Инна Ряховская

Инна Ряховская

Все стихи Инне Ряховской

  • Августовский сад
  • В белом пламени русской зимы
  • В гомоне птичьих атак
  • В объятиях родного языка
  • В полёте солнечном кружась
  • В том киевском мае сиренево-пьяном
  • Войду в приоткрытые двери
  • Голос
  • Горела лампа на столе
  • Дом детства в Сочи
  • И что же там, за этой гранью
  • Мартовская симфония
  • Мне надо знать, что ты живёшь на свете
  • Московская музыка
  • Московская полночь
  • Нечто мистическое
  • Ноябрьский снегопад
  • О, вымысел, ты – божество
  • Октябрьские леса…
  • Окутан душною сиренью
  • По последней узенькой тропинке
  • Положи мне в ладонь золотистые зёрна пшеницы
  • Почитай мне что-нибудь из Блока
  • Прими меня, осень, в объятья свои
  • Ранняя весна
  • Сияющим белым огнём
  • Сон о Венеции
  • Старые письма
  • Так бесконечно осень длилась
  • Тоскана
  • У картин мастеров
  • Церковь св. Вита и Модеста 8-го века в Пиенце
  • Черновики
  • Шиповник
  • Эти светло-медовые дни

Августовский сад

 

Мой сад звенел, весь в птичьих перепевах

и бликов солнечных затейливой игре,

благоухающий, цветущий, спелый,

в плодоносящей августа поре.

 

Раскрылся день нечитанною книгой,

неведом был грядущего сюжет.

Настраивали лютни Аониды,

стрекоз вершился незатейливый балет.

 

Дышало всё творящей, зрелой силой,

как женщина, родящая дитя.

И по плечу любое дело было,

всё удавалось споро и шутя.

 

День разгорался, светозарен, ярок,

и ворковали нежно сизари.

И зарево румянящихся яблок

соперничало с заревом зари.

 

Всего и надо: дней неторопливость,

в обнимку с Музой вольное житьё,

 несуесловие, несуетливость…

И знать, что это – кровное. Моё.

 

* * *

 

В белом пламени русской зимы,

в тёмных омутах гулких просторов

серебро разбросал из сумы

кто-то щедро в бессонном дозоре.

 

Распушилась, расснежилась даль,

захлестнуло морозом и синью,

снегирям отдают свою дань,

догорая, созвездья рябины.

 

Погоди, не спеши, календарь!

Весь в объятьях обвальных метелей

пролетел новогодний январь

вихревой золотой канителью.

 

И остался лишь вкус мандарин.

запах ёлки, смолистый и нежный,

и змеится цветной серпантин,

припорошенный крупкою снежной.

 

С кавалькадой безумных коней.

не лети так безжалостно, время,

роковою пятою своей

не труди неуёмное стремя.

 

Дай запомнить, сберечь, сохранить

этот миг, этот мир безмятежный,

хрупкой жизни прозрачный родник.

взмах крыла негасимой надежды

 

и тепло драгоценное рук.

и медовое лампы свеченье,

очертившей хранительный круг, –

милый дом, золотое сеченье.

 


Notice: Undefined index: permission in /var/www/stavinfo/data/www/45parallel.net/smarty/templates_c/1dac55898b0a7c2feae12abf541db51a63382079_0.file.autor_stihi.tpl.php on line 293

 

* * *

 

В гомоне птичьих атак,

в сполохах вешних рассветов

и не заметишь ты, как

грянет короткое лето.

 

Вот налетает гроза,

всё освежая озоном.

Как  изумрудны глаза

острых стрекоз изумлённых!

 

Так, когда моешь окно,

всё проступает объёмней.

Каждое ярче звено

в мира картине огромной.

 

Господи, что за напасть –

август промчался в горячке.

Осень. И вечная страсть –

долгая зимняя спячка.

 

Приз утешительной лжи

в сладкой облатке на случай.

Всё лишь готовимся жить,

пестуя мудрость паучью.

 

Но накрывает волной

сердце тупая усталость.

Путь, что лежит за спиной,

больше того, что осталось.

 

Промельк и вспышка звезды,

жизнь – вдох и выдох мгновенный,

отсвет земной борозды

в гулких просторах Вселенной.

 

В объятиях родного языка

 

В объятиях родного языка,

в его пленительных медовых сотах

вольготно мне всегда в любых широтах –

он – отчий дом, надёжная рука.

 

Глаголов серебристая форель

и существительных надёжные опоры,

а суффиксы и флексии так споро

настроят речи чуткую свирель.

 

Её звучанье музыкой живой

обнимет и поднимет над землёй, 

подарит зреньем птичьего полёта

и близостью к непознанным высотам.

 

И соткан чуткий, трепетный покров

из звуков, образов, и строчек, и стихов.

И Родина качает колыбель.

И песне мамы вторит в роще Лель.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

В полёте солнечном кружась,

над морем распластаться чайкой.

Прибоя кружевная вязь.

Стрела косы белопесчаной.

Прелюдия морской волны,

и терпкость ароматов юга,

и «Одой к радости» слышны

распевы птиц на всю округу.

Две бездны – над и подо мной.

Я в них обеих растворяюсь.

И в одиночестве порой –

лишь лермонтовский бледный парус.

И связь звенящею струной

меж мирозданием и мной.

 

* * *

 

Юлии и Владимиру

 

В том киевском мае сиренево-пьяном

Была я так счастлива в мире духмяном.

 

Вокруг хлопотали и дети, и внуки,

Меня обнимали их тёплые руки.

 

Андреевским спуском, Владимирской горкой –

Украинско-русскою скороговоркой.

 

К Булгакову, к Лесе отправилась в гости.

Глядь – Гоголь бульваром, в крылатке и с тростью.

 

Софии и Лавры над градом покров

и солнца сияют из ста куполов.

 

Просторно и вольно распахнуты выси,

В них аквамарина поток серебрится.

 

К Андреевской церкви, взлетевшей с холма,

Мне чудится, будто взлетаю сама.

 

Парю над Подолом, над синим Днепром,

Горячие щёки стужу ветерком.

 

Каштаны горят среди буйства сирени,

И роскошь, и краски, и одурь цветенья…

 

Как будто ни крови, ни ран, ни беды,

И так же цветут на Донбассе сады.

 

И живы и не искалечены дети.

Никто не достался безжалостной смерти,

 

Не выжжены сёла нежданной чумой,

И мир не расколот проклятой войной.

 

* * *

 

Она ещё не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

О.Э. Мандельштам. Silentium

 

Войду в приоткрытые двери

из лета в осенний покой,

где тёмного мёда отмерен

и розлит тягучий настой.

 

И силы творящей потоки,

как тайного знанья ключи,

пробьются и станут истоком,

где тускло и тяжко молчит

 

в немотстве застывшая почва,

где жажда спекает уста,

дорогой неторной на ощупь

ведёт за верстою верста.

 

Ещё не сложились созвучья,

из зыби не вышли слова,

но в русле, иссохшем, колючем,

мелодии катится вал.

 

Когда же на розовых крышах

рассветы осушат росу,

душа терпеливо отыщет

под спудом сокрытую суть.

 

Мой август, ворчун хлопотливый,

роняет плоды на траву.

Как солнцем прогретые сливы,

слова покатились в строфу.

 

2016

 

Голос

 

Как странно звучал этот голос –

На грани блаженства и муки.

 Как готики стройная поросль,

Вскипали неистово звуки.

 

Откуда неясная схожесть

С душой моей? Нежный и страстный,

Напев потаённо-тревожный

О мире – проклятом, прекрасном.

 

Он пел о любви и бессмертье,

О встречах, разлуках, прощаньях.

И было распахнуто сердце

Для веры его обещаньям.

 

И в тёмном всевластии ночи,

В бездонных просторах эфира

Молитвою всех одиночеств

Звучала орфеева лира.

 

Под сводами музыки вечной,

В кружении лунных хоралов,

Казалось, к ногам моим Млечный

Путь брошен – и небо позвало…

 

Но неотвратимо итожа

Всё, в чём я была виновата,

Мне совести счет непреложно

Предъявит последнюю плату.

 

* * *

 

Юрию Ряховскому

 

Горела лампа на столе.

Круг абажуром был очерчен.

За окнами сгущался вечер,

мелькали фары на стекле.

 

Ты тихо за столом сидел,

читал, чему-то усмехался,

парок над чаем поднимался,

Шёлк занавески колыхался,

и месяц в форточку глядел.

 

Перемещение теней

в потоке золотого света,

и августа теплом согрето

мерцанье городских огней.

 

И звуки улицы неслись…

Но это всё не нарушало

покоя – тишина дышала,

и, замерев, я наблюдала,

сказав себе: не шевелись,

 

запомни свет и тишину,

и вспышку осознанья счастья

а в нём – сердец двух соучастье,

попавших на одну волну.

 

Попавшие в один ковчег,

настольной лампой озарённый,

над звёздной бездной раскалённой

летим с землёю опалённой

в провал космических ночей.       

 


Notice: Undefined index: permission in /var/www/stavinfo/data/www/45parallel.net/smarty/templates_c/1dac55898b0a7c2feae12abf541db51a63382079_0.file.autor_stihi.tpl.php on line 293

 

Дом детства в Сочи

 

Вновь пьяный запах олеандров,

как память, вязкий и густой,

напомнит мне знакомый адрес,

и домик, старый и простой,

где спят щербатые ступени,

где бродит детство со свечой,

где бабушка прозрачной тенью,

склонялась нежно надо мной.

По стенам – виноградная лоза,

в мой день рождения посаженная дедом.

Кипели там застолья и беседы,

светились любящих людей глаза…

И моря плеск, и шум прибоя,

И рокот шторма, чайки стон –

всё память оживит, лишь стоит

с подножки прыгнуть на перрон.

Здесь воздух напоён любовью…

Но дома нет. И я не та.

Над бабушкиным изголовьем

седая клонится ветла…

О, родина! Нет, я не отнимала

руки своей из тёплых рук твоих.

Я мыслями тебя не покидала,

в других краях к тебе душой летала,

страна волшебных светлячков

и лиц родных.

 

* * *

 

И что же там, за этой гранью –

Пересеченьем Бытия

С холодной плазмой мирозданья,

Где растворимся ты и я?

 

Душа, страдая и тоскуя,

С земной орбиты соскользнёт:

Иль вознесётся с аллилуйей,

Иль канет в тáртары пустот.

 

Ничто –

               или юдоль иная

С жестокой и родной земли

Тебя навеки принимает

В поля бесстрастные свои?

 

Не веря в результат реальный,

Мы мучаемся вновь и вновь

Над тайной сутью слов банальных:

Жизнь, Смерть, Рождение, Любовь.

 

2000

 

Мартовская симфония

 

А вот и март с полотен Грабаря,

В щемящей, ломко-нежной наготе.

И жаворонки празднично парят

В лазурной и слепящей высоте.

 

Душа готова сбросить зимний плен

И под журчанье радостное вод

Вдохнуть свободный воздух перемен,

Отбросив бремя тягостных забот.

 

Взгляни, как солнце ломится в окно!

Надежда расправляет два крыла,

Пьянящая, как юное вино, –

Убить её и стужа не смогла.

 

Да, обольщаюсь ею вновь и вновь,

Но без неё не выжить, не прожить.

И сколько ты об этом ни злословь, –

Она спасительна, как Ариадны нить.

 

Звенит капель, и, серебрясь, ручей

Таранит утром хрупкий панцирь льда

Под шумный грай саврасовских грачей –

Симфония весеннего труда.

 

2016

 

* * *

 

Мне надо знать, что ты живёшь на свете,

что город есть, и улица, и дом,

где лампа вечерами мягко светит,

экран компьютера мерцает над  столом,

и что, перекрывая расстоянья,

с душой соприкасается душа.

Через границы, жар и холод мирозданья

попробуем к друг другу сделать шаг.

Мы обострённей чувствуем в разлуке.

И оглянувшись, словно с высоты,

увидим нашу жизнь очищенной от скуки,

её неведомые прежде нам черты.

 

2014

 

Московская музыка

 

Якиманка, и Полянка,

и Плющиха, и Таганка,

и Стромынка, и Ордынка,

словно солнечная дынька.

Весело бегут с горы

резвой стайкой Гончары.

Имечко сведёт с ума:

Горка Швивая – эхма…

Там Котельники в изножье,

Яуза в уютном ложе,

и, малинов, льётся звон

из церквей со всех сторон.

По Хитровке, по Петровке...

Здравствуй, молодость, – Покровка,

Маросейка-душегрейка –

двор… заветная скамейка…

Как бродили по бульварам

да с подружкою-гитарой,

с Визбором и Окуджавой

под весенним небом шалым!

Лебединым Чистопрудным,

по Рождественскому – к Трубной,

Патриаршие пруды –

полногласные лады!

Майской ночью до зари

нам сияли фонари.

Что за улиц имена –

золотые письмена.

А ещё у нас Тверские,

и Ямские расписные,

и Девичка с Воронцовым,

серебристо-бубенцовым,

и Арбат, и Сивцев Вражек –

памяти бесценной стражи.

Машет, машет вербной веткой

мне из юности Каретный.

Вот Ленивка у реки,

переулков ручейки,

Ворбьёвы, Лужники,

Самотёка, Вешняки.

Как Черёмушки душисты

от черёмухи пушистой!

И сирени пенной дар

шлёт Сиреневый бульвар.

Сотни «вкусных» есть имён –

смыслов, звуков перезвон.

Сретенка, Щипок, Сущёвская…

Музыка моя московская.

 

Московская полночь

 

Последней каплей боль моя

падёт и переполнит чашу.

Над городом, ещё вчерашним,

плывёт двенадцатый удар.

 

Он эхом ширится в ночи,

извергнут из глубин курантов…

А улочки, пусты, ничьи,

дома вздымают, как Атлантов.

 

И сотни жизней, судеб, лиц,

как призраки, скользят в тумане,

и тьмы обугленных страниц –

лоскутья правды и обмана.

 

И так знакомы, до тоски,

шаги в Лаврушинском застонут.

А чёрный шлейф Москвы-реки

огней посыпан крупной солью.

 

Там в обморок свалился мост,

обрушив фонарей вериги.

Мой город брошен в пекло звёзд,

как недописанная книга.

 

Но вздёрнутой на дыбу ночи

душе, как неоплатный дар,

освобождение пророчит

часов двенадцатый удар.

 

2016

 

Нечто мистическое

 

В декабрьской кутерьме и новогодней лени

мелькало что-то там, на заднем плане, тенью.

 

Но вот на святки вдруг мне сон был иль виденье:

смещенье звёзд и сфер, луны коловращенье,

 

и некий господин, почти что инфернальный,

шептал какой-то бред, докучный и банальный,

 

но повседневных бед снимал чумное бремя

казалось, раздвигал пространство он и время.

 

Пытаюсь разглядеть – черты неуловимы,

вот только боль сквозит порой в гримасе мима.

 

То вкрадчив, то смешон, трагичен, скоморошен,

то доведёт до слёз, то шуткой огорошит.

 

Любовью поманит, надеждой взбудоражит…

Глядь, а объект любви с душою в хлопьях сажи.

 

Вязанки пышных слов, трескучих, пошлых истин

щелчком двух пальцев вмиг в ранг мусора зачислит.

 

Пожалуй, даже стал мне чем-то симпатичен,

парадоксален ум, остёр и артистичен.

 

Взрывает смыслы он, и постигаешь снова,

как на заре времён, всю первозданность Слова.

 

Покоя не даёт, тревогой наполняет,

ни в чём и никогда он устали не знает.

 

Не мистик я, но, чу! – в реальности столицы

под полами пальто бикфордов шнур искрится…

 

2017

 


Notice: Undefined index: permission in /var/www/stavinfo/data/www/45parallel.net/smarty/templates_c/1dac55898b0a7c2feae12abf541db51a63382079_0.file.autor_stihi.tpl.php on line 293

 

Ноябрьский снегопад

 

Не жги огня.

Свет дня сошёл на нет,

стирая очертания предметов.

Дожди, вороний крик и танец ветра,

и осени последние приметы

запечатлеет в сумерках поэт.

 

В окне калины огненная кисть

колеблется в хрустальном облаченье –

в ней летней крови замерло теченье,

лист-сирота в ветвях подёрнут чернью, –

Вслед августу прощально оглянись.

 

Во мгле неразличим рассвет-закат.

Едва начавшись, день бессильно умер.

Ноябрь глухим отчаяньем безумен.

Грустит душа-затворница в раздумье…

Но вдруг плотней сгустились облака.

 

Кристаллизуясь в струях водяных,

Снежинки обретают очертанья.

Всё явственнее севера дыханье,

слышней и ближе снега лопотанье,

стаккато капель глуше. Вот и стих

 

их перебор. А снег, светясь, кружит

и пеленает белоснежным мехом

Покровку, Сретенку, Стромынку без помехи,

мешаясь с женским серебристым смехом,

в дворах арбатских, на Полянке ворожит.

 

И под набегом мощным снеговым,

его покровом лёгким кружевным,

руки творящим мановеньем

в вечерней зимней зыбкой лени

рождается стихотворенье.

 

2016

 

* * *

 

О, вымысел, ты – божество

И детская игра поэта,

Блик лунного луча,

Сноп света, –

Искусства суть и естество,

То, чем душа вещей согрета,

Что сводит судорогой рот

И в струнах Вечности пропето.

 

И обретают плоть и путь

В косноязычье бормотанья

Неясных звуков сочетанья.

А под словесной лёгкой тканью –

Гармонии живая ртуть,

Неуловимый переход

От контрапунктов осязанья

В реальность нового сознанья.

 

Воображения полет

Над ломкостью прозрачных вод.

 

2006

 

* * *

 

Октябрьские леса… Медь, золото, багрянец…

И поределых рощ берёзовая стать.

Как запахи остры, очищены и пряны –

земли, грибов, хвои, опавшего листа!

 

И глазу не вобрать всей глубины осенней –

задумчивых небес, колеблемых вершин,

стоячих тёмных вод, дремучих елей сени

и огненную страсть, кровавую, рябин.

 

Что ж смолкла ты в ветвях, певунья и отрада?

Допой, досвиристи, что летом не пришлось.

Пусть прозвенит твоя прощальная рулада,

как тот внезапный луч, что брызнул на откос.

 

Но подступил ноябрь, набухший влагой, зыбкий.

Сиротствуют поля в последней наготе

под посвистом ветров.

Дождей унылы скрипки

В темнеющих равнин предзимней пустоте,

 

в краю бессветных дней и тысяч одиночеств

заброшенных людей, порушенных надежд,

где ворон ворону повыклюет все очи

и состраданья человеку нет…

 

Но не любить не властна эту землю,

где волнами неторопливых рек,

над мраком одичания подъемля,

врачует душу мне родная речь.

 

ноябрь 2010

 

* * *

 

Юлии Ряховской

 

Окутан душною сиренью,

май наплывает, как дурман.

Губами сонными к свирели

своей припал ленивый Пан.

 

Земли, податливой и тёплой

в предчувствии плодоносить,

рожденья многотрудный опыт

готово лоно повторить.

 

Извечным таинством любовным

в весенний вихорь погружён,

песчинкой каждой мир огромный

в творенье Жизни вовлечён.

 

Любовь одна одушевляет

сухую сущность Бытия.

Трава на камне прорастает

и в чреве матери – дитя.

 

2007

 

* * *

 

По последней узенькой тропинке

я уйду за дальний окоём.

Стану лёгкой солнечной пылинкой,

растворясь в сиянье золотом.

 

Я прольюсь с раскосыми дождями

На родные русские поля,

прилечу с метельными снегами,

льдом снежинки губы опаля.

 

Ног весной коснусь травой зелёной,

летом в руки яблоком паду,

в листопадном медном перезвоне

к вам воспоминанием приду.

 

И строкой, певучею и нежной,

чью-то душу трону, как струну,

словом утешенья и надежды

к сердцу одинокому прильну.

 

В горних высях птица, пролетая,

распластает крылья на заре –

это мои руки обнимают

всех, кого любила на земле.

 

2010

 

* * *

 

Положи мне в ладонь золотистые зёрна пшеницы,

напоённые солнцем и пылью окрестных дорог.

Переполнены светом бездонные неба криницы.

Это осень-царица восходит уже на порог.

 

Драгоценности впрок... Мне б хватило и меньшего дара.

Как природа щедра неуёмностью жизненных сил!

Надо мною кружит и кружит бойких ласточек юная пара,

их безудержен танец и промельк стремительных крыл.

 

День придёт – улечу вслед за ними за край окоёма.

На земле мне б хотелось остаться хотя бы строкой —

золотой, как зерно, и любовью моей напоённой.

Потаённой. Заветной. Из самого сердца. Одной.

 

* * *

 

Девушка пел в церковном хоре

о всех усталых в чужом краю…

 

…Причастный Тайнам, – плакал ребёнок,

О том, что никто не придёт назад.

А. Блок

                                  

Почитай мне что-нибудь из Блока:

про пылинки дивных дальних стран,

и как призрачную незнакомку

петербургский поглотил туман…

Голос девушки в церковном хоре

обещаньем радости звенел,

в неутешной боли вечном море

о надежде возвращенья пел.

Пронеслось проклятое столетье,

и невинным жертвам несть числа,

выбило их обухом и плетью,

смерть без счёта жизни унесла.

Обречённо-тихий, слабый, тонкий,

словно бы с небес, от Райских Врат,

целый век всё слышен плач ребёнка.

И никто не возвращается назад.

 


Notice: Undefined index: permission in /var/www/stavinfo/data/www/45parallel.net/smarty/templates_c/1dac55898b0a7c2feae12abf541db51a63382079_0.file.autor_stihi.tpl.php on line 293

 

* * *

 

Прими меня, осень, в объятья свои.

От серой печали невстреч, нелюбви,

От этой мучительной горькой тоски –

К твоим горизонтам, что стали близки.

 

Прозрачного воздуха звонкий хрусталь,

Просторных небес холодящая сталь –

Над рыжею ржавью древесных рубах,

На вольных равнинах, в смолистых лесах.

 

О как истончается времени нить!

– Кукушка, кукушка, а сколько мне жить? –

И добрая птичка одарит в ответ

От щедрого сердца десятками лет.

 

Неведомы сроки земного пути.

Но есть ещё силы. И надо идти.

Мне б в этой огромности что-то понять

И правду другого – иного! – принять,

 

И вдохом бездонным вобрать дольний мир:

И земли, и воды, и неба эфир,

И дочки тепло, и улыбку отца –

И с этим по жизни идти до конца.

 

2006

 

Ранняя весна

 

Ну, здравствуй, акварельная весна!

Твой колокольчик всё слышней и звонче.

Ещё воздушны, бестелесны рощи,

закованные воды уже ропщут:

скорее вон из ледяного сна!

Играет в глуби хитрая блесна,

заброшена заядлым рыболовом,

на тонком льду, у лунки, бестолково

напрасно вожделенно ждущим клёва, –

весной и глупой рыбке жизнь нужна.

С твоим приходом обретаю вновь

отвагу жить, хоть это и непросто.

С души, как чёрный снег, сойдёт короста,

очнувшись, окликает нас любовь.

Пока ещё слаба и непрочна

власть марта над промёрзшею землёю –

Природа к сроку свой оркестр настроит.

Уже вступают флейты и валторны,

виолончели, скрипки, бюгельгорны,

журчанье арфы, как волной, накроет,

и будет нота каждая точна.

 

* * *

 

Сияющим белым огнём

январь мне лицо обжигает.

В морозном узоре окно

брильянтовой вязью играет.

 

На санках, на лыжах, коньках

мелькают детей хороводы,

и в радужных снежных огнях

мерцают просторные своды.

 

То солнце, то кружит метель,

мороз то прижмёт, то отпустит.

Всё явственней слышно свирель

весны, что в снегах точит русло.

 

…А время в песочных часах

в воронку упорно струится,

и движется вниз на глазах

меж жизнью и смертью граница. 

           

Январь-февраль 2014, Донецк

 

Сон о Венеции

 

Мне снился лев с раскрытой книгой,

Канала плавный поворот,

Дворцы в колеблющихся бликах

На стенах отражённых вод.

 

И мне приветственно кивали

Фигуры в масках и плащах.

Струилась розовая Фрари*

В жемчужно-лунных облаках…

 

И тень опального поэта

Из дальней северной страны

Скользила в лабиринтах света

В пределы вечной тишины.

 

И день, и ночь – здесь всё смешалось,

Сплелись в таинственный клубок

И жизнь, и смерть, и блуд, и шалость,

Любовь и гений, дьявол, Бог.

 

И кáмней гулких не касаясь,

У сновиденья на руках

Парю, в каналах отражаясь –

Венецианских зеркалах,

 

Где мреет тусклый, серебристый,

И призрачно-неверный свет,

И исчезающий, и мглистый…

Сольюсь с ним и сойду на нет…

 

Спит голубиная столица.

На древней башне – бой часов,

И стрелок их седые спицы

Вращают жизни колесо.

 

2010

 

* Собор Санта-Мария Глориоза деи Фрари (Св. Марии Словущей, или Успения Девы Марии) – один из самых известных и знаменитых соборов в Венеции, где находятся одни из лучших работ Тициана, Дж. Беллини, надгробие Кановы, памятник Тициану и мн. др.

 

Старые письма

 

Мы разучились разговаривать

и письма длинные писать,

жемчужины в словесном вареве

и соре быта различать.

 

Где вы, пространные эпистолы,

словес искуснейшая вязь,

витиеватый слог изысканный

и тёплая, живая связь?

 

Там музыка родного  почерка,

как будто мамина рука,

обнимет в бездне одиночества,

поддержит в мраке тупика.

 

Где то общение крылатое,

где мыслей и идей пласты?

…Конверты, временем измятые,

и пожелтевшие листы…

 

Той речи вольное роскошество,

и остроумие, и блеск,

как битой черепицы крошевом,

засыпал мусор sms.

 

2016

 

* * *

 

Так бесконечно осень длилась,

и серый цвет стал сущей казнью.

Зима то робко приходила,

то растворялась в комьях грязи.

 

И снилась белая дорога,

в морозной дымке свет из окон,

на новорожденных сугробах

метель крутила снежный кокон…

 

Очнувшись утром, онемело

стою, припав к оконной раме:

нисходит снег завесой белой

и яркостью зрачка не ранит.

 

Как будто легкий скальпель Бога

коросту снял одним движеньем,

и мир, очищенный и строгий,

одушевлён преображеньем.

 

Тоскана

 

Распахнуты объятья Средиземья,

Тосканы нежной изумрудные холмы.

Сам Бог целует утром эту землю,

И в каждой пяди – труд, любовь и смысл.

 

Являют глазу дивные картины

Равнины живописные, плато.

Под сенью пиний лепятся к вершинам

Костёлы, замки и селенья средь цветов.

 

Бегут со склонов воинством несметным

На ложе пёстрое ухоженных долин,

Пьянящим южным солнцем обогреты,

Шпалеры винограда и олив.

 

Сиена, Пиза, Монтальчино и Пиенца –

Как песня, льются ваши имена, –

Сан-Джиминьяно, а венец всему – Фиренца,

Та, что Флоренцией в России названа.

 

Я в давнем прошлом, растворяясь, утопаю,

В тосканских древних, светлых городках,

По камням тёплым бережно ступаю,

А под ногой текут века.

 

И вихрем звуковым мотоциклисты

Привычно рассекают тишину.

Как время быстротечное, их лица,

В сознание впечатавшись, мелькнут.

 

Здесь человек в Истории – как дома,

Тысячелетий обжитой уют.

И Цезарь, Данте, Микеланджело и Брут,

Как добрые соседи, всем знакомы.

 

Локаторы души улавливают чутко

Шум времени (привет вам, Мандельштам!).

В горшках горит герань, синеют незабудки,

Орган гудит, и в храм ведут врата.

 

Я об одном прошу с надеждой Бога:

Детей моих спаси и сохрани,

На всех путях, во всех земных тревогах

Им руку милосердья протяни.

 

А здесь до Бога, право, недалече.

Творцу поёт осанну мир вокруг,

Бельканто итальянской страстной речи

Несётся отовсюду, нежа слух.

 

Венецианский лев и римская волчица –

Свидетельства величья и побед.

Над Арно, как цветок, Флоренция искрится,

Сквозь витражи струясь, мерцает свет.

 

На Понте-Веккьо в лавочках-шкатулках

Кипит, клубясь, средневековый торг.

И Дант божественный из высей гулких

На жизнь взирает, горек, мудр и строг.

 

И рдеют пламенно бутоны куполов,

И мраморная музыка живая

Сквозь гул разноязыких голосов

К бессмертным небесам взмывает.

 


Notice: Undefined index: permission in /var/www/stavinfo/data/www/45parallel.net/smarty/templates_c/1dac55898b0a7c2feae12abf541db51a63382079_0.file.autor_stihi.tpl.php on line 293

 

У картин мастеров

 

Из грубой почвы серого холста

под кистью проступает суть предметов,

и тихое свеченье  тёплых лиц

в световоздушной ауре струится.

Все дышит и живёт…

Горячей кровью прорастают маки

из полотна, колышутся в траве.

И вспомнились мне алые поля

обочь дорог на греческой земле

и у восхолмий древнего Олинфа...

И маки детства: белоснежный Севастополь,

за домом поле маков, и пока его пройдёшь,

не хватит детских сил  со сном бороться.

И пламя алое дрожит перед глазами,

как будто было всё это вчера, –

но через жизнь я чувствую тот жар…

Рассматривая утварь и пейзаж,

я ухожу всё дальше, вглубь, за раму

и погружаюсь в инобытие,

в мир, сотворённый кистью и талантом,

вдыхаю запахи цветов и трав

и слышу звон серебряный ручья.

Там винограда гроздь на медном блюде

томленьем соков солнечных исходит.

И ветерок прохладой овевает

фигуру женщины, склонившейся к ребёнку.

Её улыбка, обращённая к нему,

мне чем-то поразительно знакома –

ведь так смотрела мама на меня…

И полдня золотистый свет, всё озаривший,

пульсируя, исходит изнутри.

И согревает...

 

Церковь св. Вита и Модеста 8-го века в Пиенце

 

Пустынного древнего храма прохладный покой.

Ни фресок здесь нет, ни скульптур, ни убранства –

одно лишь распятье.

Дрожит и колеблется пламя свечей в алтаре,

и, скупой,

сквозь узкие окна –  сноп света 

в пылинках и солнечных пятнах.

 

Романская кладка. Отбеленный камень шлифованных временем стен.

Дотронусь –

вибрируя, эхо веков, словно током, бьёт в пальцы.

Всё длится неспешного летнего дня  очарованный плен,

И тянется жизни канва под стежками судьбы на Божественных пяльцах.

 

И замерло время. Ни звука.

Молчанье.

А там, в вышине,

под сводами плещет голубка живыми крылами.

Я знаю, чья это душа прилетела ко мне

и шепчет:

– Я здесь, на земле, вместе с вами…

 

2014

 

Черновики

 

Люблю читать черновики –

 мучительный и точный поиск смысла.

В них вижу каждое движение руки:

 обрыв – и слово в пустоте повисло…

Здесь мысль, опережая бег пера,

вливается в язык и обрастает плотью

строфы,

и рифмы обретя огран,

поэзии рождает половодье.

 

2016

 

Шиповник

 

Не чванливая роза –

милее мне скромный шиповник,

беспороден, в углу у забора ютится в саду,

будто просит и ждёт: «Приласкай же,

прилежный садовник».

И дурманит мне голову

сладостный, чувственный дух.

 

Так дурнушка колючая

вдруг полыхнёт красотою

лишь навстречу тому.

кто сумеет её разглядеть.

Залюбуюсь однажды

бесцветной былинкой простою,

что под солнцем горит на закате,

как жаркая  медь.

 

2016

 

* * *

 

Эти светло-медовые дни

Я снизала в янтарные чётки.

Абрис твой в застеколье возник,

Но неясный, неявный, нечёткий…

 

Что за сполох родных миражей

На изломе, излёте дороги?..

К ним бежать по стерне, по меже,

Задыхаясь в горячке тревоги.

 

Словно червь шелковичный, тянуть

Драгоценную ниточку смысла,

Обрывать календарь – и в суму

Схоронить дорогие мне числа,

 

И на сердце сберечь, помянуть

И беду, и любовь, и утрату.

И прощенья просить, в дальний путь

Уходя. И платить свою плату,

 

Чтобы жизни угли вороша,

Достигая земного предела,

От вины не болела душа,

Отрываясь от бренного тела.

 

2016