Родился в Харькове 2 октября 1959 года. Поэт, эссеист.

Окончил режиссёрское отделение Харьковского государственного института культуры (1980). Стихи пишет лет с 14, однако широко стал печататься в середине девяностых годов. Автор четырёх изданных на родине книг — «Дом ко дню» (1996), «Сага» (1998), «Седьмой трамвай» (2002), «Комментарий» (2005).

Член Международного фонда имени Б. А. Чичибабина (Харьков). Постоянный и многолетний участник чичибабинских поэтических фестивалей. В 1997 — 2004 годах был одним из руководителей ежегодного молодёжного литературного семинара, проводимого Харьковским отделением Национального Союза писателей Украины. Публиковался в периодике Украины, России, Германии.

Работает литературным редактором в газете «Новая демократия» (Харьков).

Произведения автора входили в антологии и хрестоматии. Основные из них — «Дикое Поле» (Харьков, КРОК, 2000) и «Освобождённый Улисс» (Москва, НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА, 2004).

Лауреат конкурса Российской Национальной Литературной сети (август, 2004). Лауреат Чичибабинской премии (2005). В писательских организациях не состоит.

sukharev-poems@yandex.ru

zhenura59@gmail.com 

Инстинкт самосохранения

Приятель мой обалдел, глянул на меня перепуганными глазами, покрутил пальцем у виска и наконец сообщил, что он, в свою очередь, думает о моих интеллектуальных способностях. Думал он плохо, подтверждением тому служила полудетская феня, состоящая из общебиологических терминов и бытового мата.

И тогда я сообразил, что все эти дела слишком серьёзны, чтобы ляпать о них языком, и лучше бы вообще помалкивать, гонять на велосипеде или ходить на каток.

Как я теперь понимаю, во мне заговорил осознаваемый инстинкт самосохранения, который я пытался выразить вслух. Наверное, мне это удалось, потому что на приятеля моего – накатило…

С того самого дня прошло очень много времени. Родились и выросли мои дети. Но думать о смерти я не перестал. Разумеется, мысли мои выражаются не в инфантильной, школьной наглядности. Они гораздо более реалистичны, хотя и не менее косноязычны, чем тогда. Я боюсь одиночества, болезней и старости. А остальное не столь существенно.

С бытовой точки зрения, я ляпаю языком, говорю разные банальности, и без того понятные любому здравомыслящему человеку. Извиняет меня то, что мой инстинкт самосохранения ещё не достаточно стар и разрушен и впереди у меня есть некоторое будущее.

Мне кажется, я нашел адекватную форму для реализации своего инстинкта самосохранения. Я пишу стихи, продлевая себе жизнь; ну и близкие мои меньше за меня волнуются. Я не хочу думать, что какой-нибудь строчкой стану кому-нибудь нужен после всего: во мне наивности нет. Мне просто хочется увидеть и написать побольше.

Слава Богу, в жизни своей мне не довелось видеть много чужого горя и страданий, тем более испытывать их самому. Мне, однако, хватает опыта близких, – а он всё же есть.

Ну и мне приходилось не единожды делать кому-то больно; я думаю об обидах и унижениях, источником которых я был. Осознание этого определило язык моих стихов.

Я прожил достаточно, чтобы на моих глазах ушло одно безвременье и началось другое. В этом виденьи заключена моя близкая старость – состояние, когда смерти ещё нет, но и нет прежней жизни. Я увидел, что мой родной город, где я вырос и вырастил своих отпрысков, перестал существовать. Есть улицы – одни переименованы, другие – нет; есть прежние очертания домов – и всё. Остальное относится к демографии, топографии, средствам массовой информации и еде. Это уже не мой город. Инстинкт самосохранения твердит, что не мой, и требует, дабы совсем не озвереть, стишков. Каких-нибудь. О чём угодно. Хотя бы о смычке города с селом. Если мне станет особенно страшно, я их и напишу. Потому что тогда было молодо, навалом колхозных яблок, которые мы собирали в громадные сосновые ящики, обитые жестью, в сельпо продавалась дешёвая не «ряженая» водка, дрянные сигареты «Памир» по десять копеек за пачку и демократическая «Прима» по четырнадцать… И стихи были – дрянные, молодые и искренние. Я давным-давно позабыл их; само их дрянцо определялось не самосохранением, а самолюбованием, особенно при девицах, которым я безо всяких-яких сообщал о своей гениальности, и в которых был влюблён, считая, что и они тоже, все одновременно… Вспоминать об этом смешно и противно; очень сильный рецидив самолюбования случился со мною, когда вышла первая моя книжка; слава Богу, такая форма клинического кретинизма скоро миновала.

Вообще занятие литературой – писательское или читательское, всё равно – должно быть лишено самолюбования и чрезмерных амбиций, в особенности поэзия. Эта капризная дама – штучный продукт, со всеми вытекающими. Штучные продукты не выносят молотка, гвоздодёра и майны-виры. В противном случае пишущий лишается очень многого, дара в том числе.

Инстинкт самосохранения естествен, мне кажется, для всех поэтов. Он диктует не только слова, которые записываются в нужное время и в нужном месте, или произносятся вслух, или повторяются в уме. Но, что гораздо важнее, инстинкт самосохранения формирует манеру держаться наедине с собою и на людях – держаться и держать удар. Мы, поэты, – люди публичные, к сожалению. Искушения публичности преследуют нас. Тридцать лет назад это было искушение тоталитарной идеологией и её закрытыми спецраспределителями. Пятнадцать лет назад нас пытались протягивать сквозь строй ультралевых и ультраправых притязаний на власть. Теперь с нами пьют, исходя из властного рыночного понта: дешевле дружить… И дай нам Боже силы, накатив по сто пятьдесят, во всех случаях остаться со своим даром!..

Но этого мало. Чертовщина разрушения сидит в нас самих. Если нас миновало хождение во власть, это не значит, что нас обязательно минуют погружения в алкоголь и наркоту, увязания в богатстве и нищете, бензинные лужи мегаполисов, «лисьи хвосты» химкомбинатов, ржавые банки и битое стекло пикников на обочинах, рулетки игорных домов. Говорят, двадцать первый век будет веком сентиментализма. Поживем – увидим. Что-то не верится в беспочвенные утешения, сотканные из лексикона двухсотпятидесятилетней давности. Поэт обязан обладать железным душевным здоровьем, хотя бы для себя, не говоря об остальных – любимых и любящих.

Из простого инстинкта самосохранения – хотя бы для себя – мы не можем замыкаться в собственной языковой стихии. Нам, живущим в Украине, предоставлена уникальная возможность воспользоваться своим природным двуязычием. Мне кажется, русская поэзия наша гораздо отзывчивее коренной – той, что в метрополии, – именно потому, что нам приходится усваивать разнородные лексические пласты, даже быть намного активнее, чем поэтам, пишущим по-украински.

Взаимопроникновение и взаимообогащение наших языков и, разумеется, культур – природная рефлекторная вещь. Строить из такой рефлексии какие-то программы, провозглашать манифесты, созывать митинги и демонстрации – занятие, по которому плачет психиатрическая практика. Точно так же плачет она по любителям великорусского патриотизма и украинской «свидомости». Суть не в рефлексии, не в том, что мы сидим на громадном политическом суку, а в том, что поэзия с нами делает. Она изгоняет из нас страх одиночества, опасность нездоровья, скорое приближение старости. И если инстинкт самосохранения поэта оказывается равным читательскому – не будем лукавить, мы ведь кому-то нужны – тогда никто не станет бессмысленно ожидать смерти, претерпевая нервическую сумятицу нынешней поры.

При всем этом, я думаю, не стоит относиться к себе слишком серьёзно. Поэт – не только автор, но и читатель, человек из публики. А у публики на стихи прав ничуть не меньше, чем у автора, и у каждого своё понимание и свой характер. Иногда и до ссоры недалеко. Так что лучше бы отшутиться – поэту от публики, публике от поэта. Глядишь – и улицы родного города станут такими же, как в детстве, и дома окажутся гостеприимнее.

И человеческая смерть в спокойствии своем приобретёт черты человеческой жизни.

Основной текст этого эссе я писал в апреле 2001 года. Был жив ещё мой дед, Лев Мишулович – настоящий иудейский мудрец, блестящий устный рассказчик, неистощимый оптимист – человек чрезвычайной душевной наполненности. Ему шёл тогда девяносто первый год…

А в декабре 2002 его не стало.

Я только за черту, за смертную истому,

За эту слепоту пытаюсь заглянуть –

И выжить вопреки Гоморре и Содому

Потом, когда-нибудь.

Так любопытно мне, бессмертие – потом.

Я только напишу с отзвучьем эту фразу –

«Гоморра и Содом».

Нетвёрдый шаг один, один поспешный взгляд,

Школярская игра, где снег плывёт, как парус,

И саночки скользят.

Не нужно торопить, морозный этот пыл

С отзвучием в строке, с резьбою в повороте

31 января 2004. 

Харьков.