Илья Сельвинский

Илья Сельвинский

Я в этом городе сидел в тюрьме. 
Мой каземат — четыре на три. Все же 
Мне сквозь решетку было слышно море, 
И я был весел. 
         Ежедневно в полдень 
Над городом салютовала пушка. 
Я с самого утра, едва проснувшись, 
Уже готовился к ее удару 
И так был рад, как будто мне дарили 
Басовые часы. 
          Когда начальник, 
Не столько врангелевский, 
                сколько царский, 
Пехотный подполковник Иванов, 
Решил меня побаловать книжонкой, 
И мне, влюбленному в туманы Блока1, 
Прислали... книгу телефонов — я 
Нисколько не обиделся. Напротив! 
С веселым видом я читал: «Собакин», 
     «Собакин-Собаковский», 
     «Собачевский», 
     «Собашников», 
И попросту «Собака» — 
И был я счастлив девятнадцать дней, 
  
Потом я вышел и увидел пляж, 
И вдалеке трехъярусную шхуну, 
И тузика за ней. 
             Мое веселье 
Ничуть не проходило. Я подумал, 
Что, если эта штука бросит якорь, 
Я вплавь до капитана доберусь 
И поплыву тогда в Константинополь 
Или куда-нибудь еще... Но шхуна 
Растаяла в морской голубизне. 
  
Но все равно я был блаженно ясен: 
Ведь не оплакивать же в самом деле 
Мелькнувшей радости! И то уж благо, 
Что я был рад. А если оказалось, 
Что нет для этого причин, тем лучше: 
Выходит, радость мне досталась даром. 
  
Вот так слонялся я походкой брига 
По Графской пристани, и мимо бронзы 
Нахимову, и мимо панорамы 
Одиннадцатимесячного боя, 
И мимо домика, где на окне 
Сидел большеголовый, коренастый 
Домашний ворон с синими глазами. 
  
Да, я был счастлив! Ну, конечно, 
     счастлив. 
Безумно счастлив! Девятнадцать лет — 
И ни копейки. У меня тогда 
Была одна улыбка. Все богатство. 
  
Вам нравятся ли девушки с загаром 
Темнее их оранжевых волос? 
С глазами, где одни морские дали? 
С плечами шире бедер, а? К тому же 
Чуть-чуть по-детски вздернутая губка? 
Одна такая шла ко мне навстречу... 
То есть не то чтобы ко мне. Но шла. 
  
Как бьется сердце... Вот она проходит. 
Нет, этого нельзя и допустить, 
Чтобы она исчезла... 
               — Виноват!— 
Она остановилась: 
               — Да?— 
                    Глядит. 
Скорей бы что-нибудь придумать. 
                            Ждет. 
Ах, черт возьми! Но что же ей сказать? 
— Я... Видите ли... Я... Вы извините... 
  
И вдруг она взглянула на меня 
С каким-то очень теплым выраженьем 
И, сунув руку в розовый кармашек 
На белом поле (это было модно), 
Протягивает мне «керенку». Вот как?! 
Она меня за нищего... Хорош! 
Я побежал за ней: 
              — Остановитесь! 
Ей-богу, я не это... Как вы смели? 
Возьмите, умоляю вас — возьмите! 
Вы просто мне понравились, и я... 
  
И вдруг я зарыдал. Я сразу понял, 
Что все мое тюремное веселье 
Пыталось удержать мой ужас. Ах! 
Зачем я это делал? Много легче 
Отдаться чувству. Пушечный салют... 
И эта книга... книга телефонов. 
  
А девушка берет меня за локоть 
И, наступая на зевак, уводит 
Куда-то в подворотню. Две руки 
Легли на мои плечи. 
                 — Что вы, милый! 
Я не хотела вас обидеть, милый. 
Ну, перестаньте, милый, перестаньте... 
  
Она шептала и дышала часто, 
Должно быть, опьяняясь полумраком, 
И самым шепотом, и самым словом, 
Таким обворожительным, прелестным, 
Чарующим, которое, быть может, 
Ей говорить еще не приходилось, 
Сладчайшим соловьиным словом «милый». 
  
Я в этом городе сидел в тюрьме. 
Мне было девятнадцать! 
                 А сегодня 
Меж черных трупов я шагаю снова 
Дорогой Балаклава — Севастополь, 
Где наша кавдивизия прошла. 
  
На этом пустыре была тюрьма, 
Так. От нее направо. 
                 Я иду 
К нагорной уличке, как будто кто-то 
Приказывает мне идти. Зачем? 
Развалины... Воронки... Пепелища... 
  
И вдруг среди пожарища седого — 
Какие-то железные ворота, 
Ведущие в пустоты синевы. 
Я сразу их узнал... Да, да! Они! 
  
И тут я почему-то оглянулся, 
Как это иногда бывает с нами, 
Когда мы ощущаем чей-то взгляд: 
Через дорогу, в комнатке, проросшей 
Сиренью, лопухами и пыреем, 
В оконной раме, выброшенной взрывом, 
Все тот же домовитый, головастый 
Столетний ворон с синими глазами. 
  
Ах, что такое лирика! 
                 Для мира 
Непобедимый город Севастополь — 
История. Музейное хозяйство. 
Энциклопедия имен и дат. 
Но для меня... Для сердца моего... 
Для всей моей души... Нет, я не мог бы 
Спокойно жить, когда бы этот город 
Остался у врага. 
              Нигде на свете 
Я не увижу улички вот этой, 
С ее уклоном от небес к воде, 
От голубого к синему — кривой, 
Подвыпившей какой-то, колченогой, 
Где я рыдал когда-то, упиваясь 
Неудержимым шепотом любви... 
Вот этой улички! 
             И тут я понял, 
Что лирика и родина — одно. 
Что родина ведь это тоже книга, 
Которую мы пишем для себя 
Заветным перышком воспоминаний, 
Вычеркивая прозу и длинноты 
И оставляя солнце и любовь. 
Ты помнишь, ворон, девушку мою? 
Как я сейчас хотел бы разрыдаться! 
Но это больше невозможно. Стар. 
  
          1944, Действующая армия 
 

Рекомендуем стихи Ильи Сельвинского


Популярные стихи

Геннадий Шпаликов
Геннадий Шпаликов «Собака ты, собака»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Вчера, сегодня»
Корней Чуковский
Корней Чуковский «Барабек»
Марина Цветаева
Марина Цветаева «О слезы на глазах!»
Владимир Набоков
Владимир Набоков «Окно»
Геннадий Шпаликов
Геннадий Шпаликов «Тихо лаяли собаки»