Илья Имазин

Илья Имазин

Новый Монтень № 6 (426) от 21 февраля 2018 г.

Второе приношение Леониду Струкову

Эльфрида Павловна Новицкая.  Портрет Леонида СтруковаЭтот текст есть выражение личного отношения автора к ростовскому поэту и диссиденту Леониду Струкову. Почему приношение второе? Первое, написанное непосредственно по случаю, «на смерть поэта» летом 1992-го, не сохранилось.

Что известно и сказано о Леониде Струкове помимо этого текста? Как будто, совсем немного. Жил в Ростове-на-Дону такой инакомыслящий чудак, эксцентрик, типичный (и вместе с тем нетипичный) шестидесятник, мастер экспромта, украшавший разговор неожиданными импровизациями и филологическими находками, каламбурист, остроумец, сочинитель, не обеспокоенный публикациями в толстых и тонких журналах, но довольствовавшийся перформансами в кругу избранных, человек самиздата, ироничный и сумрачный скептик, милый собеседник и рыцарь печального образа. Он демонстрировал равнодушие к материальной стороне любого вопроса, пренебрегал любыми жизненными удобствами, дававшимися ценой «вынужденного конформизма», и всегда был неудобен официозу.

Его имя изредка упоминается наряду с именами других ростовских поэтов-диссидентов, таких как Леонид Григорьян, Леопольд Эпштейн, Наум Ним, Гарик Бедовой и др. Струков также фигурирует в сетевых мемуарах, в частности, в связи с безвременно ушедшим в 1970 г. Борисом Габриловичем.

Как верный друг, через 15 лет после гибели Габриловича, «Леонид Струков, один из лучших андеграундных поэтов Ростова 1970–80-х (безвременно ушёл из жизни в 1992), сделал свою авторскую подборку стихов Бориса и выпустил их самиздатской книжкой», таким образом поспособствовав сохранению его поэтического наследия (см. «Габрилович, подготовленный Струковым» в интернет-архиве «Неизвестный Ростов»: http://rostov-8090.livejournal.com/152167.html). Именно Леонид Струков вывел новую характерно-ростовскую разновидность эпиграммы – «жопизмы» (согласно другой версии, это заслуга поэтов «заозёрной школы»). Красноречивый образец жопизма, правда, не струковский: «Нужна искусству Иванова, как заднице – венец терновый». Многое из того, что экспромтом выдавал Струков, становилось крылатым, входило в устную традицию…

Нашёлся ли уже (или ещё найдётся?) ценитель андеграундной поэзии, который сделает для сохранения наследия Струкова то, что сам Леонид сделал в память о своём друге Борисе Габриловиче? Или это давно сделано, да я не в курсе? В моём распоряжении лишь собственная память, где в одном из закоулков Леонид Струков произносит, комментируя очередной бред бесстрастно вещающей в телеящике головы: «То ли китч, то сыч, то ли Леонид Ильич…»

 

1

Ты умер в ночь, когда была гроза,

И город сотрясался от рыданий.

Илья-пророк в неистовстве бросал

Всю мощь небес на штурм дрожавших зданий,

Опомниться деревьям не давал,

Стволы на прочность проверял и кроны

Взъерошивал, и жуткий гром обвал

Напоминал – не водяной, а горный.

 

Ты умер в ночь, когда Ростов был пьян,

Потоками смыт с карты и заброшен,

Как бриг в седой и тёмный океан.

Грозой захвачен, взмылен, огорошен,

Один на этом пьяном корабле

(Команда высадилась в Сингапуре),

Об  Эльдорадо и любой другой земле

Ты бредил ли, себя вверяя буре?

 

2

Ты жил в стране, где время не текло,

А застывало нефтью в чёрной луже.

Пейзаж сквозь крашеное мутное стекло.

Картинка на стене гораздо хуже.

Проход закрыт или предельно сужен.

Протиснуться не многим повезло.

Ты не успел, но научился жить назло

И вопреки, за что был отутюжен.

 

«Он жил назло системе» – этот миф

Стал новой очень выгоден системе,

Едва наткнулась старая на риф.

Но ты не затесался рядом с теми,

Кого на сцену выбросил прилив.

И сцене, и актёрам зная цену,

Ты ироничен был и молчалив,

Пока иные сообща взбивали пену.

 

3

Когда ты умер, мир не опустел,

И даже город уцелел в потопе.

В подъезде кто-то нацарапал «ThisisHell».

Зонт неопознанный остался в гардеробе.

Его владелец, отыскавшись, улетел

В Израиль – за пропажей не заехал.

И в суматохе новых лиц и дел

Была немногими замечена прореха.

 

Когда ты умер или был таков,

В твой некролог закралась опечатка:

«Скончался математик Л. Стручков».

На месте гульфика курьёзная заплатка,

На босу ногу кеды без носков,

Юродивость и клоуна повадка –

Твой образ собираю из клочков,

И всё в нём зыбко, скомкано, негладко.

 

4

Когда ты умер, мне приснился Лангедок,

Ещё не сломленный оплот катаров,

И в нём тебе нашёлся уголок.

После гонений, гроз, судьбы ударов,

Прижился там добряк и еретик,

В ком ересь доброты неистребима,

Стал переписчиком священных книг,

Лжетолкований, осуждённых Римом…

 

Ты ненадолго пережил свою страну,

Что в грёзах коммунизма затонула,

Как в звонах – Китеж. Вместе с ней ко дну

Пошёл в воронке сумрачного гула

Времён погибших. Грустный сумасброд,

Велеречивый скоморох, вития кухонь,

Ходячий антимир и антипод,

Смеявшийся над нашей показухой.

 

5

С тобой приятельствовал кот безухий,

Носивший старую под рыбий мех доху,

Стоически сносивший голодуху,

Тебе рассказывал он всё, как на духу

И, тихо дребезжа, как холодильник,

Внимал и афоризму, и стиху.

Ему, да и тебе, был чужд будильник

И безразличен тот, кто наверху.

 

Ещё тебе симпатизировал скворец.

Он всё заглядывал в окно твоей скворешни…

Но новый был вселён в неё жилец,

Когда на кладбище переселился прежний.

Мир не сошёл с оси, не опустел.

Стон умирающей эпохи эхом гулким

Проносится сквозь грохот новых дел,

Клочки размётаны по закоулкам…

 

6

Твой образ хрупок и неуловим,

И приглушён, как свет, застрявший в шторах,

И слабо связан с именем твоим,

Бесцветен, словно пепел или шорох,

Затерян в центробежной пустоте,

В навязчивых бессмысленных повторах,

Когда слова слетают, но не те,

А рядом пепельница и газетный ворох…

 

Твой образ, точно эхо, невесом,

А потому обременить не может память.

Смешно, я был с тобой едва знаком

И всё же из клочков успел составить

Нет, не портрет, но кубистический коллаж,

Что будет на таможне конфискован

При переходе с того света в наш,

Куда был прототип командирован.

 

7

Я вспомнил о тебе, когда был дождь

Не драматичный – тихий, робкий, вялый,

И дрожь листвы переходила в дрожь

Руки, что быстро выводить устала

Слова, которые ты не прочтёшь.

Ладонь легла на подоконник влажный

И съёжилась – в буквальном смысле ёж.

И расплывался дом пятиэтажный.

 

И расплывался в памяти тот год,

И избегал конкретных очертаний

Тот город, что тобою не был горд

И всё же сотрясался от рыданий

В ту грозовую ночь. Твой образ стёрт.

Скворец в Израиль улетел, и в край блаженных

Давно отправился безухий кот,

И сгинул бриг в волнах крутых и пенных…

 

PS

Я вспомнил о тебе, когда был день

В году на нет сходящем предпоследний.

Шёл вялый дождь. Сквозьмыслей дребедень

Услышал звон – он явно звал к обедне.

Свернул на рынок – к празднику купить

Того-сего… Не так невыносимо, –

подумалось – то, чем привык я жить…

Прощай! За то, что вспомнился, спасибо.