

 

Те дни – их было мало, –

Тот мимолетный срок,

Когда я ожидала –

И слышался звонок!

 

Та повесть без развязки!

Ужель и ныне мне

Всей этой старой сказки

Забыть нельзя вполне?

 

Я стихла, я довольна,

Безумие прошло, –

Но все мне что–то больно

И что–то тяжело.

 

Конец 1840–х годов

 

Шепот грустный, говор тайный...

 

Шепот грустный, говор тайный,

Как в груди проснешься ты

От неясной, от случайной,

От несбыточной мечты?..

 

И унылый, и мятежный,

Душу всю наполнит он,

Будто гул волны прибрежной,

Будто колокола звон.

 

И душа трепещет страстно,

Буйно рвется из оков,

Но бесплодно, но напрасно:

Нет ей звуков, нет ей слов.

 

О, хоть миг ей! миг летучий,

Миг единый, миг святой!

Чтоб окрепнуть немогучей,

Чтобы вымолвить немой!

 

Есть же светлые пророки,

Вдохновенья торжества,

Песен звучные потоки

И державные слова!..

 

Шепот грустный, говор тайный,

Как в груди проснешься ты

От неясной, от случайной,

От несбыточной мечты!..

 

1839

 

* * *

 

Я не из тех, которых слово

Всегда смиренно, как их взор,

Чье снисхождение готово

Загладить каждый приговор.

 

Я не из тех, чья мысль не смеет

Облечься в искреннюю речь,

Чей разум всех привлечь умеет

И все сношения сберечь,

 

Которые так осторожно

Владеют фразою пустой

И, ведая, что всё в них ложно,

Всечасно смотрят за собой.

 

 

Я помню, сердца глас был звонок...

 

Я помню, сердца глас был звонок,

Я помню, свой восторг оно

Всем поверяло как ребенок;

Теперь не то - тому давно.

 

Туда, где суетно и шумно,

Я не несу мечту свою,

Перед толпой благоразумно

Свои волнения таю.

 

Не жду на чувства я отзыва, -

Но и теперь перед тобой

Я не могу сдержать порыва,

Я не хочу молчать душой!

 

Уж не смущаюсь я без нужды,

Уж странны мне младые сны,

Но все-таки не вовсе чужды

И, слава богу, не смешны.

 

Так пусть их встречу я, как прежде.

Так пусть я нынче волю дам

Своей несбыточной надежде,

Своей мечте, своим стихам;

 

Пусть думой мирной и приветной

Почтут прошедшее они:

Да не пройдет мой день заветный,

Как прочие простые дни;

 

Пусть вновь мелькнет хоть тень былого,

Пусть, хоть напрасно, в этот миг

С безмолвных уст сорвется слово,

Пусть вновь душа найдет язык!

 

Она опять замолкнет вскоре, -

И будет в ней под тихой мглой,

Как лучший перл в бездонном море,

Скрываться клад ее немой.

 

1841