Шаль оренбургскую неба комкая,

Шарю зрачками по сетке улиц –

За «Англетером», как след от пули,

Как водопад, как радиоточка.

«Барышня, соедините меня с четвёртой.

Будьте любезны. Какого ж чёрта

«Саша?!» – «Алло! Помолчите. Слушайте…

Я надиктую, пишите «молнию».

(Сплетни с чулками, реклама «Нобеля» –

Пули, новость – Есенин помер!..

Сам не пойму… передали только что.

Безотлагательно ставьте в номер;

Перетянул бечевой… По версии –

Сдох от стихов. Удавился письмами…

Помнишь, писал про Рязань и Персию?!

Вы записали?.. Какие изыски?

Место?! Помилуйте – мельче почерк…

Но обещайте, голубчик, в выпуске

25.01.06

Я дань коренных, словно зубы, твоих горожан.

Я верхней губой истерически к нёбу поджат,

Февральского снега, сводящего город с ума

(Насколько возможно свести обезумевший Питер).

Устаньте же мной. Замолчавшие, глоток не рвите.

Подобно огню, очищающий немощность речи.

Своей пустотой я наполнен и так до краёв.

Мне есть, что сказать. Я на снег ненадолго прилёг.

Пусть вас не смутит ни мороз, ни потрёпанность френча.

Вот так вот взять (неосторожно),

Ярлык на палец – красно, вкусно.

В движеньях губ притворно устных

В то время как предвосхищая

Упругость форм в своих руках,

Случайный зритель чаще прав,

В стремленье глупом – обладать,

Хотя бы видимостью тела.

Кто запретит глазами смело

По-лисьи морщась винограду,

Себя немножечко стыжу,

За слабость, что не отвожу…

Чужая, знаю… брать не надо.

Я очевиден – пригоршней песка

сквозь пальцы протекаю. Акушерка –

любая, кто осмелилась искать,

читала. Я пассивно нелюдим

и, вместе с тем, болезненно привязан

к чужому голосу, то бархатом, то лязгом

Рисуй меня, но знай: пустая трата –

я слишком прост, чтоб кто-то опознал.

Я тот, кто есть. Так грубость многократно

«Лёд и пламень»

(без тайного умысла, в сущности). Без промедленья,

Неси её в печь, (где почти догорели поленья)

она прояснится, лишившись приправы для мести,

холодный рассудок не лучший советчик огню.

Я сделал ошибку, попался в свою западню,

Стихи-ледорубы и проза сольются в мазню.

Трезвея от холода сам регулирую пламя.

Я кубики льда, что горячим дыханием плавят?

Ты пламя костра?

                        – Доверяюсь ответу? – Отнюдь.

Я расщеплён, я стал миндалевиден.

Всё так же остро чувствует язык

Подвижность бёдер. С резвостью борзых

Неявность форм, свечей полутона,

Ещё не крик, уже не ровность вдоха,

И стул, задетый, гулко об пол грохнул,

Так год второй, так мир ничуть не стал

Понятней, чем прокуренная осень.

Мы разучились требовать. Мы просим

И замираем, не боясь отстать.

…вы изволите шутить?

Что ж, давайте поиграем…

Говорите – слов гранит,

Под ногами. Кто же прав?

Пулю в брюхо или шпага?

– Выбирайте! чёткость шага,

Выдаёт советский почерк.

– Вы борец за чистоту?

(сразу видно) – отойду,

Кто-то скажет – чистоплюй,

Кто-то скажет чистоплотен,

Каждый прав – пивной животик

Вы ж – поэт, ревнитель нормы,

Данаидовый кувшин…

Намекну – без хлороформа

Этот мир непостижим.

Или просто начальником псевдоволны,

Не забудьте о тех, кто преламывал рты

Отплатил за доверие. Место и время

Знать не то, и не те растревожили ум.

Просто хочется нам, обездоленным, двум,

Должностей не по рангу, учительским тоном

отвергать утопизм сослагательных форм.

«Разделяй, чтобы властвовать» – данный апломб

Слишком скушен – для тех, кто и так полусонный.

Осталось несколько часов

И крови бешенной рассол –

Не разобрать, не разрубить

Тугой, как узел, мелкий почерк.

Я повзрослею. Правда. Хочешь?

А через дюжину недель

Я поседею. Стану ль мудрым?

…Не знаю.

Только, тем же утром,

И выйду прочь. Дыханье скверов,

Как дым французских сигарет,

На ежегодном сентябре

И я в резерв – Escape – Reset…

Лишь чувство сохранения мешает

читать подряд, в стихе глазами шарить

по строкам и подстрочникам. Плести

замысловатость в отзывах и лестью

платить за лесть, и соловьиной песней

хороший тон. Писать, плодить восторг,

средь мисок алюминиевых фарфор

углядывать и верить в то, что лучше

сказать, чтоб не остаться в дураках.

Штанина, тоже, в сущности рукав,

Увольте господа. И будьте прежде

честны перед собой, а лучше врежьте,

да посильней, чтоб чувствовал кулак

рождение протеста в крике боли,

стена смолчит, лишь я спрошу – доколе?

Не дай вам бог, уверовав однажды,

Мой пафос обратить в простую речь.

Вас ждёт тогда костёр, и в грудь картечь

Любовных передряг, сердечных мук,

Так свойственных податливым натурам.

Что верят, будто стих заштукатурит,

Не дай вам боже, смыслом наделить

Что я писал, а вы не понимали.

Я сознаюсь, что блеск зубной эмали,

Нередко принимают за финифть.

Так гладят больных или раненых в драках собак,

Нежность шприцуя в преддверии скорых агоний.

Мёртвые хватки и сомкнуты пасти в ладонях,

Я, не рождённый для битв. Умирать на руках –

Вот моё право. Как право же, скучен Овидий.

Дорого б отдал, за то, чтобы краем увидеть:

Где перочинным ножом подогнулись колени,

Лишь подтверждая придуманный кем-то закон:

Мигом живи, только смерть оставляй на потом,

Плачь по другим, для себя оставляя моленья.

Так ставили поэтов на весы!

Критерии оценки – чёткость слога.

Читала барышня, шептали – однобоко,

А девушка читала, будто пела,

О ком-то бесконечно дорогом.

Но критики всё вторили вдогон,

До срывов – то на шёпот, то на крик,

До дрожи, пробивавшейся сквозь пальцы.

– Доколе, будем слушать мы страдальцев, ­–

Но стих взрывался новым откровеньем,

Наивным, может чуточку, едва…

И щёки девушки (как в пламени костра),

Питали взгляды. Шелест дневников

Той песни не прервал и не встревожил.

Её не слышали, не слушали, быть может,

Закончила, застыла, замолчала,

Но было видно – выпаленный стих

Просился с губ, хотел прожить сначала,

Ресницы дрогнули, махровыми тисками

Закрыли потускневшие глаза,

С надеждою направленные в зал,

– Пустое всё…

                          Знаешь,

мне как-то неловко даже,
у тебя фонтаны, музеи,
а я, не поверишь, Даша, –
поскуливаю. Глазею
по сторонам.
Да что-то,
выходит совсем уж глупо.
Бинокля не хватит с лупой
скучающему ротозею.
Держу лишь одно полотенце,
да и то не сухое – влажное.
Глупость, конечно. Важно лишь
Чтоб снова звучало скерцо

                                      в сердце

Кочегарка – тот же пьедестал

Давайте разбираться, коль уж так.

Вот, скажем, Вы ещё вчера не знали

Меня таким, как есть. Теперь едва ли

Овал лица, привитый к рифме вкус,

Наличие угла без мезонина.

Поймите правильно, я, в целом, безобиден,

Я чту поэзию, она же не особо

Ко мне питает радужные чувства.

Я не доношен ею, но очнулся

А даже если б не был — что тогда?

Раз в сотню лет рождаются поэты.

Я в промежутке. Впрочем, вот об этом,

Поверьте на-слово (кокетства ни на грамм!) —

Нет повода, я более чем трезво

Смотрю на жизнь, считая в кольцах среза

Зачем тогда, исследуя формат,

Дербанить то, что ясно и понятно?

Рубашка-то одна, пускай и в пятнах,

© Евгений Ортин, 2004-2007.

© 45-я параллель, 2007.