Ирина Аргутина

Ирина Аргутина

Четвёртое измерение № 1 (1) от 21 июня 2006 г.

Подборка: Игры в доброго Бога

Октябрь

 

Молочный воздух стелется, зыбуч –

с овчинку небо и земля с коврижку,

и жмёт слезу из поседевших туч

пустых полей детдомовская стрижка.

 

О кто

не умирает в октябре!

Не навсегда – до следующего раза,

до льдистой вспышки света на ребре

октаэдром застывшего алмаза…

 

Октава,

завершаясь нервным «си»,

лишает очевидности исхода:

не жди, не верь, не бойся, не проси –

у ангела нелётная погода;

 

ему сплошная облачность претит –

молочный воздух

нынче непроезжий.

И лишь слеза из тучи долетит,

чтоб утонуть

в кисельном побережье.

 

октябрь 2000

 

Возвращение к цикадам

 

Дым отечества там,

где север.

Рыжий запах смолы и серы,

он плывёт на восток и юг

от геенны металлургии

(по законам драматургии

самый верный – заклятый – друг) –

 

над цитатой

(но без кавычек),

осенившей фасад парадный:

мол, теперь и у нас

(теперь

площадь Павших

так архаична,

площадь падших

так заурядна,

и так далее, и т.п.),

 

задевает немного,

краем,

уголок на границе с раем

(белым стражником до небес

там Курчатов широколобый,

пополам разломивший глобус,

охраняет закат и лес),

 

затихает в садах,

рассеян

меж корявых уральских яблонь

и клубящихся облаков.

Дым отечества там,

где север.

Я уеду на запад, ладно?

Ненадолго.

Недалеко.

 

В те края,

где в июле грозы

рассыпают цветы и звёзды

по холму с золотой травой,

где Сунукуль,

сонный младенец,

обнимает легко,

по-детски,

пару плюшевых островов.

 

Окунусь в дремотные воды,

перепутаю дни и даты,

день и вечер,

когда в траве

музицируют с неохотой

разленившиеся цикады

бестолковых родных кровей,

 

и замру в немоте восторга

на неделю.

Сюда с востока

не дотянется серный вкус.

Но без горьких дымов и камня

мало горя наверняка мне.

И поэтому я вернусь

 

к площадным перебранкам улиц,

к заключённым в гранит цитатам

вдоль урочища Челяби?…

…Я вернулась.

Мы все вернулись

к отмеряющим дни цикадам –

поминутно, как ни люби.

 

июль 2003

 

Опыты переживания – 1

 

Роняю каплю времени. Она

по внутренней поверхности стакана

сползает и становится водой…

 

Как нежно полируют времена

суровые морщины истукана –

как будто им дороже молодой.

 

Бездумные!

Он их переживёт,

как непереживающий.

По счёту

роняю капли – ровно двадцать пять, –

и запах мятных перечных широт

вторгается муссоном.

Ну ещё бы

неветренной душе не трепетать!

 

Глотну – и успокоится.

И вот,

помолодев и от морщин разгладясь,

равно отвергнет веру и хулу

и с новой силой в ереси впадёт,

в сомнения и поиск доказательств

ударится –

сползая по стеклу –

 

и в воду.

…Каплей времени тону

размеренно: серьёзная, живая –

а наверху темнеют витражи.

 

Я медленно живу,

и потому

переживаю всё, переживаю –

и понимаю:

всё не пережить.

 

декабрь 2002

 

Опыты переживания – 2

 

Перламутровый глаз

человека пожившего

из-под века сверкнёт и оценит попутчика…

Вот и август явился –

с последними вишнями,

предпоследней жарой и внезапными тучами.

 

И когда проясняется синее-синее –

между зноем лиловым,

дождями раскосыми –

на себя примеряет перо страусиное.

Дело к осени.

 

Дело к осени,

даром ли, нет – осеняющей

хладнокровной догадкой с дыханием севера:

ежедневно меняются даты.

Когда ещё

это знал.

Но почувствовал с болью осеннею.

 

И секунды становятся долгими-долгими,

а года мимолётными,

неразличимыми.

Вот и август пришёл –

по велению долга ли

или, скажем, ведомый иными причинами.

 

Ничего не попишешь –

все камни разбросаны.

Собирай урожай и на скудность не жалуйся.

Напиши эти вишни.

До будущей осени

хватит вишен от этой нечаянной шалости.

 

И – до нового августа

с этими вишнями,

открывая порой неслучайным попутчикам

перламутровый глаз

человека пожившего.

Осененного болью.

И дальше живущего.

 

август 2003

 

Детские игры

 

– Детка, а где твоя кукла другая,

новая и нарядная?

– Мамочка, я пока поиграю

старой, любимой, ладно?

 

…Тише, бедняжка, так не годится

плакать, моя красавица!

Завтра ты выйдешь замуж за принца –

он тебе, правда, нравится?

 

Много детишек будет, наверное,

может, целых двенадцать.

Будет он сильный, будет военный,

будет с врагом сражаться.

 

Ранят его, но совсем немного,

раз – и вылечим раночку…

– Детка, во что ты играешь?

– В Бога.

В доброго Бога, мамочка!

 

декабрь 2001

 

* * *

 

Растворяется дверь.

Растворимость её возрастает

с приближением к выходу

в новые среды и сферы.

Намечая надрыв,

за спиной надрывается стая,

провожая луну и ещё одного Агасфера.

 

Этот хор,

проникающий в уши из чёрных отверстий,

этот хорь,

проникающий в курскую область, где куры

обмирают в блаженном своем предвкушении зверства

и его эпикриза,

подписанного Эпикуром,

 

этот хор

ничего не добавит уму и печали.

И подобно иным,

стоголосым и тысячеликим,

он останется там,

или, как говорят, за плечами,

словно пройдённый путь –

променад перед новым, великим,

 

нет, не шёлковым.

Ни каравана, ни хора, ни стаи.

Одинокий старик,

заблудившийся в Виттовой пляске.

Одинокая девочка

старые книги листает

и зачем-то жалеет собак ездовых на Аляске.

 

Одинокое дерево –

где ему сладить с великим –

засыхает крестом,

и, конечно, он груб и увесист.

Кто один перед богом,

тому не до разных религий.

Крест уже на плече,

а на небе повис полумесяц

 

и звезда,

шестиглавая или неважно какая, –

вот под ними пойдёшь –

и увидишь, чего не заметил,

иногда постигая

и даже порой изрекая,

но и только. И только.

Хотя уходил не за этим.

 

август 2004

 

Силы притяжения

 

1. Старый двор

 

Полосатые простыни,

хлопая на ветру,

с каждым годом всё меньше похожи на паруса

во дворе, где я родилась,

где и умру,

где меня скорее забудут, чем воскресят,

 

где всё меньше слов удаётся сорвать с ветвей

этих клёнов,

один из которых садили мы

с дедом Шурой

(теперь зимою от них светлей,

потому что ветви снегом убелены).

 

Меньше слов – и неба.

И как рассказать, кому,

что всё ближе дом напротив –

день ото дня,

и всё туже, туже старых домов хомут,

и всё вместе называется – западня.

 

В этом месте,

где шаг неверен, а голос груб,

по полгода лежат снега с золой пополам,

и всё те же бьются простыни на ветру,

но в бесстыдных дырах ветхий мадаполам.

 

Старый двор,

забытый богом аэродром,

где сороки вертикально стартуют вверх,

о, родной хомут,

о, каменное ядро,

кандалы мои на весь сокращённый век!

 

Волочить вас ежедневно – тяжёлый труд:

не беги, не отрывайся, не воспари,

только рвись,

как эти простыни на ветру

да слова

о жизни, смерти и о любви...

 

2. Парк имени Терешковой

 

Там, где танк несокрушимый

у ворот французской школы,

Дремлет парк, носящий имя

Валентины Терешковой

(первой дамы-космонавта)

сорок лет по принужденью.

А меня любил взаправду.

А меня любил с рожденья.

 

Он раскидывал аллеи

в дар сандаликам стучащим,

пару гипсовых оленей

выводил ко мне из чащи,

ворожил на карусели,

провожал почти до дому,

так любил, что в день весенний

уступил меня другому.

 

А потом, немного позже,

схоронил своих оленей.

Я теперь в него не вхожа.

Я теперь его жалею.

 

Не о нём шептала богу,

о другом судьбу просила...

А живу через дорогу.

И уехать я не в силах.

 

3. Берег

 

В каких степях, лесах,

на побережье

каких морей

мой беззащитный бог

невинно улыбается,

как прежде

гоняя свой оранжевый клубок

 

по синеве моих воспоминаний,

безоблачных, безбедных, неземных?

Я так давно его не понимаю,

что он спокоен,

обо мне забыв –

 

забыв с тех пор,

как сам в лихую степень

возвел беду и страхи за родных.

Все побережья, все леса и степи

меня забыли: я не верю в них.

 

В ночном окне,

в чернеющем портрете,

в зрачковых сферах спит моя земля:

забытый дом, рождённый в тридцать третьем,

и двор, где умирают тополя.

 

Та вот она!

Безбожная, хмельная,

под черным платом прячет седину.

Я так давно её не понимаю,

что без неё и дня не протяну.

 

От этих мест мой бог бежал как мальчик –

да что ему!

Ведь он других кровей.

Но здесь вчера гоняли рыжий мячик

два пацана по стоптанной траве

 

под синевой моих воспоминаний,

в моих лесах, степях,

на берегу

такой любви,

что я не понимаю –

к чему,

но от неё не убегу.

 

2005

 

Просинь

 

Старый январь, серокаменным льдом облицован,

вздрогнет однажды, уже на исходе;

уже не

горбясь от тяжести под небосводом свинцовым,

вскрикнет, узнав эту ясную синь поражений.

 

Вскрикнешь тут!

(«Силы небесные, вы заплутали!»)

Взглянешь наверх,

на воздушную прорубь,

на свет ли

Божий – но этот, уместный, к примеру, в Италии,

здесь – как последний.

Вот так и глядишь – как в последний.

 

Так и шаманишь: «Меня не коснётся...»

Коснётся!

И не позволит ни спрятаться, ни застрелиться.

...Щедрый Всевышний подарит по новому солнцу

к каждому нашему новому Аустерлицу.

 

январь 2004

 

* * *

 

Готовимся к зиме и утепляем окна.

...Ворона во дворе

замерзла и промокла,

но тоже утеплить пытается гнездо.

Вороне что-то Бог

в не лучший из сезонов

послал. Но мир жесток

и неорганизован –

и жребий выпал (за сомнительным крестом

оконных рам).

А там

живёт и суетится

ворона-старожил, стареющая птица.

Нам с ней который год готовиться к зиме,

бояться холодов,

зачем-то ждать покрова

и стайками следов

одно, другое слово

слагать – и, наконец, составить резюме

 

для тех, кто наверху,

и грамоте обучен,

и сыплет первый снег

из первой снежной тучи

на палую листву – пока не надоест.

Да кто там, наверху, читает наши знаки!

И кляксами ползет по вымокшей бумаге

изменчивый октябрь.

И чёрные коряги

несут в печальный путь

унылый цинк небес.

 

И вот уже готов

к зиме наш дом картонный.

В преддверье холодов

я слушаю гортанный

пророческий рассказ вещуньи во дворе

о том, что в холода

и мерзнут, и черствеют

и люди, и еда –

и как осточертеют

объятия снегов, желанных в ноябре.

 

Рассказ её суров,

но голос хладнокровен.

В гнезде меж двух стволов

она со мною вровень –

и видит всё как есть,

и говорит как есть.

И птица – не орел, и дерево – не древо,

и я уже давным-давно не королева –

но ферзь.

 

октябрь 2004

 

Маленькая сюита для Голоса и Голоска

 

Голос:

– Что можешь ты,

и что ты раньше мог,

когда дождём рассыпался внезапно,

когда,

как ошарашенный щенок,

кленовой гривой встряхивал с азартом,

 

бежал по крышам как по мостовым,

пугал не громом,

так огнём небесным?

Теперь оцепенением своим

пугаешь,

как решеньем неизвестным.

 

Неясный день.

Невольный конвоир

чужих минут –

и только взглядом цепок.

Все сметные сокровища твои,

бесценные,

уходят за бесценок,

и остается ветер да песок...

и ангельский, должно быть, голосок?..

 

Голосок:

– Ветер, ветер, ты могуч.

Пушкин, Пушкин, ты везуч –

не узнал, не дожил,

рано голову сложил.

 

Голос:

– Один не уходил, другой вернулся

и в первом так себя и не признал.

Живут на свете два весёлых гуся,

которым уготована резня.

 

Что можешь ты, создатель мелодрамы, –

вернуть своих валетов козырных

на десять лет,

на десять килограммов,

на десять тысяч радостей земных?

 

Все то, что ты умеешь, но не вправе, –

за то, что, неумению назло,

получится...

Шуршат песок и гравий,

идут часы и кормит ремесло.

Что можешь ты, когда – на волосок,

когда слабеет даже голосок?

 

Голосок:

– Сядешь тихо в уголок –

погляди на потолок,

голубой-голубой,

с облаками над тобой...

 

июнь 2005

 

Жить!

поэма

 

Вячеславу и Александру

 

Пролог

 

...И, казалось, все обезболено:

сорок лет на улице Ловина;

сорок первый пришёл не вдруг:

уплыла под ногами почва.

Почва – это совсем не то, что

уплывает порой из рук.

 

...Уплывал силуэт приталенный,

горсть монеток – их посчитали мы,

прежде чем в стопу уложить,

стопки битые, но хрустальные, -

и какими ещё деталями

уплывала без боли жизнь?

 

Сигареты нервно изломаны,

незастегнутых пуговиц олово –

бог деталей – из пошляков.

Но одна деталь – безусловная:

есть на свете улица Ловина

(я-то знаю, кто он таков).

 

И гудит белый свет, что колокол

в голове, мигренью проколотой.

а чему туда не попасть,

то в печёнках и прочем ливере –

разве только возьмёт и выберет,

как мишень, червовую масть...

 

Выстрел, сделанный неврастеником...

Выметали детали веником

из-под шкафа да из угла.

Неудобно перед соседями

за осколки одной трагедии?

Утешаю: не умерла.

 

1. Покой и воля

 

На свете счастья нет, но есть покой и воля...

А.С. Пушкин

 

Ах, какие друзья окружали!

И старик отыскался, Державин,

и заметил, и благословил.

Ах, как нужен в России Державин –

чтоб заметили да поддержали...

Ах, какую удачу словил!

 

Не томился. Не на посылках.

Ах, какие суровые ссылки

Кишинёв да Одесса!

Какой

стихоплет не мечтал бы об этом!

Он бы нынче сказался поэтом

и про волю писал да покой.

 

Ах, какие глаза у Наташи!

Позабыты графини – даже

стал примерный муж и отец.

...Только счастья-то нет на свете –

и кибитку погонит ветер

или, может, попутный бес

 

и шепнёт: «Ты бы поостерёгся.

Что ж от счастья-то сам отрёкся?

Я твоей не водил рукой!

Да и сам бы подумал, что ли:

как же так – и покой, и воля?

Или воля – или покой».

 

Обернётся ли зайцем пугливым,

белым всадником молчаливым,

века, пройденного на треть...

Счастья нет. Только ветер в поле,

у поэта покой да воля:

воля – жить, покой – умереть.

 

Первое лирическое отступление

 

«...Я совершенно ничего

не понимаю», – отвечала.

«Я совершенна», – слышал он

и соглашался поначалу.

 

И совершенная рука

крутила совершенный локон

в салоне счастья напрокат.

Покой и воля ненароком,

как два отпетых подлеца,

сбежали, раз такое дело...

 

Но май был выпит до конца.

А совершенству нет предела.

 

2. Марш старого солдата

 

Барабан, барабан с трубою

сердце в плен забирают с боем.

Время грузится, не щадя,

на куранты пудовой гирей.

Остановлен полёт валькирий,

синих елей на площадях.

 

И в такой же – парадной – форме,

и на том же, парадном, фоне

я иду, как в аду атак.

Сердце, сердце, не понимаю,

как с тобою дожил до мая,

мой суровый внутренний враг.

 

Так же ухало в сорок третьем.

Так же думалось: не помереть бы, -

и, по молодости, моглось.

Жизнь с войною столкнулись лбами,

а потом превратились в память

(слава Богу, все же не в злость).

 

И живу я, седой, беззлобный,

и не верую в мир загробный,

каждый год взимающий дань.

Я бы, может, ушёл бы тоже,

но какой пример нехороший

для почуявших эту грань!

 

...Одуванчики. Тёплый ветер.

И, пока благодарны дети,

стерпим горе иных побед,

и ещё нам, друзья-подруги,

новый май поцелует руки

в рыжих пятнах тяжёлых лет...

 

Второе лирическое отступление

 

Хрупок песочный мир.

Впрочем, какая разница –

мальчик ли виноват,

или подружка тоже.

Он отобрал совок

и, убегая, дразнится.

Так убегают миг,

время и память. Позже

так убегает жизнь.

И, убегая, дразнится.

Боже, как хороша,

даже когда резка...

Мальчик не виноват.

Это она, проказница,

бросила горсть песка.

 

3. Как живёшь

 

Зеркала отражают годы.

По утрам говорят: «Не годен».

Юмор черпаю из газет.

Как живу – хорошо, легко ли

в королевских своих покоях

для строителей ЧТЗ?

 

Как живёшь?

А ты не ответствуй.

Это лишь одно из приветствий.

Я не смею ответить – как.

Получаю в окно записки

с чёрной меткой.

То вьётся близко

чёрный ангел еретика.

 

Рано утром – вороньи бдения

в королевских моих владениях.

Всё каких-то требуют кар.

Но живут, да ещё с птенцами,

как-то сводят концы с концами,

и, глядишь, – молодой Икар

 

в белый день из гнезда взлетает

прямо к солнцу –

и воск не тает,

и свободен размах крыла...

Чёрный ангел, уйди с дороги!

Как живёте?

Живём как боги.

 

...Утром вымою зеркала.

 

Третье лирическое отступление

 

Так бродить себе, да сутулиться

между западом и востоком,

где котами пропахли улицы

и тревогой весны,

поскольку

 

скоро март.

И звенит решительно

то ли капля в конце падения,

то ли в школе по месту жительства

завершилось дневное бдение –

 

и, захлопнув свои задачники,

зачирикали-засвистели

сероглазые быстрые мальчики,

бледноликие,

словно тени

улетающих ангелов...

 

Эпилог

 

Я люблю тебя, жизнь,

И надеюсь, что это взаимно.

 

Песня прошлого века

 

Облаками по ветру,

ракетою на керосине,

дураком на игле,

что зовётся надеждой – как баба –

за какие потери,

не снившиеся Хиросиме,

я люблю тебя, жизнь,

и надеюсь, что это не слабо?

 

За какую весну,

по которой глаза отсырели –

не от ранней грозы,

так от поздно сошедшего снега –

я тебя обниму,

задыхаясь от первой сирени,

я к тебе на войну

буду тайными тропами бегать?

 

Я тебя не пойму,

как мальчишка, сбежавший с урока

(он за это получит свое неизбежное «плохо»)...

Я люблю тебя, жизнь.

Без взаимности. И без упрека.

До последнего вздоха.

 

май-июнь 2004