Ирина Аргутина

Ирина Аргутина

Четвёртое измерение № 20 (116) от 11 июля 2009 г.

Избранное из… «Избранного»

 
7 июля-2009 наша (моя!) соратница по альманаху-45 Ирина Арутина распрощалась… нет, слава Богу, не с проектом, а с числом для многих из нас символичным. Марковне уже не 45, а чуть больше: с Днём рождения, Ира! И с рождением новой книги. Именно в нынешнем, «пограничном», году свет увидел твой проект – «Избранное».
Я благодарен тебе, недавняя именинница, за страницы из этой умной, доброй и талантливой книги, предоставленные для нашего издания. Будь здорова! Твори и летай – над Уралом и – дальше, выше!
Но прежде чем на экранах мониторов сотен и тысяч читателей «Сорокапятки» появятся твои крылатые метафоры, предоставлю-ка я слово человеку иного (другого!) поколения, постаравшегося осмыслить сделанное тобой…

 

Сергей Сутулов-Катеринич


 
Опыты переживания

Читая «Избранное»* Ирины Аргутиной, всё больше задумываешься, что сплав «лирики» и «физики» внутри одной личности – вещь благодатная, богатая и дающая весомые творческие плоды. Точнее, в случае с Аргутиной – это симбиоз лирики и химии, поскольку она по образованию именно химик.

Те самые точность, аккуратность, опрятность, без которых невозможна точная наука, кажется, по тонким капиллярам переходит и в «лирику» Аргутиной. В эпоху расхлябанной, неряшливой, приблизительной во всех отношениях поэзии Ирина Аргутина не позволяет себе плыть по общему течению. Её поэтический голос – проникновенный и серьёзный, её образная система неизменно продумана до крошечной детали, а в формах присутствует тот самый лаконизм, который достигается только серьёзным и постоянным трудом пресловутого «внутреннего редактора».
При этом Аргутина не стала «химичить» и перемешивать стихи разных лет, как многие делают в своих «избранных» сборниках. Она честно выстраивает перед читателем хронологию из пяти поэтических книг. Это, выражаясь её же языком, своеобразная «линия перемены дат», последовательность, отражающая вектор творческого роста и поиска.
Чем дальше, тем чётче чувствуется в этих стихах идеальное соотношение схваченного вживую, с мелькнувшей натуры – и полученного путём подключения к «розетке мировой культуры». Это соотношение-слияние настолько гармонично, что никогда не приметишь шва. Так предвесенняя просинь в городском небе смотрит на нас «новым Аустерлицем». Так провинциальный пейзаж вызывает вдруг мысль о «непобедимой Атлантиде». Так женщина за швейной машинкой превращается в Пенелопу. Любое, даже самое незначительное «тут» отзывается в сознании автора/читателя историческим, философским, литературным «где-то». И неудивительно. «Неловкая юность шла в достоевском смятении и маяковском гордом больном одиночестве…»
Кто-то из критиков назвал стихи Аргутиной «интеллектуально жёсткими». Может быть, к первым опусам в «Избранном» это более относимо. Вспомнив Пруста, можно сказать, что в ранних творениях Аргутина еще непосредственно «мыслит», а в поздних – больше наводит на размышления.
Если такие вещи, как «Чёрный квадрат» или «XX-XXI» вызваны к жизни «пленным мысли раздражением», то «Детский альбом», «У озера» скорее поражают природной естественностью, интуитивно нащупанной. У этих последних стихотворений лёгкий, но терпкий привкус бессмертья. Они почти ничего не объясняют и не «думают» – только показывают. Сама автор признавалась когда-то: «всё менее хочется правды, всё более – истины». Вот и в поэзии её первая всё более сменяется второй, – истину ведь не поверишь конкретной мыслью. Истина невыразима, и душа в её поиске часто преступает «черту, положенную горизонтом», а за такой чертой заканчивается прямая речь и начинается мерцание понятий, которые нельзя окликнуть по имени.
Кстати о хождениях за горизонт. В «Избранном» много и «географии». Взаправдашние и мысленные путешествия в Киммерию, во Флоренцию и Помпеи, в Рим, в Петербург, на брега Дуная. А там, где про родной Челябинск — там ещё волшебней и таинственней, чем про чужедальние земли. Мы для себя сформулировали так: если бы нам снились сны о Челябинске, то Челябинск в них был бы именно таким, как в стихотворениях Аргутиной. С живыми мускулами памятников, выходящих тебе навстречу из недр парка, с каменными ядрами старых дворов, с октябрьскими ветром и дождём, которые «лепят горбатого» из одинокого прохожего. С дымом отечества, плывущим «от геенны металлургии» вдоль всего урочища Челяби. Казалось бы, на какие ещё творения может вдохновить классический для советской поэзии дым индустриального пейзажа? Но в стихотворении «Возвращение к цикадам» дым получает новый аромат – горько-суровый, трогательный в своей противоречивости: его нельзя любить и нельзя не любить. От дыма можно уехать на дикую природу, «к цикадам», но не вернуться потом — тоже невозможно.
Хотя истинная-то, «поэтическая» родина поэту наверняка в какой-нибудь Флоренции откроется: «В тихом свечении – средневековый город. И почему-то чудится: вот и дома». А Челябинск – повторимся, сон, но из тех, что навсегда реальнее всякой яви.
Стих Аргутиной весьма подвижен, маневрен, в нём – все интонации разговорной речи. Речь представляется одновременно страстной и спокойной, мучительной – и почти обессиленной, как бы в утопической попытке «глотнуть неба», зафиксировать все невидимые сущностные перемены, происходящие в мире, передать смысл сокровенных утрат и обретений. На этом пристальном, напряжённом до сведённых мышц, но внешне ровном спокойствии и держится ткань стиха:
 

«Улетают стрижи, не прощаются и не тоскуют, как слова, от которых уже ничего не щемит. От сегодняшней щедрости сводит дыханье и скулы. Солнце в небе. Хлеб-соль на столе. Все давно прощены».

 

Если эти стихи и вправду «опыты переживания», то у них есть чему поучиться — и в поэтическом, и в человеческом плане. Потому что переживают они так, как свойственно настоящей поэзии и истинному гуманизму: со стоицизмом, затаённой надеждой и — непременно — тихой благодарностью человека, «осенённого болью и дальше живущего».

 

---

*Ирина Аргутина. «Избранное». Челябинск, «Книга», 2009.


Константин Рубинский

 
Ирина Аргутина

(Фото автора)


я загадала жизнь...

 

1.

 

И мёд

не слаще июля.

И в рот,

корзинку минуя,

клубнику несёт рука.

Замедленный ход событий

дрожит паутинной нитью,

сплетающей облака.

 

Не мучает душу лето

закрученностью сюжета

в кольцо часовых пружин…

А в ночь Ивана Купалы

звезда на землю упала,

и я загадала жизнь…

 

2.

 

Ходит чёрный цыган,

как точёный сандал,

по пестрящему звёздами лугу –

то ли ищет коня,

то ль себя потерял,

то ли просто смущает округу.

 

А в траве над рекой

бродит женщина-конь,

загорелым бедром и лодыжкой

раздвигая траву,

над которой плывут

облака с грозовою одышкой.

 

Разделила верста

половинки холста,

и тому никогда не случиться,

чтоб цыганский зрачок

заскакал, как сверчок,

по бедру золотой кобылицы…

 



3.

 

Когда земля, вздохнув цветущей грудью,

распустит часовые пояса,

июльский зной становится безлюдьем,

и слышно, как впивается коса

в зелёный луг меж озером и небом,

размеченный фигурками овец.

 

На запад, в засыпающую небыль

уходит золочёный жеребец.

Смолкает разговорчивая птица,

и ночь ныряет в озеро с холма,

так женственна, что этого стыдится

и кутается в травы и туман.

 

2000


Победа

 


 
Он не узнал родных пенатов –

Апрель, вернувшийся с войны:

скороговорка автоматов –

в сорочьем стрёкоте.

В больных

деревьях, рвущихся под танки, –

фантом железного ежа.

Зимы печальные останки,

ещё не убраны, лежат.

 

Он бредил: это мир, не так ли? –

сердито растирал висок…

 

Летели дождевые капли,

гудел в стволах тяжёлый сок.

 

Он шёл и думал: «Я вернулся», –

и слушал, как гудят стволы.

След неразвеянной золы

за ним по улицам тянулся,

дрожа приспущенной струной

его несмолкнувшей досады…

 

И шёл по следу Май с рассадой

цветов, покончивших с войной.

 

2001

 

Возвращение к цикадам

 


 
Дым отечества там,

где север.

Рыжий запах смолы и серы,

он плывёт на восток и юг

от геенны металлургии

(по законам драматургии

самый верный – заклятый – друг) –

 

над цитатой

(но без кавычек),

осенившей фасад парадный:

мол, теперь и у нас

(теперь

площадь Павших

так архаична,

площадь падших

так заурядна,

и так далее, и т.п.),

 

задевает немного,

краем,

уголок на границе с раем

(белым стражником до небес

там Курчатов широколобый,

пополам разломивший глобус,

охраняет закат и лес),

 

затихает в садах,

рассеян

меж корявых уральских яблонь

и клубящихся облаков.

Дым отечества там,

где север.

Я уеду на запад, ладно?

Ненадолго.

Недалеко.

 

В те края,

где в июле грозы

рассыпают цветы и звёзды

по холму с золотой травой,

где Сунукуль,

сонный младенец,

обнимает легко,

по-детски,

пару плюшевых островов.

 

Окунусь в дремотные воды,

перепутаю дни и даты,

день и вечер, когда в траве

музицируют с неохотой

разленившиеся цикады

бестолковых родных кровей,

 

и замру в немоте восторга

на неделю.

Сюда с востока

не дотянется серный вкус.

Но без горьких дымов и камня

мало горя наверняка мне.

И поэтому я вернусь

 

к площадным перебранкам улиц,

к заключённым в гранит цитатам

вдоль урочища Челяби́…

…Я вернулась.

Мы все вернулись

к отмеряющим дни цикадам –

поминутно, как ни люби.

 

2003

 

* * *

 

Простуда. Жар.

Простреленный Суматрой

висок.

Сахара в горле.

За окном –

прожжённый лист и пепельница марта,

и день – за два, и ветер – заодно

с ветвями, обращёнными на север, –

то дышит юг в преддверье перемен,

то наст лежит собакою на сене –

и шею давит кожаный ремень

простуды.

  Жар.

Гогены на Суматре,

Сафари по Сахаре.

На Урал

опять ложится снег – и всё насмарку,

как насморк у сражённых наповал

простудой, неуверенностью, зовом

иных миров в тепло иных широт.

Как сладко бредить об иных сезонах –

и каково не ждать иных щедрот!

 

И только слёзы очумелой крыши,

готовой съехать коркой ледяной,

стучат, стучат –

и только сердце слышит

неровный пульс под белой пеленой…

 

2008

 

У озера

 


 

Сунукулю Большому и Малому

 

1.

 

Здесь, где сосны кудрявы, берёзы простоволосы,

паства небесная бродит, бела и тучна,

близость озёр сплетена пуповиной ручья,

тайноголосо

рыбы выпрыгивают из воды – глотнуть неба,

птицы выныривают из небес – поймать рыбу.

В шёлковой сини сонно и прихотливо

плавает нега.

Сердце, отягощённое каменной солью,

здесь погружают в заводь, к рыбам и птицам:

соль растворится, чтоб не слезами умыться –

чистой росою.

 

2.

 

Чтоб не слезами умыться – чистой росою,

лучше родиться в июле, в воскресный день,

чтоб целовало первые пять недель

лето босое,

чтобы язык повторял щебетанье птиц,

чтобы в тени ветвей колыбель качали,

заговором на дождь осушив печали

мокрых ресниц.

Это язычество, принятое на раз,

папоротник на Ивана Купалу,

это ребячество с цветом яростно алым…

Так родилась.

 

3.

 

С цветом, яростно алым, – так родилась.

Так и тянуло к цветам и огню без меры,

к рыбам и птицам, внедрившим в синие сферы

медленный вальс.

Грех крыловидных лопаток, исправленный в детстве

доброй заботой и физкультурой лечебной,

чем-то сродни галилееву отреченью

(«Всё-таки вертится! Как же ей не вертеться!»)

Всё-таки тянет подъёмная сила – если

и не поднимет бремя костей и плоти,

значит, к небесной пастве примкнут в полёте

вольные песни.

 

4.

 

Значит, примкнут в полёте вольные песни

к птицам и рыбам, летающим вольным стилем.

Два самолёта небо перекрестили

флагом Андреевским.

Это не страшно: здесь не падают с воем

ни самолёты, ни чёрные рыбы смерти.

Всё же, случается, дымное солнце светит –

предгрозовое.

И прорывает сноп золотых колосьев

серое рубище, так раскрывая тайну

грозных высот – и последним лучом слетает

в тайноголосье.

 

5.

 

В тайноголосье можно душой проснуться

от летаргии горечи и борьбы:

так бы очнуться! с небом, с озером бы

соприкоснуться!

Несоприкосновение – лишь момент

то ли инерции, то ли пустой попытки.

…Шар в небесах скромно висит на нитке:

да или нет?

Да или нет, – в равновесье воды озерной,

где дружелюбие рыб и кувшинок нежных

не оставляют больше ни безутешной,

ни беспризорной.

 

6.

 

Ни безутешна, ни беспризорна в этом

тихом раю, невесомая рыба, птица,

только двенадцать дней: испить, насладиться

солнечным светом,

где земляника в язычески пёстрых травах

вдруг языку возвращает его наречье.

Дар быстротечен. Дар всегда скоротечен.

Слева направо

шарик по небесам пролетел, как не был.

Птицы выныривают из небес, но уже – к югу.

Рыбой выныриваю на лёд, но уже – вьюга.

Глотнуть неба…

 

2008


Октябрьское позднее

 

Краткий реликтовый луч, милосердный, как лепет

о состраданье к любой народившейся твари,

вышел – и сгинул.

И снова горбатого лепят

ветер и дождь – из прохожего на тротуаре.

 

Он, одинокий, как праведник, чёрный, как ворон,

не исчезает во чреве бензиновоядных,

стеклобетонных и прочих приимных,

но ворот

поднят, лица не видать, устремленья не явны.

 

Что ж его тянет и клонит – под ветром восточным,

редким казахским пришельцем, враскос моросящим?

Что его гонит, как чёрную щепку,

по сточным

и водосточным клоакам? –

а впрочем, грозящим

 

разве что насморком.

Что ж его носит, как парус?

Что ж позади, в ста шагах – и ни больше, ни меньше –

кто-то шагает за ним, неуклонно, как старость,

неграциозной походкой выносливых женщин?

 

Шляпа моя. И пальто из такого же твида.

Ёжится так же.

Ну хоть бы походка другая!

И никого впереди на сто метров не видно.

А позади – неуклонно шагает…

Шагает.


2008

 

А-О-У-Э-Ы-И

 

А-О-У-Э-Ы-И голоси голоси голоси

А-О-У не проси никого ни о чём не проси

Э-Ы-И голоси голоси хоть святых выноси

 

так прощались до встречи пока не ходи на вокзал

с болевых/пулевых рубежей уводили глаза

и печальные книги попрятали под или за

 

А-О-У это сердце всегда избегало заноз

Э-Ы-И это горло не знало ошейника слёз

отчего же теперь А-О-У-Э-Ы-И ты всерьёз

 

до согласных согласный на всё налетая на дверь

в темноте (а за ней сто огней на погонный бродвей)

не зови и не плачь не жалей не жалей не жалей

ни о ком ни о чём (А-О-У) не зови не зови

ни стакана воды ни прощального яда любви

и на выдохе древняя жуть А-О-У-Э-Ы-И

 

2008-2009


* * *

 

Крепка провинция (без моря): её низины и вершины

атакой, приступом, измором не взять. Она несокрушима,

я верю. Допивая жидкость, напоминающую кофе,

я возвращаюсь пережитком в конец прекраснейшей эпохи.

 

Приветствую! (И руки мою.) Милейшая из всех провинций

(вот только жаль, что не у моря)! Твой кофе – лучший друг провидцев,

твой рабский труд по вдохновенью, самоотвержен и неистов,

к высотам духа, к откровеньям возносит материалистов.

И строго отмеряет гимном, за часом час, радиоточка:

моя провинция невинна – и вся держава непорочна!

 

…Темно. Набросьте кружевное: пришла пора – легко и тихо.

Как нерушимо наше море! Непобедима – Атлантида!..

 

2009

 

Иглоукалывания

 

1. Тщеславие

 

Сколько игл пробивало небес шелка,

возмущая штиль?

Как в театре первая – вешалка,

так и в небе – шпиль.

И тщеславие соразмерности –

хоть иглой коли –

пробивается через мерзости

на Олимп.

 

2. Искушение

 

Как запляшет музыка на костях

под иголочкой –

не услышишь этого в «Новостях»,

комсомолочка.

Затвори окно, удалой Тарзан,

опусти иглу:

скоро правда, колющая глаза,

заведет во мглу.

 

3. Глупость

 

Мало времени! Внутривенное

дайте, сволочи!

Все глубины проникновения —

дар иголочки.

Не видать вовек Вены-Австрии —

этой вены нет.

Не попасть уже… в божье царствие —

в двадцать лет…

 

4. Милость

 

Боль – орлицею над прикованным,

и – по печени.

Знать, кормиться ей уготовано

человечиной.

Тяжело считать до пяти углы:

милость – где она?

…Сколько ангелов на конце иглы,

сколько демонов?

 

2009


Танец

 

Эта застенчивость выросла в книжных застенках,

в строгих закрытых мирах с потолком невысоким,

и в ежедневных докладах о школьных оценках

и в витаминном служенье томатного сока –

шло неуклюжее детство. Неловкая юность

шла в достоевском смятении и в маяковском

гордом больном одиночестве – сквозь неуютность

чуждых и суетных танцев на перекрёстках.

Танцы сжимали в объятиях бойких девчонок.

Тёмная стенка следила за ними глазами

тайной надежды – отчаянно и обречённо

час или два каменея в сияющем зале.

 

Дома встречали оркестром, почти не фальшивя:

«Как же ты можешь? Мы места себе не находим!

Где тебя носит? Ведь мы в тебя столько вложили!»

Стыд нарастал. Так в подземном глухом переходе

нищенка руку протянет – и как же ты можешь? –

или беззвучно заплачет бродячая псина.

Били чужие мытарства по сердцу наотмашь –

да не чужие, поскольку – родня и Россия.

Это страдание пряталось в горькие складки.

«Как же ты можешь» уже не имело предела.

Мёд уходящего лета казался несладким,

дождь моросил и у клёна макушка редела.

 

Танец нагрянул внезапно. Наверное, что-то

в мире случилось: дефолт вопросительных знаков?

«Как же ты можешь?» – «Могу!» И входила, как штопор

(или как в штопор), а с ней и отчаянный знахарь,

тёртый шаман, что повёлся на эту ранимость,

в эту застенчивость омута, водоворота,

в эту воронку, в осеннюю влажную мнимость

двух задохнувшихся профилей – вполоборота…

В необратимом вращении, пьяные в стельку

ветром шаманским, летели – откуда и силы,

разве что зрели и множились в книжных застенках.

Как не упали? А люди шептались: красиво!

И ни мытарств достоевских, ни труб маяковских

не было. Не было горя, беды и укоров

в мире, который, как шарик заверченный, нёсся

не по орбите, а в штопоре танца, – который

вынес и слёзы пустые, и ужас бесслёзный,

стыд без вины, и вину, и оскал отвращенья,

клятый, воспетый, испачканный мазью колёсной, –

вынес, родной. И ничуть не замедлил вращенья.

 

2009


© Ирина Аргутина, 2000–2009.
© 45-я параллель, 2009.