Эллис

Эллис

Все стихи Эллис

  • В рай
  • В стране безумия
  • Даме-луне
  • Женщина с веером
  • Злая лампада
  • Колокольчик
  • Меланхолия
  • Над весной
  • Перед боем
  • Погибшая
  • Последний полёт
  • Предсуществование
  • Рыцарь двойной звезды
  • Тень
  • Экзотический закат

В рай

 

М. Цветаевой

 

На диван уселись дети,

ночь и стужа за окном,

и над ними, на портрете

мама спит последним сном.

 

Полумрак, но вдруг сквозь щёлку

луч за дверью проблестел,

словно зажигают ёлку,

или Ангел пролетел.

 

«Ну, куда же мы поедем?

Перед нами сто дорог,

и к каким ещё соседям

нас помчит Единорог?

 

Что же снова мы затеем,

ночь чему мы посвятим:

к великанам иль пигмеям,

как бывало, полетим,

 

иль опять в стране фарфора

мы втроём очнёмся вдруг,

иль добудем очень скоро

мы орех Каракатук?

 

Или с хохотом взовьёмся

на воздушном корабле,

и оттуда посмеёмся

надо всем, что на земле?

 

Иль в саду у Великана

меж гигантских мотыльков

мы услышим у фонтана

хор детей и плач цветов?»

 

Но устало смотрят глазки,

щёчки вялы и бледны,

«Ах, рассказаны все сказки!

Ах, разгаданы все сны!

 

Ах, куда б в ночном тумане

ни умчал Единорог,

вновь на папином диване

мы проснёмся в должный срок.

 

Ты скажи Единорогу

и построже, Чародей,

чтоб направил он дорогу

в Рай, подальше от людей!

 

В милый Рай, где ни пылинки

в ясных, солнечных перстах,

в детских глазках ни слезинки,

и ни тучки в небесах!

 

В Рай, где Ангелы да дети,

где у всех одна хвала,

чтобы мама на портрете,

улыбаясь, ожила!»

 

В стране безумия

 

Безумие, как чёрный монолит,

ниспав с небес, воздвиглось саркофагом;

деревьев строй подобен спящим магам,

луны ущербной трепетом облит.

 

Здесь вечный мрак с молчаньем вечным слит;

с опущенным забралом, с чёрным стягом,

здесь бродит Смерть неумолимым шагом,

как часовой среди беззвучных плит.

 

Здесь тени тех, кто небо оскорбил

богохуленьем замыслов безмерных,

кто, чужд земли видений эфемерных,

 

Зла паладином безупречным был;

здесь души тех, что сохранили строго

безумный лик отвергнутого Бога.

 

 

Даме-луне

 

Чей-то вздох и шорох шага

у заснувшего окна.

Знаю: это Вы, луна!

Вы – принцесса и бродяга!

 

Вновь влечёт сквозь смрад и мрак,

сквозь туманы городские

складки шлейфа золотые

Ваш капризно-смелый шаг.

 

До всего есть дело Вам,

до веселья, до печали,

сна роняете вуали,

внемля уличным словам.

 

Что ж потупились Вы ниже,

видя между грязных стен,

как один во всем Париже

плачет сирота Верлен?

 

Женщина с веером

 

(Картина Пикассо)

 

Свершён обряд заупокойный,

и трижды проклята она,

она торжественно-спокойна,

она во всём себе верна!

 

Весь чин суровый отреченья

она прослушала без слёз,

хоть утолить её мученья

не властны Роза и Христос...

 

Да! трижды тихо и упорно

ты вызов неба приняла,

и встала, кинув конус чёрный,

как женщина и башня зла.

 

Тебе твоё паденье свято,

желанна лишь твоя стезя;

ты, если пала, без возврата,

и, если отдалась, то вся.

 

Одно: в аду или на небе?

Одно: альков или клобук?

Верховный или низший жребий?

Последний или первый круг?

 

Одно: весь грех иль подвиг целый?

вся Истина или вся Ложь?

Ты не пылаешь Розой Белой,

Ты Чёрной Розою цветёшь.

 

Меж звёзд, звездою б ты сияла,

но здесь, где изменяют сны,

ты, вечно-женственная, стала

наложницею Сатаны.

 

И вот, как чёрные ступени,

сердца влекущие в жерло,

геометрические тени

упали на твоё чело.

 

Вот почему твой взор не может

нам в душу вечно не смотреть,

хоть этот веер не поможет

в тот час, как будем все гореть.

 

Глаза и губы ты сомкнула,

потупила тигриный взгляд,

но, если б на закат взглянула,

остановился бы закат.

 

И если б, сфинкса лаской муча,

его коснулась ты рукой,

как кошка, жмурясь и мяуча,

он вдруг пополз бы за тобой.

 


Поэтическая викторина

Злая лампада

 

Брачное ложе твоё изо льда,

неугасима лампада стыда.

 

Скован с тобою он (плачь иль не плачь!)

Раб твой покорный, твой нежный палач.

 

Но, охраняя твой гаснущий стыд,

злая лампада во мраке горит.

 

Если приблизит он жаждущий взор,

тихо лампада прошепчет: «Позор!»

 

Если к тебе он, волнуясь, прильнёт,

оком зловещим лампада мигнёт.

 

Если он голову склонит на грудь,

вам не уснуть, не уснуть, не уснуть!

 

Злая лампада – то око моё,

сладко мне видеть паденье твоё.

 

Сладко мне к ложу позора прильнуть,

в очи, где видел я небо, взглянуть.

 

Будь проклята, проклята, проклята,

ты, что презрела заветы Христа!

 

Заповедь вечную дал нам Господь:

«Станут две плоти – единая плоть!

 

Церковь – невеста, Я вечный Жених» –

страшная тайна свершается в них.

 

Брачное ложе твоё изо льда,

неугасима лампада стыда.

 

Злую лампаду ту Дьявол зажёг.

Весь озаряется мёртвый чертог.

 

И лишь безумье угасит её,

в сердце и в тело пролив забытьё!

 

Колокольчик

 

Если сердце снов захочет,

ляг в траве, и над тобой,

вдруг заплачет захохочет

колокольчик голубой.

 

Если сердце, умирая,

хочет горе позабыть,

колокольчик песни Рая

будет петь, не уставая,

будет сказки говорить.

 

Фиолетовый, лиловый,

тёмно-синий, голубой,

он поёт о жизни новой,

как родник в тени кленовой,

тихо плачет над тобой.

 

И как в детстве, богомольный

ты заслышишь в полусне

звон призывный, колокольный,

и проснёшься в светлой, вольной

беспечальной стороне.

 

Сердце спит и сладко плачет,

и, замолкнув в должный срок,

колокольчик тихо спрячет

свой лиловый язычок.

 

Меланхолия

 

Как сумерки застенчивы, дитя!

Их каждый шаг неверен и печален;

уж лампа, как луна опочивален,

струит, как воду, белый свет, грустя.

 

Уж молится дрожащим языком

Перед киотом робкая лампада;

дитя, дитя, мне ничего не надо,

я не ропщу, не плачу ни о чём!

 

Там, наверху, разбитая рояль

бесцельные перебирает гаммы,

спешит портрет укрыться в тень от рамы...

Дитя, дитя, мне ничего не жаль!

 

Вот только б так, склонившись у окна,

следить снежинок мёртвое круженье,

свой бледный Рай найти в изнеможенье

и тихий праздник в перелётах сна!

 

Над весной

 

Весна зовёт. Высоко птица

звенит оттаявшим крылом,

и солнце в окна к нам стучится

своим играющим перстом.

 

Улыбки неба скорбь природы,

но эта скорбь светло-легка,

и сладко плачут облака

и, плача, водят хороводы.

 

И звёзды, тёплые, как слёзы,

дрожат и, падая, поют,

цветы, приникнув к стёклам, пьют

давно обещанные грозы.

 

Как нежен трепет полутеней,

как их задумчивость тиха,

а крик безумный петуха

звучит, как благовест весенний.

 

И всё под ропот исступлённый

пробуждено, озарено,

одеты первые балконы,

раскрыто первое окно.

 

Лучи склоняются дугой,

гром прогремит и затихает,

и даже снег благоухает

и камень дышит под ногой.

 

Лишь Ты по-прежнему спокойна,

лишь Ты, как Божие дитя,

не радуясь и не грустя,

глядишь на шум весны нестройной.

 

В своём готическом окне

лишь миг её дыханьем дышишь,

чуть улыбаешься Весне.

и уж не видишь и не слышишь...

 

И весь я строже и печальней,

и внемлет сердце, не дыша,

как со звездою самой дальней

твоя беседует душа.

 

Перед боем

 

Горестно носятся в далях просторных

ветра глухие рыданья,

странно размерены криков дозорных

чередованья.

 

Полночь, и лагерь заснул перед боем,

лагерь, от боя усталый;

день отпевая пронзительным воем,

плачут шакалы.

 

Месяц недобрый меж облак бессонных

лагерь обходит дозором,

ищет он, ищет бойцов обречённых

пристальным взором.

 

Час их последний и ясен, и краток,

снятся им сны золотые,

благостно шествует мимо палаток

Дева Мария.

 

 

Погибшая

 

Взор, ослеплённый тенью томных вежд,

изнемогая, я полузакрыла,

о, в спутницы я не зову Надежд:

пускай они крылаты, я бескрыла.

 

Я глубже вас, быть может, поняла

всех ваших слов и дел пустую сложность,

и в спутницы до гроба избрала

бескрылую, как я же, Безнадёжность.

 

Я плакала у своего окна,

вы мимо шли, я опустила штору,

и бледный мир теней открылся взору,

и смерть во мне, со мною тишина!

 

Я сплю в бреду, я вижу наяву

увядшие в дни детства маргаритки,

я улыбаюсь на орудья пытки!..

Кто нас рассудит, вы иль я живу?

 

Последний полёт

 

Она умерла оттого, что закат был безумно красив,

что мёртвый пожар опрокинул в себе неподвижный залив,

и был так причудливо-странен вечерних огней перелив.

 

Как крылья у тонущей чайки, два белых,

два хрупких весла

закатом зажжённая влага всё дальше несла и несла,

ладьёй окрылённой, к закату покорно душа поплыла.

 

И бабочкой белой порхнула, сгорая в воздушном огне,

и детства забытого радость пригрезилась ей в полусне,

и Ангел знакомый пронёсся и вновь утонул в вышине.

 

И долго смотрела, как в небе горела высокая даль,

и стало ей вёсел уплывших так странно

и жаль и не жаль,

и счастье ей сердце томило, ей сердце ласкала печаль.

 

В закате душа потонула, но взор преклонила к волне,

как пепел, её отраженье застыло, заснуло на дне,

и, тихо ему улыбнувшись, сгорела в воздушном огне.

 

И плыли всё дальше, качаясь, два белых,

два хрупких весла,

и розовый пепел, бледнея, в кошницу Заря собрала,

закат был красив, и безбольно она, всё простив,

умерла...

 

Не плачь! Пусть слеза не встревожит зеркальную

цельность стекла!..

 

Предсуществование

 

И всё мне кажется, что здесь я был когда-то,

когда и как, увы, не знаю сам!..

Мне всё знакомо здесь, и сладость аромата,

и травка у дверей, и звук, что где-то там

вздыхает горестно, и тихий луч заката, –

и всё мне кажется, что здесь я был когда-то!..

 

И всё мне кажется, что ты была моею,

когда и как, увы, не знаю сам!..

Одно движенье уст, и весь я пламенею,

лишь упадёт вуаль, и вдруг моим очам

случится увидать блистающую шею...

И всё мне кажется, что ты была моею!..

 

И всё мне кажется, что это прежде было,

что времени полёт вернёт нам вновь и вновь

всё, всё, что Смерть рукой нещадною разбила,

надежду робкую, страданье и любовь,

чтоб радость день и ночь в одно сиянье слила,

и всё мне кажется, что это прежде было!..

 

Рыцарь двойной звезды

 

(Баллада)

 

Солнце от взоров щитом заслоня,

радостно рыцарь вскочил на коня.

 

«Будь мне щитом, – он, молясь, произнёс,

Ты, между рыцарей первый, Христос!»

 

«Вечно да славится имя Твоё,

К небу, как крест, поднимаю копьё».

 

Скачет... и вот, отражаясь в щите,

светлое око зажглось в высоте.

 

Скачет... и слышит, что кто-то вослед

Чёрный его повторяет обет.

 

Скачет, и звёздочка гаснет, и вот

оком зловещим другая встаёт,

 

взорами злобно впивается в щит,

с мраком сливается топот копыт.

 

Вот он несётся к ущелью, но вдруг

стал к нему близиться топот и стук.

 

Скачет... и видит – навстречу к нему

скачет неведомый рыцарь сквозь тьму.

 

То же забрало и щит, и копьё,

всё в нём знакомо и всё, как своё.

 

Только зачем он на чёрном коне,

в чёрном забрале и в чёрной броне?

 

Только зачем же над шлемом врага

вместо сверкающих крыльев рога?

 

Скачут... дорога тесна и узка,

скачут... и рыцарь узнал двойника.

 

Скачет навстречу он, яростно-дик;

скачет навстречу упрямый двойник.

 

Сшиблись... врагу он вонзает копьё,

сшиблись... и в сердце его остриё.

 

Бьются... врагу разрубает он щит,

бьются... и щит его светлый разбит.

 

Миг... и в сверканье двух разных огней

падают оба на землю с коней,

 

и над двумя, что скрестили мечи,

обе звезды угасили лучи.

 

Тень

 

Ещё сверкал твой зоркий глаз,

и разрывалась грудь на части,

но вот над нами Сладострастье

прокаркало в последний раз.

 

От ложа купли и позора

я оторвал уста и взгляд,

над нами видимо для взора,

струясь, зашевелился яд.

 

И там, где с дрожью смутно-зыбкой

на тени лезли тени, там

портрет с язвительной улыбкой

цинично обратился к нам.

 

И стали тихи и серьёзны

вдруг помертвевшие черты,

и на окне узор морозный,

и эти розы из тафты.

 

Мой вздох, что был бесстыдно начат,

тобою не был довершён,

и мнилось, кто-то тихо плачет,

под грязным ложем погребён.

 

И вдруг средь тиши гробовой,

стыдясь, угаснула лампада,

и вечный сумрак, сумрак ада

приблизил к нам лик чёрный свой.

 

Я звал последнюю ступень,

и сердце мёртвым сном заснуло,

но вдруг, мелькнув во сне, всплеснула

и зарыдала и прильнула

Её воскреснувшая Тень.

 

Экзотический закат

 

(При переводе «Цветов зла» Ш. Бодлера)

 

В пасмурно-мглистой дали небосклона,

в бледной и пыльной пустыне небес,

вдруг, оросив истомлённое лоно,

дождь возрастил экзотический лес.

 

Мёртвое небо мечтой эфемерной

озолотила вечерняя страсть,

с стеблем свивается стебель безмерный

и разевает пурпурную пасть!

 

В небо простёрлось из гнилости склепной

всё, что кишело и тлело в золе, –

сад сверхъестественный, великолепный

призрачно вырос, качаясь во мгле.

 

Эти стволы, как военные башни,

все досягают до холода звезд,

мир повседневный, вчерашний, всегдашний

в страшном безмолвьи трепещет окрест.

 

Тянутся кактусы, вьются агавы,

щупальцы, хоботы ищут меня,

щурясь в лазурь, золотые удавы

вдруг пламенеют от вспышек огня.

 

Словно свой хаос извечно-подводный

в небо извергнул, ярясь, Океан,

все преступленья в лазури холодной

свив в золотые гирлянды лиан.

 

Но упиваясь игрой неизбежной,

я отвратил обезумевший лик, –

весь убегая в лазури безбрежной,

призрачный сад возрастал каждый миг.

 

И на меня, как живая химера,

в сердце вонзая магический глаз,

глянул вдруг лик исполинский Бодлера

и, опрокинут, как солнце, погас.