Георгий Адамович

Георгий Адамович

(1892 – 1972)

 

Георгий АдамовичГлавная тема в книгах и статьях Георгия Викторовича Адамовича – русская литература в изгнании. Он был одним из тех, кто много размышлял над судьбами русской словесности. В ней он оставил свой след, стал создателем в поэзии особой западнорусской тональности – «парижской ноты», ноты Адамовича.

 

Под чёрным, невидимым небом,

По тонкому первому льду,

Не встретив нигде человека,

Не помня дороги, иду.

 

И вижу широкую реку,

И тёмную тень на коне,

И то, что забыла Россия,

Тогда вспоминается мне.

 

Сосредоточенность на самом важном, отбрасывание всего лишнего, верность российской культуре, осознание миссии эмиграции, понимание относительности литературы и абсолютности нравственной, духовная свобода – таковы черты его творчества. На Западе Адамович прожил полвека, но волновался он русскими темами. Западник, знаток европейской литературы, по душевному зову он оставался в кругу русских тем. Не сожаление об утраченном основное у него, а нечто совсем иное, более существенное для человека.

 

Нет доли сладостней –  всё потерять.

Нет радостней судьбы – скитальцем стать,

И никогда ты к небу не был ближе,

Чем здесь, устав скучать,

Устав дышать,

Без сил, без денег,

Без любви,

В Париже...

 

К словам Адамовича прислушивались многие. Василий Яновский говорил о нём как о критике, создавшем в зарубежье «подлинную литературную атмосферу» (1). В малокомплиментарной статье «Конец Адамовича» называет его первым критиком эмиграции Георгий Иванов. Вот как он вспоминает довоенный Монпарнас: «Кафе «Дом» или «Куполь», человек двадцать - двадцать пять… за сдвинутыми столиками и в центре этой шумной компании Адамович… Власть Адамовича над нашими сорокалетними «начинающими» была почти безгранична… Самый произвольный приговор Адамовича принимался его многочисленными адептами и поклонниками слепо, как закон» (2). Сегодня, по прошествии многих десятилетий, понятна ли нам такая «власть»? Ведь речь здесь о поэзии и прозе, что возросли в атмосфере творческой свободы. Откуда же подобного рода влиятельность?

 

* * *

 

Георгий АдамовичПодробности отъезда Адамовича в 1923 году из России во Францию известны мало. Известно, однако, что в тех условиях он считал эмиграцию «метафизической удачей». По времени отъезд совпал с началом творческой зрелости, с расцветом душевных сил. Ему шёл тридцать первый год. Позади остались Россия, любимый Петербург и загадочное, навсегда памятное –

 

Какое-то лёгкое пламя,

Которому имени нет.

 

Позднее в статьях, в стихах, в художественной прозе он возвращается к петербургской теме:

           

Десять лет прошло, и мы не в силах

Этого ни вспомнить, ни забыть.

Тысяча пройдет, не повторится.

На земле была одна столица,

Все другие – просто города.

 

О стремлении к поэтическому единству говорит стихотворение, открывающее его последний поэтический сборник:

           

Сквозь отступленья, повторенья,

Без красок и почти без слов,

Одно единое виденье,

Как месяц из-за облаков.

 

При всём своём многописании Адамович оставался писателем лишь немногих выстраданных и продуманных тем, одна из которых – петербургская, и она в конечном итоге легла в основу знаменитой «парижской ноты». Как писателя его связывало с Петербургом всё самое главное. Гимназистом он видел там Анненского. Полюбил его трагическую музу. Открыл для себя Блока, который навсегда стал для него выразителем поколения, сложившегося между двух революций. В Петербурге Адамович вступил в Цех поэтов, дружил с акмеистами, печатался в «Аполлоне» и других журналах и альманахах. На выход его первого сборника стихов «Облака» (январь 1916-го) откликнулся Гумилёв, которого Адамович называл своим учителем. Гумилёв написал об «Облаках» проницательный отзыв, а в конце рецензии как бы между прочим заметил: лучшее и подлинно оригинальное в этих стихах – «звук дребезжащей струны» (3). Действительно, самое узнаваемое у Адамовича тогда и в дальнейшем, и в стихах, и в прозе – это его особенная, ни на кого не похожая интонация. Вопреки известному афоризму, Адамович считал, что человек – это не стиль или не столько стиль, сколько интонация, ритм, индивидуальный голос. Можно ли назвать его выдающимся стилистом? Вряд ли. Но он – поэт и эссеист, нашедший вдумчивую, ретроспективную, минорную интонацию. В ней, равно как и в ряде излюбленных тем, столь удачно выразилось его оригинальное мироощущение. Центральный образ в первой книге – облака. Как символ остался этот образ с Адамовичем навсегда. «Наши настоящие мысли о чём-нибудь мало-мальски значительном и отвлечённом, – говорил он, – большей частью похожи на облака; они волнисты, зыбки, переменчивы». О первой своей книге Адамович вспоминал неохотно. Согласно позднейшему признанию, он издал её «для глупого молодого удовольствия» иметь собственный поэтический сборник (4).

«Чистилище», вышедшее незадолго до отъезда, вместе с «Вологодским ангелом» (превосходной поэмой на «святорусскую» тему), включает стихотворения 1916-1922 г.г. Иные из них Адамович по нескольку раз публиковал в эмиграции, как, например, ставшее известным стихотворение о назначении и судьбе поэта, появившееся сначала в «Чистилище», а потом в эмигрантских сборниках. Вот строки, которые многие считали у Адамовича лучшими:

 

И может к старости тебе настанет срок

Пять-шесть произнести как бы случайных строк.

………………………………………………………

И чтобы музыкой глухой они прошли

По странам и морям тоскующей земли.

 

Георгий АдамовичЗдесь всё провидчески точно: и о поэтической скупости (за всю жизнь опубликовал 130-140 стихотворений), и о писательской манере (произнесение как бы случайных слов), и о творческом расцвете под старость (свидетельство И. Одоевцевой и других мемуаристов), и о «глухой» музыке (слова, которые он употребляет в блоковском смысле).

Первые выступления Адамовича-критика также относятся к доэмигрантскому периоду. Ряд статей напечатан в альманахах Цеха поэтов. Когда же участники этого кружка Н. Оцуп, Г. Иванов, И. Одоевцева оказались на Западе, они стали переиздавать цеховые альманахи. В них помещены были статьи Адамовича о Блоке, Анненском, о рифме, а также статья под многозначительным названием «Комментарии». С тех пор его заметки, записи, наброски, размышления, небольшие эссе под названием «Комментарии» стали появляться в эмигрантской печати: в «Числах» и «Опытах» трижды, в «Современных записках» дважды, один раз в «Круге». Вышедшая под тем же названием книга была составлена им не из одних этих публикаций. Некоторые из журнальных «Комментариев» в одноименную книгу не попали. Зато вошли в неё многочисленные эссе, напечатанные в журналах под другими названиями: «Оправдание черновиков», «Из записной книжки», «Из старой тетради» и др. Об этом стоит упомянуть, поскольку с тех пор, как Адамович «вернулся в Россию – стихами», о нём было сказано немало нелепостей. Вот, к примеру, утверждение одного историка литературы: «В 1967 году в Вашингтоне вышла книга «Георгий Адамович. Комментарии», в которой наиболее полно собраны литературоведом и критиком В. Камкиным статьи Адамовича, посвященные вопросам  развития эмигрантской литературы». Здесь всё неверно, начиная с того, что Виктор Камкин не критик и не литературовед, а владелец книжного магазина; одно время Камкин в дополнение к книготорговле мог себе позволить также и скромную книгоиздательскую деятельность. И к тому же в «Комментарии» вошла лишь одна статья, «посвященная вопросам развития», а именно «Поэзия в эмиграции». Составителем был сам автор, а Камкин к делу отбора и составления абсолютно не имел отношения. Но всё-таки суть в том, что сказав «Адамович», вспоминаем его «Комментарии».

Итак, путь выпускника историко-филологического факультета Петербургского университета, будущего критика Адамовича начался в гумилёвском Цехе поэтов. Пробы пера были обещающие, но не спорадические. В них чувствовалась акмеистическая выучка. За ними виделись «Книги отражений» И. Анненского, «Письма о русской поэзии» Н. Гумилёва, вся «эстетическая эпоха», как называл предреволюционные «серебряные» годы Георгий Иванов. Уезжая весной 1923 года во Францию, где жили его мать, сестра и тётя (владелица виллы в Ницце), Адамович думал, что от силы через полгода вернётся в Россию. Решение не возвращаться было принято на юге Франции. В августе 1923 г. Адамович вместо Петрограда поехал в Париж.

 

* * *

 

Что увидел Адамович на Западе, поселившись в «равнодушно-светлой» Франции? Взгляд его проницателен и поучителен. В Европе из-за многообразия культурных и бытовых традиций у новичка создавалось впечатление преобладающего в жизни хаоса. При отсутствии ориентиров, при такой размытости ценностей, казалось, что «жизнь несётся мимо сознания, не успевающего не только понять её, но даже рассмотреть» (5). В этих словах Адамовича отразился его собственный опыт. Личность, как она создавалась в дореволюционной России, не соответствовала критериям современного Запада. «В России ещё нельзя было говорить о распаде личности. Здесь же это так очевидно, так законно в смысле исторической неизбежности, что от зрелища кружится голова…» (6). Ведь и «Распад атома» – знаменитая пощёчина общественному вкусу Георгия Иванова, – в сущности, говорит о том же – о разладе личности, свидетелем которого оказался русский человек за рубежом: «… Перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, чем я дорожу, единственное, что ещё отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства» (7). Адамович часто говорил, что Европа была и осталась пленительной для русского сознания, тут же добавляя, что «только сквозь Россию она пленительна» (8).

В 1923 г. в Париже открылась ежедневная газета «Звено», преобразованная в дальнейшем в журнал. С разной степенью интенсивности в нём сотрудничали критики К. Мочульский, В. Вейдле, Н. Бахтин, А. Левинсон, Д. Святополк-Мирский. Через несколько недель после приезда в Париж Адамович начал печататься в «Звене». Первая публикация появилась в номере от 20 сентября. Именно благодаря «Звену» Адамович становится известным критиком. Первые статьи о петербургских поэтах, отдельные эссе об Иннокентии Анненском и Михаиле Кузмине. Затем последовали очерки об эмигрантах – Куприне, Бунине… Одновременно под псевдонимом Сизиф печатались его «Отклики». Имя Адамовича привлекло к себе внимание, в особенности благодаря «Литературным беседам», регулярно печатавшимся  с декабря 1924-го и до 1928-го, т. е. до времени закрытия журнала. В пору его существования Адамович стал «шире всех читаемым и самым влиятельным критиком эмиграции» (9). «Литературными беседами» открывались многие номера «Звена». Тематика «бесед» – четырёхсложная: о русской зарубежной литературе, русской классической, советской и западноевропейской. По эти очеркам, как и по тем, что в дальнейшем почти каждый четверг появлялись в «Последних новостях», можно было бы реконструировать историю довоенной эмигрантской поэзии. В «Звене» он писал о стихах Агнивцева, В. Андреева, Бальмонта, Божнева, Гингера, З. Гиппиус, Г. Иванова, Ладинского, Оцупа, Поплавского, Ходасевича, Цветаевой.

Постоянным был интерес Адамовича к иностранной литературе. Зинаида Шаховская, написавшая ряд книг по-французски, вспоминала о нём: «Г. В. прекрасно, с такой же тонкостью, как и русскую литературу, понимал французскую – знал её истоки, древних и наимоднейших писателей и философов…» (10). Он писал о Бодлере, Мореасе, Поле Валери, Андре Жиде, Монтерлане, Прусте, французском сюрреализме. На сколько-нибудь примечательные советские книги Адамович откликался столь же часто, как и на эмигрантские. Реже – в «Звене», в «Последних новостях» – чаще. В «Звене» печатались его очерки о Пастернаке, Есенине, Леонове, Бабеле, А. Толстом, критиках-формалистах, т.е. о самом значительном в литературе двадцатых годов. Современники отмечали, что его четверговые «фельетоны» вызывали интерес даже у тех читателей, которые в другие дни недели к «Последним новостям» не прикасались.

В зарубежье у Адамовича была совершенно особая роль, едва ли не миссия. В годы, когда шли споры о возможности или невозможности оторванной от родной почвы литературы в диаспоре, Адамович, участвуя в полемике, у всех на глазах фактически «делал» эту «невозможную» литературу. Собирал её, организовывал, разбирал, поощрял, вдохновлял, осмысливал, находил критерии для оценок, ориентиры и направления для дальнейших шагов. Его взгляд на будущее  эмигрантской литературы был в целом пессимистическим. Но казавшаяся обреченной на гибель эмигрантская литература в тридцатые годы стала литературой крупных достижений. Отдельные статьи некоторых зарубежных критиков (Бицилли, Цетлина, Мочульского, Вейдле и в первую очередь Ходасевича) могли быть содержательнее, но у Адамовича, казалось, было предназначение, призвание, задача формирования эмигрантской словесности. «За Адамовичем шли в самом главном. Это было очень определённое, хотя и трудноопределимое представление о том, чем была и чем должна быть русская литература» (11).

Часть работы была проделана на многочисленных собраниях русских парижан в 1920-е и 1930-е годы. «Литературные вечера, в особенности те, на которых читались стихи, были самыми посещаемыми собраниями» (12). Адамович был редкостно одарённый оратор. «Говорил Г. В. очень хорошо, без всяких шпаргалок и умно» (13). Говорил, пытаясь разобраться в уникальной литературной ситуации. На одном из собраний им была высказана глубокая мысль о том, что классическая русская литература внесла энергию, подобную той, какая в наш мир вошла с христианством. Многократно Адамович выступал на собраниях основанного в 1927 году общества «Зелёная лампа». Одна из его излюбленных идей была сформулирована им в связи с докладом З. Гиппиус «Русская литература в изгнании». «Надо радоваться тому, – говорил Адамович, – что наша литература не поддалась соблазну внешне отразить волнение житейского моря.» (14). В «Зелёной лампе» в 1927 году он выступил с докладом «Есть ли цель у поэзии?» Вчитываясь в стенограмму, ясно видишь, что и через сорок лет, т.е. в год издания двух лучших книг («Комментарии» и «Единство»), Адамович остался верен своим взглядам.

Творчество какого-нибудь значительного писателя историки литературы обычно делят на периоды. Говоря же об Адамовиче, никакой особой периодизации не устанавливают, кроме деления его пути на две неравных части – российскую и «беженскую». Если год за годом просматривать его рецензии, мы, конечно, найдём некоторые изменения во взглядах, различия в оценках одних и тех же авторов. Встречаются и варианты одних и тех же мыслей, причём позднейшие формулировки не всегда наилучшие. Но всего этого недостаточно, чтобы говорить о разных периодах. Смысловая ось доклада «Есть ли цель у поэзии?», как и более поздних выступлений, – мысль о месте поэзии в жизни. Тематическое поле современной поэзии сузилось в сравнении с прошлыми эпохами. Но это не упадок. Прежнее отношение к поэзии невозможно. Максимально поэтическое у поэта – это всего лишь несколько строк, которые мы не в силах объяснить, но не можем от них отделаться. Очарование поэзии, известность поэта держатся именно на таких строчках. «Единственно, что может объяснить существование поэзии – это ощущение неполноты жизни, ощущение, что в жизни чего-то не хватает, что в ней какая-то трещина. И дело поэзии, её единственное дело – эту неполноту заполнить, утолить человеческую душу». В чём же тогда отличие от религии? Религия обещает и исполняет, поэзия обещает и обманывает, так попытался понять взгляд Адамовича Ю. Терапиано (15). В стихах Адамовича читаем:

 

Ну, вот и дома. Узнаёшь? Конец.

Все ясно. Остановка. Окончанье.

А ведь из человеческих сердец…

И это обманувшее сиянье!

 

Что поэзия не спасает, но может утолить душу, писали поэты «парижской ноты» или близкие к ней, прежде всего Георгий Иванов:

 

Это музыка миру прощает

То, что жизнь никогда не простит.

Это музыка пусть освещает,

Где погибшее счастье летит.

 

Цитированные слова в докладе Адамовича не случайны ни по способу выражения, ни по существу. О поэзии он думал чаще, чем о любом другом предмете. В одном и том же его высказывании можно увидеть парадоксальность, субъективность, скептицизм, импрессионистичность, пессимизм, недоговорённость. Можно увидеть стремление поделиться живой, едва сформировавшейся, ещё неостывшей мыслью со следами питавшей её интуиции. Адамович, зная рискованность интуитивного подхода, называл его оправданием черновиков, апологией записных книжек. Собственно, все его «комментарии» – печатавшиеся в журналах, вошедшие и не вошедшие в книгу – представляют собой род записной книжки.

 

* * *

 

Георгий АдамовичОднажды Г. Иванов опубликовал очерк под характерным для литературы эмиграции названием – «Без читателя». К Г. Адамовичу формула в этом заголовке совершенно неприменима. Его читательская аудитория не ограничивалась Парижем. Довоенные его статьи в «Последних новостях» читали в Харбине, Шанхае, балтийских странах, в Нью-Йорке, Берлине, Брюсселе, Праге, Варшаве, Белграде, Софии и других городах. С 1928 по 1939 г. в этой лучшей эмигрантской газете за полной подписью Адамовича (т. е. не под псевдонимом или акронимом) напечатано около 450 рецензий и статей. Их темы? Многократно о Толстом: для Адамовича он правдивейший и «самый серьёзный» писатель, а «Анна Каренина» – лучший в мире роман. Несколько раз писал он о Блоке – поэте, полностью совпавшем с духом эпохи. Писал об Анненском, созвучном Адамовичу лирической тревогой. О Лермонтове, Тютчеве, Некрасове – поэтах, через которых сам Адамович резко ощущал живительную связь с искусством прошлого века. Эти поэты научили его чувствовать поэзию, понимать её «насквозь и до конца». Среди его статей об эмигрантской литературе в «Последних новостях» находим отклики на книги Бунина, Шмелёва, Зайцева, Мережковского. Он писал о молодых поэтах, – например, о Вл. Смоленском или о малоизвестном теперь Андрее Блохе. В статье, озаглавленной «Сирин» (4 января 1934 г.), Адамович хотел показать, что блестящий Вл. Сирин удалён как от русских истоков, так и от реальной жизни. В эмиграции он жил вне эмигрантских влияний, в той же степени творчество Сирина, согласно Адамовичу, вне русской культурной традиции. Интересна статья «Немота» – о кризисе поэзии; статья «Ещё о здесь и там» – о литературе в СССР в сравнении с литературной ситуацией в зарубежье; статья об Андре Жиде, его поездке в СССР, его разочаровании; статья «100-летие Бергсона» – о философе, близком Адамовичу. Для тех, кто стал бы перелистывать хрупкие страницы «Последних новостей» за 1930-е г.г., сюрпризом оказалось бы обилие его статей о писателях в СССР. Но сколь бы спорны ни были иные его выводы, бесспорной видится его заслуга в утверждении нравственного пафоса в довоенной литературе.

В конце 1935 г. под редакцией Адамовича и Михаила Кантора (в прошлом редактора «Звена») вышла первая эмигрантская антология «Якорь» – памятник поэзии в изгнании. Книга, по словам Ходасевича, подробно рисует эпоху, которой посвящена. «Тут, пожалуй, даже неверно говорить о среднем уровне, – писал Ходасевич, – потому что разве только слабейшие из здешних могут быть сравнимы с сильнейшими из тамошних». Адамович и Кантор отбирали для «Якоря» стихотворения скорее по принципу взаимного их родства, чем по признаку отдаленности друг от друга. Поэты «Якоря», по словам В. Вейдле, «заполняют тот перерыв, который иначе образовался бы в русской литературе, они сохраняют то, что иначе было бы потеряно. Об этом вспомнит Россия когда-нибудь… Нужно поблагодарить тех, кто воздвиг этот памятник русской поэзии в самые тяжёлые годы, какие ей когда-либо приходилось переживать, и русским поэтам, в какой-то безнадёжной надежде ещё слагающим стихи, – без России, для России» (16). Впечатляющее собрание под одной обложкой 77 поэтов самим фактом существования опровергало скептический взгляд на эмигрантскую литературу, у которой, согласно этому взгляду, нет и не может быть будущего.

Адамович сотрудничал во всех значительных журналах, газетах и альманахах эмиграции. В довоенное время его подпись находим под статьями и стихами в «Новом доме», «Новом корабле», «Благонамеренном», «Современных записках», «Круге», «Русских записках», «Литературном смотре»; в послевоенное время – в «Русском сборнике», «Орионе», «Новоселье», «Мостах», «Опытах», «Литературном современнике», «Воздушных путях», «Новом журнале». В 1930-е годы было два журнала, многим обязанных Адамовичу, его вкусу и интуиции, – «Числа» и «Встречи». Всего полгода выходили «Встречи» (январь – июнь 1934 г.), вышло шесть номеров – все под совместной редакцией Адамовича и Кантора. Несмотря на недолгое существование, журнал опубликовал много интересного и останется в истории зарубежной словесности. Более значительным начинанием был журнал молодых «Числа» (1930-1934). Именно здесь формировалось течение, которое условно можно было бы назвать русско-парижской школой, хотя печатались в «Числах» не одни парижане. Да и поэтическая «парижская нота», безусловно, обязана «Числам». Формально Адамович не состоял в редколлегии, но само его присутствие на страницах журнала, на собраниях, на вечерах «Чисел», по словам мемуариста, действовало освобождающее.

«Если бы требовалось одним словом определить вклад Адамовича в жизнь нашей литературы, я бы сказал  «Свобода» (17). Аполитичность, эстетизм, интерес к современному искусству и философии, открытие новых имён, широкий подбор молодых авторов, круг интересов без оглядки на неподготовленного читателя – особенности «Чисел». Годы существования журнала совпадают с расцветом деятельности Адамовича. Единства, о котором можно было говорить в рациональных терминах, не было. Но и сам журнал и собрания, устраиваемые редакцией, созидали некую общность, оставившую на всю жизнь след в сознании так называемого «незамеченного поколения». Василий Яновский, один из талантливых представителей этого поколения, перебравшись в США, писал: «Когда на чужом материке я пытался объяснить вдумчивым людям, не знавшим Парижа того времени, но читавшим изредка «Последние новости», когда я тщился им растолковать роль Адамовича в нашей литературе, я всякий раз испытывал чувство, похожее на то, какое бывает, если стараешься словами описать внешность, или запах, или музыку…» (18).

 

* * *

 

Георгий АдамовичСлава первого критика препятствовала росту известности Адамовича-поэта. Его первый эмигрантский сборник «На Западе» вышел миниатюрным тиражом – 200 экземпляров. Книга появилась перед началом войны. Но через много лет о её авторе говорили только как о критике. «Вы знаете Адамовича? – Странный вопрос… – Да нет, я спрашиваю о поэте. – О поэте, а разве был такой?» (19), – вот начало одной из статей, посвящённых его творчеству. Откуда такое название – «На Западе»? Вспоминается прежде всего «Европейская ночь» Ходасевича, с которым столько лет Адамович вёл полемику. Раньше, как говорит он о себе в превосходном рассказе «Игла на ковре», была «связь с необъятной вселенной, ко мне тогда благосклонной». Этот пришелец на Западе более всего хотел бы восстановить утраченное единство. Итак, путь Адамовича – эмигрантского поэта – от осознания раздробленности «На Западе» (1939) до предполагаемого, воображаемого, но едва ли постигаемого «Единства» (1967). Это путь тревоги, безотчётной любви, лирических сомнений, мучительного одиночества, возникающей и уходящей мысли о смерти. Ему в самом деле порой казалось, что в своей поэзии он преодолевает обольщения и иллюзии. Иногда же он сомневался и в этом, укоряя себя за «аскетическую одурь», навеваемую им на литературу. Его поэзия – вздох о потустороннем, вздох человека, честно допускающего потустороннее, но для которого и здесь, в посюстороннем, «непонятно наше существование даже в примелькавшейся оболочке». Его преследовало видение совершенной поэзии, преследовало видение простоты. Украшения, декор, орнамент, изыск в художественном произведении казались ему суетой сует. «Поэзия не может и не должна быть мечтой, капризом, сновидением, прихотью, экзотической фантазией, словесной игрой – иначе ей грош цена» (20). Самые проницательные критики более всего отмечали в книге «На Западе» стихи о России. «Ему близок, – писал Ю. Иваск, – образ России, которую в рабском виде исходил Царь Небесный (тютчевский образ). Это христианская Россия, которую знал и Блок… Образ России у Адамовича (как и у Тютчева) – не мессианический, а только христианский. Здесь есть настоящая правда» (21). Сильный негативный заряд, столь ощутимый в стихах Адамовича, критик Н. Станюкович назвал духовным пораженчеством. «Но сквозь отрицание, скуку пустоты… брезжит память о России, за которую одну мы готовы забыть всё беспредельное духовное пораженчество» (22).

 

Холодно. Низкие кручи

Полуокутал туман.

Тянутся белые тучи

Из-за безмолвных полян.

 

Тихо. Пустая телега

Изредка продребезжит.

Полное близкого снега

Небо недвижно висит.

 

Господи, и умирая,

Через полвека, едва ль

Этого мёртвого края

Я позабуду печаль.

 

* * *

 

Осенью 1939 г., когда Франция объявила войну Германии, Адамович добровольно вступил во Французскую армию. Последовали месяцы казарменной жизни –«незабываемые месяцы скуки, отвращения, горечи, гнева, беспощадной жары без единого деревца, в тени которого можно укрыться; блохи, крысы, всех мыслимых видов грязь, бессмысленная раздражительность и долгие ночные раздумья, когда можно было уйти из барака и пройтись в темноте». Так вспоминал он позже в своей книге на французском языке «L'autre patrie» («Другое отечество»). Через год его полк был расформирован в связи с прекращением военных действий между Германией и Францией. Демобилизованный, Адамович уезжает в Ниццу, остаётся там до окончания войны, пишет «Другое отечество», опубликованное в 1947 г. Помимо всего прочего он писал в ней об «огромных достижениях большевиков». Однако его эстетические воззрения оставались неизменны. Эмигрантская литература, если чего-либо и достигла, то потому, говорил сам Адамович, что она осталась литературой христианской. Естественны и возражения оппонентов. «Я искренне жалею о том, что Адамович издал «L'autre patrie», бросающую такой специфический отблеск на его литературное имя», – писал Г. Иванов. И он же пытался объяснить трансформацию, происшедшую с Адамовичем: по мере того как тот всё больше отождествлял советскую литературу с русской, он незаметно для себя стал отождествлять СССР и Россию. После войны Адамович стал регулярно печататься в «Русских новостях» – той самой парижской газете, в которой был напечатан сталинский указ, предоставляющий эмигрантам советское подданство, и в которой печатались исходившие от советского посла в Париже Богомолова призывы к эмигрантам возвращаться на родину.

Сотрудничество с «Русскими новостями» прекратилось к началу 1950-х. Адамович стал регулярно печататься в «Новом русском слове», несколько позднее – и в «Русской мысли». В 1951 г. он переехал в Англию. Десять лет преподавал русскую литературу в университете в Манчестере. Писал много, писал зачастую лучше, чем прежде, но той феноменальной роли, какая ему предназначена была в довоенной литературе, играть ему более не пришлось. Значительный читательский интерес, вызванный «Одиночеством и свободой» – первой книгой Адамовича-критика, больше не повторился. К тому же «Одиночество и свобода» явилась чем-то вроде самой первой истории эмигрантской литературы. В ней даны блестяще написанные характеристики пятнадцати авторов. Выбраны имена, без которых картина эмигрантской литературы немыслима. Но важны в книге и объединяющий её тон, строй, лад. Вот как сказано об этом у Адамовича в заключительной главе: «Когда человек понимает, что он в мире совсем один, что ему только на себя остается рассчитывать… а иллюзии общих дел окончательно рассеялись... что ему не за что и не за кого спрятаться, когда человек понимает и чувствует это, нисколько не ужасаясь – и если притом он художник – его творческая биография определена» (23).

 

* * *

 

«Одиночество и свободу» часто сравнивали с «Комментариями» и обычно в пользу последних. «В «Комментариях», – говорил Ю. Терапиано, – план высказываний значительно глубже» (24). По мнению Терапиано, критические статьи, подобные тем, что писал Адамович, «мог бы дать и кто-либо другой, например, Владислав Ходасевич… Но «Комментариев» никто, кроме Адамовича, написать бы не мог» (25). О том же говорил и В. Вейдле, знавший Адамовича лично более сорока лет: «Хорошим ли критиком был Адамович, если понятия критики не расширять, а в обычном смысле применять? Едва ли. Чутьё у него было отличное. Тонкость в различении оттенков не оставляла желать лучшего… Распознавал таланты очень хорошо. Но чтобы одобрить талант, нужно ему было ещё и наличие в этом таланте чего-то отвечающего его личным весьма узким вкусам» (26). Но о «Комментариях» Вейдле судит иначе. Подобных книг на русском языке почти нет, эта книга – «окончательная»; произведение большого таланта, она в русской литературе – надолго.

«Комментарии» написаны не только знатоком литературы, адогматическим критиком, мыслителем-экзистенциалистом, но и лирическим поэтом. В них чувствуется зыбкость, как в лирике или музыке, говорил Ю. Иваск. О том же писал Г. Иванов в рецензии на «Одиночество и свободу»: «В этом сборнике есть всё: талант, ум, логика, правильно поставленные диагнозы и даже прозрение будущей русской литературы – всё, исключая одиночество. Свободно? Конечно, свободно. Свободный Адамович не поступался никогда и в газетных фельетонах. Но одиночества приглушённого голоса, недосказанных слов, полууловимых чувств, «за которыми открываются поля метафизики» – всего, что так пленяет в «Комментарии», здесь нет и по самому заданию сборника быть не может» (27). «Комментарии» многотемны, но чаще всего они о литературе. Литература видится не изнутри, а из-за её пределов, как нечто конечное и комментируется в свете вечных вопросов. На них ответов автор не даёт, и – мы видим – дать не может. Но, по сути своей, он – идеальный собеседник, который услышит любую фальшивую ноту, разбудит мысль, не раз заставит нас проверить собственное мироощущение. Он говорит о тайне писательства, о красоте, возникающей из пестроты мира, об уходящем из мира христианстве, о литературе как о занятии, несовместимом с обольщениями, о победе над материей, о «чудотворном деле» поэзии. Для Адамовича окончательной уверенности ни в чём быть не может, ибо ни на чём нельзя окончательно остановиться. Соглашаешься ли с его скептическими выводами или нет – в «Комментариях» на любой странице ощущаешь веяние подлинности. Здесь, может быть, больше прозрений, чем в любой другой эмигрантской книге о литературе. И не в одних только «Комментариях», но и в наследии Адамовича в целом видны поиск, беспокойство, чувствуется сущностное отношение к человеческой жизни, переживается непосредственная связь с большой русской литературой. В его наследии видна целая эпоха, и о ней Адамович свидетельствовал мастерски.

 

Вадим Крейд

 

От редакции-45. За рамками эссе осталась тема, абстрагироваться от которой не представляется возможным: на протяжение многих лет хороший поэт был гонителем поэта великого. В статьях о Марине Цветаевой Георгию Адамовичу изменили такт, чувство меры, литературный вкус, а в пятидесятые годы – простая порядочность. Увы...

 

Иллюстрации:

портреты Георгия Адамовича разных лет;

обложки некоторых книг поэта

_____

Примечания

 

1. Яновский В. Поля Елисейские. Книга памяти. – Нью-Йорк: Серебряный век, 1983.

2. Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи под ред. и с предисл., коммент. и библиографией Вадима Крейда. – Тенэфлай (СШИ): Изд-во Эрмитаж, 1987. С. 302.

3. Гумилёв Н. Собрание сочинений. Том 4. – Вашингтон: 1967. С. 358.

4. Адамович Г. Комментарии. – Вашингтон: 1967. С. 33

5. Там же. С. 34

6. Иванов Г. Распад атома. – Париж: 1938. С. 8.

7. Терапиано Ю. Встречи. – Нью-Йорк: 1963. С. 55.

8. Вейдле В. О. О тех, кого уже нет // Новый Журнал, № 192-193, 1993. С. 360.

9. Гумилев Н. Собрание сочинений. Том 4. – Вашингтон: 1967. С. 115

10. См.: Адамович Г. Комментарии. – Вашингтон: 1967. С. 115

11. Шаховская З. Отражения. – Париж: 1975. С. 195.

12. Варшавский В. Незамеченное поколение. – Нью-Йорк: 1956. С. 179.

13. Гумилёв Н. Собрание сочинений. Том 4. – Вашингтон: 1967. С.  149

14. Шаховская З. Отражения. – Париж: 1975. С. 191.

15. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека – Париж- Нью-Йорк: 1987. С. 64.

16. Терапиано Ю. Встречи. – Нью-Йорк: 1963. С. 69.

17. Струве Г. К истории русской зарубежной литературы. // Новый Журнал, № 107, 1972. С. 230.

18. Яновский В. Поля Елисейские. Книга памяти. – Нью-Йорк: Серебряный век, 1983. С. 110

19. Там же.

20. Станюкович Н. Георгий Адамович. Одиночество и свобода. // Возрождение, № 48, 1955. С. 139.

21. Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. под ред. и с предисл., коммент. и библиографией Вадима Крейда. – Тенэфлай (СШИ): Изд-во Эрмитаж, 1987. С. 304.

22. Адамович Г. Одиночество и свобода – Нью-Йорк: 1955. С. 306.

23. Кантор М. Георгий Адамович. Одиночество и свобода. // Опыты, № 6, 1956. С. 97.

24. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека – Париж- Нью-Йорк: 1987. С. 157.

25. Там же.

26. Вейдле В. О. О тех, кого уже нет // Новый Журнал, № 192-193, 1993. С. 361.

27. Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. под ред. и с предисл., коммент. и библиографией Вадима Крейда. – Тенэфлай (СШИ): Изд-во Эрмитаж, 1987. С. 323.

Подборки стихотворений

Свободный поиск

Териберка https://experience.tripster.ru/experience/6166/

Териберка https://experience.tripster.ru/experience/6166/

experience.tripster.ru