Ирина Аргутина

Ирина Аргутина

Четвёртое измерение № 13 (38) от 9 мая 2007 г.

Подборка: По небу – на ощупь…

Спящая красавица

 

Лёгкий укол погружает в столетие грёз.

Катится веретено под сосновые лавки.

Сказочным даром

          пришло воплощенье угроз –

сном вековым

          вместо пули, тюрьмы и удавки.

Спит.

          Не узнает, как яблоню любит топор,

как ненавистны становятся бывшие братья.

Спит, молодая.

          Прекрасная, спит до сих пор.

Где проходимец, который готовит объятья

 

спящей принцессе?

          Не видно. Сгущается мрак,

и в уцелевших покоях белеют скульптуры.

Будущий принц покоряет Кавказ ли, Ирак –

а во дворце,

          обернувшемся домом культуры,

 

в лёгком дыханье дрожит кружевной воротник,

мерно вздымается грудь, не вскормившая сына.

Что ж ей не спать?

          Не теряла надежд и родных,

слёз не роняла,

          тем более – не голосила.

 

Спит, молодая.

          У сказки счастливый конец:

юные принцы повывелись в наших широтах,

мы на экскурсии ходим порой во дворец –

он уцелел, но ветшает его позолота...

.......................................................................

В бабкином доме,

          где пусто теперь и темно,

как не последнюю волю – последнюю милость,

мы отыскали старинное веретено.

Дерево стёрлось.

          На самом конце – притупилось.

 

октябрь 2005

 

* * *

 

Смерть неведома, а жизнь не виновата…

Е. Изварина

 

Последний снег, непрочный, ненадежный –

граница между преисподней

и раем.

Лукавый март, неистовый картежник,

уже пошёл. Во что сегодня

играем?

 

В границу на замке и три берёзки?

В ту чистоту, что туз бубновый

растопчет?

А что смешалось в доме у Облонских,

Аргутиных, и Ивановых,

и прочих?

 

Неровен час весенних обострений –

как жаркий бред безалкогольный,

как лыжник

в оттаявшем лесу,

          как неврастеник

(за пазухой – краеугольный

булыжник)…

 

Сыграем в ящик девушки Пандоры,

нарвёмся на такие штучки

и грабли!

Уже залиты светом коридоры,

ведущие туда, где мучит:

«А прав ли?»

 

Да бог с ней, с правотою непреложной!

оденемся щеголевато –

так люди ж!

На то и март, зарвавшийся картежник:

смерть ведома, жизнь виновата,

но – любишь…

 

март 2007

 

* * *

 

О как легко и не сердито

весной, в шумливый день базарный,

в ловушку форточки открытой

влетает ветер лучезарный!

 

В моем кубическом бедламе

ему уже не отвертеться.

Взбодрив обросшее годами

неповоротливое сердце,

он разбивается о люстру

холодным стуком кастаньеты,

и злая дрожь стекла и света

родит биение предчувствий,

не узнаваемых до срока,

не изрекаемых словесно, –

блаженна истинных пророков

всевременная неуместность! –

 

И мир безжалостно нанизан

на пыльный луч, как на иголку…

А солнце бродит по карнизу

и примеряет треуголку!

 

март 2000

 

Раз-

     бежались морщины по треснувшей коже зимы.

Два

     похода весны приносили ей полный разгром.

Три-

     зна старых снегов, серым пиром во время чумы

Раз-

     метав белизну, осчастливила стаи ворон.

Два

     светила сошлись в небесах у постели больной.

Три-

     жды крикнул петух – и седое светило ушло.

Раз-

     весёлый и рыжий остался помочь – в мир иной

Две-

     рь зиме отворить: уж такое его ремесло!

 

Март отправит старуху в последний печальный

                                                  приют,

синевой золочёной застелет земную постель

и останется ждать.

          Так мальчишки влюблённые ждут,

под часами дрожа от морозов и первых страстей.

 

февраль 2000

 

Диагноз: апрель

 

 Диагноз: апрель –

          от опрелостей мокнущей почвы,

от сорванных снежных компрессов,

                    давно почерневших, –

до сердца. До каждой больной опухающей почки:

моей, тополиной, кленовой.

                    Беспечный помещик

 

не видит земли, пробираясь по небу на ощупь

за облачной плотью, вобравшей мечты и молитвы.

Не знаю повадок апреля в тропической роще,

а здесь, на асфальте, трофической язвой изрытом,

 

одни воробьи кувыркаются,

          неотразимы

ни в будущих лужах,

          ни в прошлых ледовых коростах.

Ну, вот, наконец-то, закончились долгие зимы,

и белая кома сменилась болезнями роста.

 

Неважно, что их избежать удаётся не многим:

не мне, это так. Только, на ноги став еле-еле,

куда я иду? И куда прихожу я в итоге?

Пожалуй, в себя.

          Подходящее время – в апреле.

 

апрель 2002

 

* * *

 

Н. Е. И.

 

Девушка под шестьдесят – в окруженье мужчин.

Радужный смех в серебристом тумане висит,

плещут озера в тяжелых барханах морщин,

резвые, резвые водятся в них караси.

 

Девушка под шестьдесят поднимает бокал

за непрошедшую молодость. Но караси

плещут в озерах – и стынут в оковах зеркал,

уравновесив неспешное таянье сил.

 

Осени запах смертельный. Покровы седин.

Складки барханов всё резче, а небо темней,

и непрошедшее – в прошлом. И ждут впереди

ненастоящая старость и небытие.

 

Девушка под шестьдесят, каблучками стуча,

так и летит на какой-то неведомый зов…

Девушка, Вы не подскажете, сколько сейчас

времени?

Ах, извините, да Вы без часов…

 

сентябрь 2002

 

* * *

 

День воскресный, июльский. Расплавлены наполовину

темноглазые лица,

          на которых ещё не разгладились мысли,

не уральские профили птиц араратской равнины,

загорелые руки,

          на которых недавно заладились мышцы…

 

Насыпают дымящийся битум. Катают вручную,

аккуратно и молча.

          Но порою гортанное «Ара»,

словно фляга с водой драгоценной, меж ними кочуя,

то ль спасает от жажды,

          то ли от теплового удара.

 

Так, наверное, будет в аду. Но сейчас – добровольно.

И латаются дыры

          на земле неродной, нелюбимой,

где и старый и малый проходят, ворча недовольно:

«Понаехали, хачики!»

          (ну, а прочее – неповторимо).

 

Может, где-то в Нью-Йорке, когда нанимаются в няньки

или, скажем, в таксисты

          из осколков нездешней элиты,

белозубые негры ворчат: «Понаехали, ваньки!»

И тогда всё в порядке.

          И тогда, получается, квиты.

 

А пархатые плачут, порхая в свои палестины

и фантомные боли

          увозя от российских просторов,

где их дед Рабинович лежит под такой же осиной,

под какими зарыты

          Рахматуллин, Попов и Егоров,

 

где растерянный бог, что по матушке тоже пархатый,

отвернулся от этих

          прокажённых недетской проказой,

не поверивших в то, что Ковчег приставал к Арарату:

к Арарату, пожалуй,

          даже хуже, чем к сектору Газа.

 

«Разговоры для бедных», – смеется упитанный нищий.

Развелось. Понаехало.

          И не заметишь пропажи

то ли совести, то ли страны. Может, кто-нибудь ищет?

Как же там, в анекдоте:

          «Встречаются три персонажа…»

 

апрель 2007

 

Август неперелётных птиц

 

В саду растёт бурьяном нищета.

И нет резона в том,

что августейший месяц по счетам

заплатит золотом.

 

Самосожженье лета на кострах

давно в традиции.

Но не желтеет к осени листва:

не расплатиться ей.

 

И потому – ни лета, ни зимы,

и веры тоже нет:

недавно верили, что спасены,

а вышло – брошены…

 

В саду бурьян. Рябина ни одна

не светит гроздьями.

Для нас опять настали времена

лихие, грозные.

 

Растерянные тянутся на юг

сквозь тучи плотные.

Ну, в добрый путь. А мы с тобою, друг,

неперелётные.

 

Бесплодный август прячется в леса,

крадётся тропами.

Нам остается только воскресать.

Давай попробуем?

 

август 2002

 

Поэт уходит

 

Что на щеке –

          щетина, как наждак.

Что под рукой –

          записано. Пропето.

Что на гвозде –

          единственный пиджак.

Пускай висит. Он вряд ли нужен летом.

 

Вчера писал.

          Закончил где-то в два.

Уснул, как спутник, –

          то есть, на орбите.

Что тяжело –

          так это голова,

свинцом не ожидаемых событий

 

полна.

          А он, пропитан изнутри

табачным дымом, огненной водою,

стал невесомей, легче раза в три.

Ну, если без гиперболы, то вдвое.

 

Неслышный шаг.

          Не порвалась вода,

как будто бы Христос ли, водомерка ль

прошли по ней –

          ни всплеска, ни следа,

лишь вспыхнула закатом –

                    и померкла,

 

не став неопалимой купиной.

Безветрие.

          И комариный зуммер.

И мир иной уходит в мир иной

за век примерно до того, как умер.

 

На горизонте занавес: леса.

Должно быть, он за этими лесами.

……………………………………..

Никто не знал, чтó следует писать, -

и Библию о нем не написали.

 

2000-2001

 

Под Штрауса

 

Да боже мой!

          Да разве ж я не знаю,

как на прекрасном голубом Дунае

сначала дымка тает поутру,

и тянут утки тонкий шёлк легчайший

по синеве

          до рощи или чащи

на дальнем берегу.

                    И на траву

 

с укрывшимися каплями клубники

летят с востока солнечные блики,

просеянные трепетной листвой.

Светило всходит –

          медленно, свободно –

над сказочным,

          над неправдоподобным,

над голубым Дунаем.

                    Колдовство

свершается – по памяти, по слуху:

о мой прекрасный, голубой

                    Сунукуль!*

Сначала дымка,

          Штраус угадал,

и тянут утки лёгкий край шифона,

и кружатся кувшинки отрёшенно,

и ты ещё меня не накатал

на лодке лет,

          плывущей в неизбежность.

За что, за что, о боже мой?

                    За нежных,

за чистых,

          за минувшие года –

стреляет пробка,

                    хлопает хлопушка,

подстреленная, охает кукушка,

а ты меня ещё не накатал…

 

Ах, сердце! Мотылёк в круженье танца!

За что, за что, за что?

          Не накататься.

О мой прекрасный…

          сильный…

                    молодой…

На цыпочках крадётся пицикатто –

июльский вечер,

          буйствуют цикады

и солнце угасает над водой.

 

И только чёрный аист в паре фрачной

царит в самозабвенном танце брачном –

и палочка волшебная вот-вот,

глядишь,

          ещё такое наколдует…

Светлеет небо.

                    Слабый ветер дует.

И тишина.

          И лодочка плывёт.

 

декабрь 2006

---

* Сунукуль – озеро на Южном Урале

 

Детский альбом

 

1.

 

Трёхрожковая люстра висит пауком в тишине,

затаившись в темнеющем небе над детской кроватью.

Доедают на кухне свой ужин отец-инженер,

мама, бабушка, дед с прикатившей на праздники сватьей.

 

Детский плач не услышан, поскольку совсем не криклив,

и ещё не навзрыд, и, почти не по-детски, – в подушку.

А на кухне жуют за беседою, двери прикрыв.

Мерно клацают вилки и ложечки тенькают в кружках.

 

Только дед музыкальное ухо напряг: «Я сейчас!» –

и неслышно подкрался в поношенных войлочных тапках.

«Что ж ты, детка, не спишь?» А у детки слеза горяча

от горючих прозрений, рождённых в ужасных догадках:

 

«Деда, мама умрёт?» Бедный дед обомлел: «Да ты что!» –

«Никогда-никогда?» – и доверчиво ждёт обещаний.

Дед не может соврать. Хоть бы кто-то на помощь пришёл!

И является бабушка, миску прижав с овощами

 

к необъятной груди, – а за нею и мать, и отец,

и приезжая бабушка тоже бегом прибежала.

И дрожит синева, как на кухне дрожал холодец,

от семейного смеха над столь отдалённым кошмаром.

 

И, утешив дитя, осознавшее всё наперёд,

целый вечер на кухне решали иные задачи.

А ребенок затих. Стало ясно, что мама умрёт,

но над этим, наверно, хорошие дети не плачут.

 

январь 2007

 

2.

 

…И отворилась лестничная клетка,

и выпорхнули платьица, пижамки –

четыре ласточки-четырехлётки:

босая ножка на асфальте жарком,

 

другая – в небе. Ласточки летают.

Светло и сладко на душе в июле.

С балкона смотрят мама молодая

и папа с полноценной шевелюрой.

 

Им хорошо стоять, не шевелиться

и наблюдать за птичкой на асфальте.

Вчера: «А что такое Солженицы?» –

спросила их. Вот так-то. Не болтайте.

 

Сказали ей, что нет такого слова, –

послышалось. Она не возражала,

но вроде бы задумалась – и снова

упрямо губки пухлые поджала.

 

Ах мама с папой, дети дорогие,

что станете выдумывать сегодня?

Уж лучше ласточкой с тремя другими:

носочек пальцем в небо – и свободна…

 

март 2007

 

Путешествие в Киммерию – XXI

 

1.

 

Не ждать погоды. Ехать к морю

искать покоя.

Привычно море слёзы смоет

водой морскою.

 

Она ничуть не огорчится,

вода морская,

когда, от пятки до ключицы,

беда людская

в неё войдёт –

                     и станет легче

почти в три раза,

слегка отпустит вольных женщин,

парящих брассом.

 

Заплыв далёк, а небо – сочно,

волна – небрежна.

Рассыпан сахарный песочек

на побережье

чужой страны,

                    родной когда-то,

где море, внемля

всем анекдотам бородатым,

целует землю.

 

2.

 

Целует море – Киммерию

ли,

    Украину –

целует землю, как Марию

или Марину.

 

Заворожит любимых женщин

закатом,

            вроссыпь

швыряя вверх сирень, и жемчуг,

и абрикосы.

 

И тут же гасит свет стыдливо

движеньем быстрым

ночь

      над нецарственным заливом

Феодосийским.

 

 3.

 

Дорога в Керчь – стрела над степью,

такой, что всю бы

стерню спалить – и можно сеять

драконьи зубы.

 

И травы жгут. А что посеют,

пожнут когда-то.

Меж двух огней, к Пантикапею

и Митридату

 

ведёт дорога –

                     в город мифов

тысячелетних,

где дух сарматов или скифов

живей скелетов

судостроительных гигантов,

уже почивших.

Конец?

         Но глазом Митридата

сверкнёт мальчишка,

грифона оседлать решится –

а мать: куда, мол?!

И свет, тень –

                    и век ложится

на старый мрамор…

 

4.

 

Летели вниз – и вдруг на спуске

притормозили.

…На стенке крупно и по-русски,

что Крым – Россия.

 

А где-то музыкой сгоняют

толпу к восторгу.

А ветер западный склоняет

траву к востоку.

 

И время стынет-не настанет

в немых вопросах:

к двум неизвестным,

что – крестами,

                      добавят посох:

 

так в странах дальних и поближе,

в селеньях близких

названье века снова пишут

по-древнеримски.

 

Драконьи зубы сеют в поле.

Пшеницу сеют.

Растят и жнут. И только море

целует землю.

 

5.

 

Вагон плацкартный. Двое суток.

Уже и третьи.

Вернутся тело и рассудок

в свое столетье.

 

В тумане скроются от взоров

земля и космос –

вот так рождаются озёра,

гранит и сосны.

 

Окно заплачет безутешной

слезой законной,

а пятилетняя Надежда

всего вагона

 

сомкнёт ракушечные бусы

на тонкой шейке

и улыбнется – так искусно

и так по-женски…

 

сентябрь 2006