Элла Крылова

Элла Крылова

Четвёртое измерение № 8 (392) от 11 марта 2017 г.

Подборка: Вернуться в Дельфы

* * *

 

Удел мой земной – тоска,

что прорастает в небо

наитья табачным дымом;

сверленье Музой виска

свирелью – нет слаще хлеба, –

и плач по мёртвым любимым.

 

Но в этой тоске всегда –

надежда на воскресенье,

на вечную встречу, обитель,

над коей – моя звезда,

как подснежник весенний.

Домой отведёт Спаситель.

 

В пику Дарвину

 

Я чувствую себя

космической

лягушкой,

у меня

две среды

обитания:

жизнь земная

с гнилою её

отдушкой,

а вторая –

небесное

улетание.

 

Агапэ

 

Маме, брату, Сашеньке

 

Бог знает, как я вас любила.

Но зло земное вас убило.

Вы в рай ушли, любовь осталась,

вот только боль к ней подмешалась.

 

Но в этой неизбывной боли

избыток океанской соли,

как в Мёртвом море, что целебно,

и песнь моя о вас хвалебна.

 

Вот зажигает свечи полночь

и тихо спрашивает: помнишь?

Я помню всё и не забуду,

как с вами приобщалась чуду

 

святой любви...

 

Подарки из Италии

 

Сергею Брелю, дарителю

 

1. Фигурка Пульчинеллы

 

Маска из комедии дель-арте,

на моём столе теперь стоишь.

Ты шуткуешь в записном азарте

и со мной по-русски говоришь.

 

Неаполитанский простофиля,

весельчак, и вовсе не так прост.

Не читал ты мрачного Эсхила,

и не надо. Дурачок, прохвост –

 

всё в тебе одном перемешалось,

так постой же рядом с Буддой ты,

наберись ума. Ты в мире – малость,

но и капля детской чистоты.

 

2. Древнегреческий кратер

 

В Греции из этого сосуда

наливали смесь воды с вином.

Глиняная так тепла посуда –

как рукопожатье с гончаром.

 

Под зеленоглазою оливой

вертит круг гончарный день за днём,

ремеслом своим простым счастливый.

Ремеслом? – А может, мастерством?

 

На пиру узорный этот кратер,

как и плющ венков, необходим.

У вина хиосского характер

крут – за тем водой и разводим.

 

Пир горой! Вакханки страстно пляшут,

словно нимфы, дивно хороши.

Собеседники руками машут:

спор – раскрепощение души.

 

В полисе нет должного порядка,

где-то в море тонут корабли...

А поэт под звуки лиры сладко

воспевает радости земли!

 

Юбилей

 

Двадцать пять лет в литературе.

Служила ревностно культуре.

Но вот в раю, на верхотуре

об этом скажут что – вопрос.

Пусть даден был мне дар поэта,

что стоит писанина эта?

В ней больше сумерек, чем света,

полыни больше, нежли роз.

 

Была б обычным человеком –

на двух подставках чебуреком, –

да где уж там, с умом-абреком,

нормальной жизни тут не жди!

Не то, чтоб планы Барбароссы –

метанья, страхи и вопросы,

бесчисленные папиросы

и, как у всех, смерть впереди.

 

Но рано подводить итоги.

Не все в тупик ведут дороги.

Ещё шагают резво ноги,

выводит буквицы рука.

Всегда была честна я с Богом,

и размышляла я о многом.

Надеюсь, будет мне итогом –

вихры потреплет Он слегка.

 

Рождество

 

Сергею Брелю

 

В Италии южной, где зреют оливы,

на ферме родился ослёнок, и встал

он сразу на ножки. Пусть будет счастливым!

И мать молоком обелила уста.

 

Какой он прелестный, ослёнок тот серый!

И в глазках – речная небес чистота.

И смотрит на мир он с надеждой и верой.

Такою бывает, друзья, красота.

 

Emerita Augusta

 

Могучая империя... Семья

бездетна. Но жену заботит внешность,

ведь женщины стараются себе

понравиться, а вовсе не мужчинам.

Хотя и этим – тоже,

и служанка,

вооружась горячими щипцами,

укладывала локоны красиво,

потратив два часа. Хозяйка тушью

ресницы подвела и умастилась

благоуханной миррой. Что же дальше?

 

Она пойдёт в театр? Нет, на бой

отважных гладиаторов, тем паче,

что нынче бьётся фаворит её.

Конечно же, она –

вне подозрений,

и строгий муж не знает ничего

об этой связи. Может написать

она подруге только: «Как хорош он!

С ним враз семь раз я возношусь до звёзд!»

 

Муж там же, только на другой трибуне,

и – надо же! – болеет за другого.

А фаворит жены заколот насмерть.

Муж ночью не поймёт: откуда слёзы?

 

Но перед этим, то есть, перед ночью

прикажет он рабыням приготовить

купальню между кипарисов, миртов,

в укромном атриуме, где с друзьями

обсудит он проблемы городские,

гетер расценки, пачку анекдотов

он выслушает да и сам расскажет.

 

И от жены внезапно он узнает –

о, счастье! – что беременна она.

 

Псалом

 

Куда я попала, о Боже?

Зачем покинула рай?

Здесь всё в тобою не схоже,

всё остро, как бритвы край.

 

Да, я попала в ловушку.

Названье её – Земля.

Ты помнишь девчушку-резвушку,

что счастье пила из ручья?

 

Зелёные яблоки ела,

срывая их прямо с ветвей.

Невинная юная Ева,

Адама и не было с ней!

 

В дремучем лесу заблудилась,

забыла дорогу домой.

Гроза, как пожар, разразилась.

Спаси меня, Боже ты мой!

 

Потоп в Москве

 

В Москве рекордный лет за полтораста –

как компенсация за зной, – могучий ливень.

Природа говорит: «Со мной опасно

шутить!» Я чувствую себя счастливой,

 

поскольку обо-, ува-жаю я водичку –

и тихий пруд, и если струи льются.

Я слушаю дельфинов перекличку –

они в любви друг к другу признаются.

 

Проспекты превратились в воды Ганга,

почти затоплены автомобили,

похожие на из-под шпротов банки.

Должно быть, очень мало мы любили,

 

искали секс и индустрии роста

игр, развлечений – сами виноваты.

Плывут фрегаты, и торчат их ростры –

Москву захватят храбрые пираты!

 

И на стене кремлёвской выпьют рома,

запрету в пику задымят из трубок.

Но завтра воду, хоть она огромна,

впитает почва мириадом губок....

 

Святой Франциск

 

Ассизи – с виду скромный городок,

но мне особенно родной и близкий

(вновь по хребту – приятный холодок),

родился здесь и жил Франциск Ассизский.

 

Из всех святых любимый самый – он,

пусть некрасивый, неприметный. В вере

он был силён, как мускулом – Самсон.

И слушали не только люди – звери

 

и птицы слово праведное. Волк

был усмирён, а леопарды руки

ему лизали, словно кошки. Толк

не знал в теологической науке

 

Франциск – он жизнью Бога показал,

что не от мира... И сестричка Клара

была чутка: что сделал, что сказал.

Франциск и Клара – ангельская пара!

 

Теперь таких людей на свете нет.

Иль их не видим в окруженье близком.

Дают и нынче ведь монашеский обет.

Но кто сравнится со святым Франциском?

 

Вопросы, вопросы…

 

Что жизнь земная? Миллиарды лет

материальный космос существует.

Палеонтолог ящера скелет

находит – и научный мир ликует.

 

Неужто жизнь идёт таким путём:

был ящер, а теперь – палеонтолог?

Кто убедит, что к ангелам идём?

Был Дарвин параноик, хоть биолог.

 

Живая плоть... Меняет жизнь наряд

всего лишь? Разве вечность человечна?

Но нам Христос и Будда говорят:

душа бессмертна и сознанье вечно.

 

Азорские острова

 

Острова, затерявшиеся в океане...

Сколько было желающих ими владеть!

Медный колокол слышен далёко в тумане,

яхту с парусом белым могу разглядеть.

 

Белых домиков солнечная отрада,

тучных пастбищ круглогодичные закрома.

Острова в океанской пустыне – награда

путешественникам, лето или зима.

 

Может, здесь и была Атлантида, кто знает?

Извергается, пышет земля и ворчит.

Яхта с парусом белым в тумане летает,

и о счастье свободы мне чайка кричит.

 

Нагая душа

 

Не могу внутри жизни жить –

выныриваю вовне – вот неуёмная прыть!

Так мама лежала на сохраненье со мною –

спешила я домик-утробу пробить головою

 

и выйти на свет! И сейчас хочу выйти на Свет!

И нет оболочки – людской защищённости нет.

Удары мне сыплются каждый день.

О, Боже, нагую душу в рваньё хоть одень!

 

Александре

 

У каждого – своя звезда.

У каждого – своя планета.

Мы не уходим в никуда –

уходим в мир живого света.

 

Твой облик, сотканный из звёзд,

я наблюдаю. Величаво

он светоносен – скромен, прост

одновременно. Детка, слава

 

тебе! Богиней стала ты.

Шумят, нас освежая, грозы.

И я дарю тебе цветы

и благодарственные слёзы.

 

* * *

 

Мир иной – он как многоэтажка.

Каждый занимает свой этаж –

тот, что заслужил. На нижних – тяжко,

сверху – восхитительный пейзаж

 

и возможность творчества и странствий,

куда хочешь – в Лондон, в Орион.

Вот бы верхний нам этаж достался!

Но вопрос: заслужен нами он?

 

Дельфы

 

Весна, и вся природа зелена

по-разному: здесь – яркие салата

оттенки, здесь сгущённость – кипарисы.

 

И снова Аполлон вернулся в Дельфы,

чтоб пифия могла сказать слова

пророчеств – и простым, и власть имущим.

На заднем плане голубеют горы,

а впереди, вдали синеет море.

И тысячи гребцов отвозят греков

в Тавриду, на Сицилию и дальше –

на берег Африки. Родимый полис

стал тесен, там не видно перспективы.

А море – лучшая из перспектив.

 

Вернёмся в Дельфы (хорошо, когда

нам есть, куда вернуться, пусть в печали, –

к примеру, в отчий дом). Стоят колонны

как зримая метафора культуры:

века, века поддерживают небо,

но вечность не нуждается в опоре.

Клокочет ключ кастальский, но уж столько

к его воде профанов припадало,

что пить её не стоит.

В этом мире

всё загрязняют смерды, став свободным

электоратом, только не народом.

А впрочем, время всё перемешало:

грузин живёт в Москве, а грек – в Торонто.

И злополучной Вавилонской башни

взамен – и МГУ, и небоскрёбы.

 

Вернёмся в Дельфы. Как вернуться в Дельфы?

Их Время все разгрызло на кусочки,

ступени к храму заросли травою.

Тысячу лет здесь пифия вещала,

дурманными окутана парами,

иль всё же Аполлон ей посылал

взгляд в будущее?

Нет, ни археолог

и ни историк не дадут ответа,

ни мрамор – рафинадные куски

под синим небом в зелени весенней.

Вернёмся в Дельфы мы иль не вернёмся,

нам некого спросить: что с нами будет?