Эдуард Асадов

Эдуард Асадов

Все стихи Эдуарда Асадова

Адам и Ева

 

В сирени тонет подмосковный вечер,

     Летят во тьму кометы поездов,

     И к лунным бликам тянутся навстречу

     Закинутые головы цветов.

 

     Над крышами, сгущая синеву,

     Торжественно горят тысячелетья...

     Раскинув крылья, утомленный ветер

     Планирует бесшумно на траву.

 

     Ты рядом. Подожди, не уходи!

     Ты и зима, и огненное лето!

     А вдруг уже не будет впереди

     Ни этих встреч, ни этого рассвета?!

 

     Прости, я знаю, чушь и ерунда!

     А впрочем, страхи и тебя терзают.

     Ведь если что-то дорого бывает,

     Везде и всюду чудится беда.

 

     Но коль сердец и рук не разомкнуть,

     Тогда долой все тучи и метели!

     Эх, нам сейчас с тобой бы где-нибудь,

     Обнявшись, прямо с палубы шагнуть

     На землю, не обжитую доселе!

 

     Но «шарик», к сожаленью, обитаем

     И вдаль и вширь по сушам и морям.

     Но мы - вдвоем и веры не теряем,

     Что все равно когда-нибудь слетаем

     К далеким и неведомым мирам.

 

     И вот однажды, счастьем озаренные,

     Мы выйдем на безвестный космодром,

     И будем там мы первыми влюбленными

     И первый факел радостно зажжем.

 

     Пошлем сигнал в далекое отечество

     И выпьем чашу в предрассветной мгле.

     Затем от нас начнется человечество,

     Как от Адама с Евой на Земле...

 

     Адам и Ева - жизнь наверняка:

     На сотни верст - ни споров, ни измены...

     Горят, пылают всполохи вселенной...

     Все это так и будет. А пока:

 

     В сирени тонет подмосковный вечер,

     Летят во тьму кометы поездов,

     И к лунным бликам тянутся навстречу

     Закинутые головы цветов.

 

     Пропел щегол над придорожной ивой,

     Струится с веток сумрак с тишиной...

     А на скамейке, тихий и счастливый,

     «Адам» целует «Еву» под луной.

 

Ангел и бес

 

Говорят, что каждому из нас

     Дан с рожденья дьявол-искуситель,

     А еще - возвышенный хранитель -

     Ангел с синью лучезарных глаз.

 

     Вот ходил я в школу - юный лоб.

     Мне бы грызть науки, заниматься,

     Ну, а дьявол: - Плюнь! К чему стараться?

     Вынь Майн Рида и читай взахлеб!

 

     Или видишь вон зубрилку Свету:

     Важность! И пятерок целый воз...

     Вынь резинку и пусти «ракету»,

     Чтоб не задавалась, в глупый нос! -

 

     Против озорства, увы, не стойки мы.

     Бес не зря, как видно, искушал:

     Я стрелял, хватал пятерки с двойками

     И из класса с треском вылетал!

 

     Ангел тоже. может, был поблизости

     И свое, наверное, внушал,

     Но, как видно, был такой он тихости,

     Что о нем я даже и не знал.

 

     На футбольном поле мальчуганы,

     Наигравшись, в шумный сели круг

     И подоставали из карманов

     Кто - табак, кто - спички и мундштук.

 

     - Если ты не маменькин сынок, -

     Говорят мне, - на-ка, закури! -

     Рядом бес: - Смелее, не дури!

     Затянись хотя бы лишь разок! -

 

     Где был ангел? Кто бы мне сказал!

     Я, храбрясь, ни капли не хитрил,

     Кашлял и отчаянно курил.

     Так сказать, быть взрослым привыкал!

 

     Дьявол же, умильный строя лик,

     Мне вилял приветливо хвостом.

     Так вот я к куренью и привык

     И чадил немало лет потом.

 

     А когда тебе в шестнадцать лет

     Где-то рюмку весело нальют,

     Ангелов тут и в помине нет,

     Ну, а бес, напротив, тут как тут!

 

     И потом, спустя немало лет

     Бес мой был почти все время рядом

     И, смущая голосом и взглядом,

     Все толкал на невозможный вред.

 

     Вот сидит девчонка озорная,

     Говорит задорные слова,

     Сыплет смех, на что-то намекая,

     Я теряюсь, чуть не отступая,

     У меня кружится голова.

 

     Только дьявол - вот он, как всегда:

     - Ах ты, шляпа! Красная девица!

     Да ведь тут не надо и жениться!

     Обнимай! И - горе не беда! -

 

     И, моргнув, смеется: - Хе-хе-хе!...

     Ну чего теряться понапрасну?

     Славно и тебе, и ей прекрасно!

     Значит, смысл-то все-таки в грехе!

 

     И когда вдруг встретятся опять

     Губы и взволнованные руки,

     Не робей и не томись в разлуке,

     А старайся шанс не упускать! -

 

     Говорят, что каждому с рожденья

     Сквозь огни, сомнения и тьму

     Придается дьявол искушенья.

     Только вот зачем и почему?!

 

     Впрочем, утверждают, ангел тоже

     Придается каждому и всем.

     Но тогда пусть нам ответят все же,

     Почему же ни душой, ни кожей

     Мы его не чувствуем совсем?!

 

     Если ж он подглядывает в щелку,

     Чтоб высоким судьям донести,

     А отнюдь не думает спасти -

     Много ли тут смысла или толку?!

 

     И коли меня хоть на год в ад

     Вдруг пошлют по высшему приказу,

     Я скажу: - Пусть мне грехи скостят!

     Ибо ангел, хоть высок и свят,

     Но ко мне он, как в забытый сад,

     Так вовек и не пришел ни разу!

 

Аптека счастья

 

(Шутка)

 

Сегодня - кибернетика повсюду.

Вчерашняя фантастика - пустяк!

А в будущем какое будет чудо?

Конечно, точно утверждать не буду,

Но в будущем, наверно, будет так:

 

Исчезли все болезни человека.

А значит, и лекарства ни к чему!

А для духовных радостей ему

Открыт особый магазин-аптека.

 

Какая б ни была у вас потребность,

Он в тот же миг откликнуться готов:

- Скажите, есть у вас сегодня нежность?

- Да, с добавленьем самых теплых слов.

 

- А мне бы счастья, бьющего ключом?

Какого вам: на месяц? На года?

- Нет, мне б хотелось счастья навсегда!

- Такого нет. Но через месяц ждем!

 

- А я для мужа верности прошу!

- Мужская верность? Это, право, сложно...

Но ничего. Я думаю, возможно.

Не огорчайтесь. Я вам подыщу.

 

- А мне бы капель трепета в крови.

Я - северянин, человек арктический.

- А мне - флакон пылающей любви

И полфлакона просто платонической!

 

- Мне против лжи нельзя ли витамин?

- Пожалуйста, и вкусен, и активен!

- А есть для женщин «Антиговорин»?

- Есть. Но пока что малоэффективен...

 

 

- А покоритель сердца есть у вас?

- Да. Вот магнит. Его в кармашке носят.

Любой красавец тут же с первых фраз

Падет к ногам и женится на вас

Мгновенно. Даже имени не спросит.

 

- А есть «Аитискандальная вакцина»?

- Есть в комплексе для мужа и жены:

Жене - компресс с горчицей, а мужчине

За час до ссоры - два укола в спину

Или один в сидячью часть спины...

 

- Мне «Томный взгляд» для глаз любого цвета!

- Пожалуйста, по капле перед сном.

- А мне бы страсти...

- Страсти - по рецептам!

Страстей и ядов так не выдаем!

 

- А мне вон в тех коробочках хотя бы,

«Признание в любви»! Едва нашла!

- Какое вам: со свадьбой иль без свадьбы?

- Конечно же, признание со свадьбой.

Без свадьбы хватит! Я уже брала!..

 

- А как, скажите, роды облегчить?

- Вот порошки. И роды будут гладки.

А вместо вас у мужа будут схватки.

Вы будете рожать, а он - вопить.

 

Пусть шутка раздувает паруса!

Но в жизни нынче всюду чудеса!

Как знать, а вдруг, еще при нашем веке,

Откроются такие вот аптеки?!

 

Артистка

 

Концерт. На знаменитую артистку,

Что шла со сцены в славе и цветах,

Смотрела робко девушка-хористка

С безмолвным восхищением в глазах.

 

Актриса ей казалась неземною

С ее походкой, голосом, лицом.

Не человеком - высшим божеством,

На землю к людям посланным судьбою.

 

Шло «божество» вдоль узких коридоров,

Меж тихих костюмеров и гримеров,

И шлейф оваций гулкий, как прибой,

Незримо волочило за собой.

 

И девушка вздохнула:- В самом деле,

Какое счастье так блистать и петь!

Прожить вот так хотя бы две недели,

И, кажется, не жаль и умереть!

 

А «божество» в тот вешний поздний вечер

В большой квартире с бронзой и коврами

Сидело у трюмо, сутуля плечи

И глядя вдаль усталыми глазами.

 

Отшпилив, косу в ящик положила,

Сняла румянец ватой не спеша,

Помаду стерла, серьги отцепила

И грустно улыбнулась:- Хороша...

 

Куда девались искорки во взоре?

Поблекший рот и ниточки седин...

И это все, как строчки в приговоре,

Подчеркнуто бороздками морщин...

 

Да, ей даны восторги, крики «бис»,

Цветы, статьи «Любимая артистка!»,

Но вспомнилась вдруг девушка-хористка,

Что встретилась ей в сумраке кулис.

 

Вся тоненькая, стройная такая,

Две ямки на пылающих щеках,

Два пламени в восторженных глазах

И, как весенний ветер, молодая...

 

Наивная, о, как она смотрела!

Завидуя... Уж это ли секрет?!

В свои семнадцать или двадцать лет

Не зная даже, чем сама владела.

 

Ведь ей дано по лестнице сейчас

Сбежать стрелою в сарафане ярком,

Увидеть свет таких же юных глаз

И вместе мчаться по дорожкам парка...

 

Ведь ей дано открыть мильон чудес,

В бассейн метнуться бронзовой ракетой,

Дано краснеть от первого букета,

Читать стихи с любимым до рассвета,

Смеясь, бежать под ливнем через лес...

 

Она к окну устало подошла,

Прислушалась к журчанию капели.

За то, чтоб так прожить хоть две недели,

Она бы все, не дрогнув, отдала!

 

Ах, как все относительно в мире этом!

 

Ах, как все относительно в мире этом!

Вот студент огорченно глядит в окно,

На душе у студента темным-темно:

«Запорол» на экзаменах два предмета...

 

Ну а кто-то сказал бы ему сейчас:

- Эх, чудила, вот мне бы твои печали?

Я «хвосты» ликвидировал сотни раз,

Вот столкнись ты с предательством милых глаз -

Ты б от двоек сегодня вздыхал едва ли!

 

Только третий какой-нибудь человек

Улыбнулся бы: - Молодость... Люди, люди!..

Мне бы ваши печали! Любовь навек...

Все проходит на свете. Растает снег,

И весна на душе еще снова будет!

 

Ну а если все радости за спиной,

Если возраст подует тоскливой стужей

И сидишь ты беспомощный и седой -

Ничего-то уже не бывает хуже!

 

А в палате больной, посмотрев вокруг,

Усмехнулся бы горестно: - Ну сказали!

Возраст, возраст... Простите, мой милый друг.

Мне бы все ваши тяготы и печали!

 

Вот стоять, опираясь на костыли,

Иль валяться годами (уж вы поверьте),

От веселья и радостей всех вдали,

Это хуже, наверное, даже смерти!

 

Только те, кого в мире уж больше нет,

Если б дали им слово сейчас, сказали:

- От каких вы там стонете ваших бед?

Вы же дышите, видите белый свет,

Нам бы все ваши горести и печали!

 

Есть один только вечный пустой предел...

Вы ж привыкли и попросту позабыли,

Что, какой ни достался бы вам удел,

Если каждый ценил бы все то, что имел,

Как бы вы превосходно на свете жили!

 

Ах, как же я в детстве любил поезда...

 

Ах, как же я в детстве любил поезда,

     Таинственно-праздничные, зеленые,

     Веселые, шумные, запыленные,

     Спешащие вечно туда-сюда!

 

     Взрослые странны порой бывают.

     Они по возможности (вот смешно!)

     Верхние полки не занимают,

     Откуда так славно смотреть в окно!

 

     Не любят, увы, просыпаться рано,

     Не выскочат где-то за пирожком

     И не летают, как обезьяны,

     С полки на полку одним прыжком.

 

     В скучнейших беседах отводят души,

     Ворчат и журят тебя всякий час

     И чуть ли не в страхе глядят на груши,

     На воблу, на семечки и на квас.

 

     О, как же я в детстве любил поезда

     За смех, за особенный чай в стакане,

     За то, что в квадрате окна всегда

     Проносятся кадры, как на экране.

 

     За рокот колес, что в ночную пору

     Баюкают ласковей соловья,

     За скорость, что парусом горбит штору,

     За все неизведанные края.

 

     Любил за тоску на глухом полустанке:

     Шлагбаум, два домика под дождем,

     Девчонка худенькая с ведром,

     Небо, хмурое спозаранку.

 

     Стог сена, проселок в лесной глуши...

     И вдруг как-то сладко вздохнешь всей грудью,

     С наивною грустью, но от души:

     Неужто же вечно живут здесь люди?!

 

     Любил поезда я за непокой,

     За вспышки радости и прощанья,

     За трепет вечного ожиданья

     И словно крылья бы за спиной!

 

     Но годы мелькнули быстрей, чем шпалы,

     И сердце, как прежде, чудес не ждет.

     Не то поездов уже тех не стало,

     Не то это я уж теперь не тот...

 

     Но те волшебные поезда

     Умчались. И, кажется, навсегда...

 

Ах, как мы нередко...

 

Ах, как мы нередко странны бываем!

Ну просто не ведаем, что творим:

Ясность подчас ни за что считаем,

А путаность чуть ли не свято чтим.

 

Вот живет человек, как игрок без правил,

Взгляды меняя, как пиджаки.

То этой дорогой стопы направил,

То эту дорогу уже оставил,

И все получается. Все с руки.

 

С усмешкой поигрывая словами,

Глядит многозначаще вам в глаза.

Сегодня он с вами, а завтра с нами.

Сегодня он - «против», а завтра - «за»...

 

И странно: знакомые не клеймят

Такие шатания и болтания.

Напротив, находятся оправдания.

- Сложность характера, - говорят.

 

Вот и выходит, что все идет:

Оденется пестро - оригинален,

Ругает политику - смелый парень!

Похвалит политику - патриот!

 

Противоречив? Ну и что ж такого -

Молодо-зелено! Ерунда!

А брякнет скандальное где-то слово -

Мы рядом же! Выправим. Не беда!

 

И вот все с ним носятся, все стараются,

А он еще радостнее шумит.

Ему эта «сложность» ужасно нравится.

Вот так и живет он: грешит и кается,

Кается снова и вновь грешит!

 

И ладно б так только в живых общениях,

Но сколько бывает и в наши дни

В науке, пьесах, стихотворениях

Пустой и надуманной трескотни.

 

Когда преподносят вам вместо симфонии

Какой-то грохочущий камнепад,

Вы удивляетесь: - Где же симфония?

Это же дикая какофония!

- Нет, сложная музыка, - говорят.

 

А если вы книгу стихов возьмете,

Где слов сумбурный водоворот,

Где рифмы вопят на надрывной ноте,

То вы лишь затылок рукой потрете:

- О чем он? Шут их не разберет!..

 

Стихи словно ребус. Стихи-загадки.

Все пестро, а мыслей-то никаких!

Не надо терзать себя. Все в порядке.

Это «новаторство», «сложный стих».

 

А тот, кто себя знатоком считает,

Чтоб вдруг не сказали, что он глупец,

Хоть ничего-то не понимает,

Но с важным лицом головой кивает

И шепчет: - Вот здорово! Молодец!

 

«Сложное творчество», «смелый гений»,

«Сложный характер»! И так во всем!

Не часто ли мы по душевной лени

И сами на эти крючки клюем!

 

Ведь если типичнейшего нуля

За что-то яркое принимают,

Не слишком ли это напоминает

Сказку про голого короля?!

 

И почему простота в общенье

И в смелых суждениях прямота -

Самое сложное из мышлений,

Самое светлое из общений

Порою не ценятся ни черта?!

 

И сколько же жалкая ординарность

Будет прятаться с юных лет

За фразами «сложность», «оригинальность»

И ненавидеть принципиальность,

Как злые сычи ненавидят свет?!

 

Нельзя, чтоб в петушьем наряде серость

Шумела, задириста и пуста.

Не в этом, товарищи, наша зрелость,

Пусть царствуют ум, красота и смелость,

А значит - ясность и простота!

 

Баллада о буланом пенсионере

 

Среди пахучей луговой травы

     Недвижный он стоит, как изваянье,

     Стоит, не подымая головы,

     Сквозь дрему слыша птичье щебетанье.

 

     Цветы, ручьи... Ему-то что за дело!

     Он слишком стар, чтоб радоваться им:

     Облезла грива, морда поседела,

     Губа отвисла, взгляд подернул дым...

 

     Трудился он, покуда были силы,

     Пока однажды, посреди дороги,

     Не подкачали старческие жилы,

     Не подвели натруженные ноги.

 

     Тогда решили люди: «Хватит, милый!

     Ты хлеб возил и веялки крутил.

     Теперь ты - конь без лошадиной силы,

     Но ты свой отдых честно заслужил!»

 

     Он был на фронте боевым конем,

     Конем рабочим слыл для всех примером,

     Теперь каким-то добрым шутником

     Он прозван был в селе Пенсионером,

 

     Пускай зовут! Ему-то что за дело?!

     Он чуток только к недугам своим:

     Облезла грива, морда поседела,

     Губа отвисла, взгляд подернул дым...

 

     Стоит и дремлет конь среди ромашек,

     А сны плывут и рвутся без конца...

     Быть может, под седлом сейчас он пляшет

     Под грохот мин на берегу Донца.

 

     «Марш! Марш!» - сквозь дым доваторский

     бросок!

     Но чует конь, пластаясь на скаку,

     Как старшина схватился за луку,

     С коротким стоном выронив клинок...

 

     И верный конь не выдал старшины,

     Он друга спас, он в ночь ушел карьером!

     Теперь он стар... Он часто видит сны.

     Его зовут в селе Пенсионером...

 

     Дни что возы: они ползут во мгле...

     Вкус притупился, клевер - как бумага.

     И, кажется, ничто уж на земле

     Не оживит и не встряхнет конягу.

 

     Но как-то раз, округу пробуждая,

     В рассветный час раздался стук и звон.

     То по шоссе, маневры совершая,

     Входил в деревню конный эскадрон.

 

     И над садами, над уснувшим плесом,

     Где в камышах бормочет коростель,

     Рассыпалась трубы медноголосой

     Горячая раскатистая трель.

 

     Как от удара, вздрогнул старый конь!

     Он разом встрепенулся, задрожал,

     По сонным жилам пробежал огонь,

     И он вдруг, вскинув голову, заржал!

 

     Потом пошел. Нет, нет, он поскакал!

     Нет, полетел! Под ним земля качалась,

     Подковами он пламень высекал!

     По крайней мере, так ему казалось...

 

     Взглянул и вскинул брови эскадронный:

     Стараясь строго соблюдать равненье,

     Шел конь без седока и снаряженья,

     Пристроившись в хвосте его колонны.

 

     И молвил он: - А толк ведь есть в коне!

     Как видно, он знаком с военным строем! -

     И, старика похлопав по спине,

     Он весело сказал: - Привет героям!

 

     Четыре дня в селе стоял отряд.

     Пенсионер то навещал обозы,

     То с важным видом обходил наряд,

     То шел на стрельбы, то на рубку лозы.

 

     Он сразу словно весь помолодел:

     Стоял ровнее, шел - не спотыкался,

     Как будто шкуру новую надел,

     В живой воде как будто искупался!

 

     В вечерний час, когда закат вставал,

     Трубы пронесся серебристый звон;

     То навсегда деревню покидал,

     Пыля проселком, конный эскадрон.

 

     «Марш! Марш!» И только холодок в груди,

     Да ветра свист, да бешеный карьер!

     И разом все осталось позади:

     Дома, сады и конь Пенсионер.

 

     Горел камыш, закатом обагренный,

     Упругий шлях подковами звенел.

     Взглянул назад веселый эскадронный,

     Взглянул назад - и тотчас потемнел!

 

     С холма, следя за бешеным аллюром,

     На фоне догорающего дня

     Темнела одинокая фигура

     Вдруг снова постаревшего коня...

 

Баллада о друге

 

Когда я слышу о дружбе твердой,

О сердце мужественном и скромном,

Я представляю не профиль гордый,

Не парус бедствия в вихре шторма,-

 

Я просто вижу одно окошко

В узорах пыли или мороза

И рыжеватого щуплого Лешку -

Парнишку-наладчика с «Красной Розы»...

 

Дом два по Зубовскому проезду

Стоял без лепок и пышных фасадов,

И ради того, что студент Асадов

В нем жил, управдом не белил подъездов.

 

Ну что же - студент небольшая сошка,

Тут бог жилищный не ошибался.

Но вот для тщедушного рыжего Лешки

Я бы, наверное, постарался!

 

Под самой крышей, над всеми нами

Жил летчик с нелегкой судьбой своей,

С парализованными ногами,

Влюбленный в небо и голубей.

 

Они ему были дороже хлеба,

Всего вероятнее, потому,

Что были связными меж ним и небом

И синь высоты приносили ему.

 

А в доме напротив, окошко в окошко,

Меж теткой и кучей рыбацких снастей

Жил его друг - конопатый Лешка,

Красневший при девушках до ушей.

 

А те, на «Розе», народ языкатый.

Окружат в столовке его порой:

- Алешка, ты что же еще неженатый? -

Тот вспыхнет сразу алей заката

И брякнет: - Боюсь еще... молодой...

 

Шутки как шутки, и парень как парень,

Пройди - и не вспомнится никогда.

И все-таки как я ему благодарен

За что-то светлое навсегда!

 

Каждое утро перед работой

Он к другу бежал на его этаж,

Входил и шутя козырял пилоту:

- Лифт подан. Пожалте дышать на пляж!..

 

А лифта-то в доме как раз и не было.

Вот в этом и пряталась вся беда.

Лишь «бодрая юность» по лестницам бегала,

Легко, «как по нотам», туда-сюда...

 

А летчику просто была б хана:

Попробуй в скверик попасть к воротам!

Но лифт объявился. Не бойтесь. Вот он!

Плечи Алешкины и спина!

 

И бросьте дурацкие благодарности

И вздохи с неловкостью пополам!

Дружба не терпит сентиментальности,

А вы вот, спеша на работу, по крайности,

Лучше б не топали по цветам!

 

Итак, «лифт» подан! И вот, шагая

Медленно в утренней тишине,

Держась за перила, ступеньки считает:

Одна - вторая, одна - вторая,

Лешка с товарищем на спине...

 

Сто двадцать ступеней. Пять этажей.

Это любому из нас понятно.

Подобным маршрутом не раз, вероятно,

Вы шли и с гостями и без гостей.

 

Когда же с кладью любого сорта

Не больше пуда и то лишь раз

Случится подняться нам в дом подчас -

Мы чуть ли не мир посылаем к черту.

 

А тут - человек, а тут - ежедневно,

И в зной, и в холод: «Пошли, держись!»

Сто двадцать трудных, как бой, ступеней!

Сто двадцать - вверх и сто двадцать - вниз!

 

Вынесет друга, усадит в сквере,

Шутливо укутает потеплей,

Из клетки вытащит голубей:

- Ну все! Если что, присылай «курьера»!

 

«Курьер» - это кто-нибудь из ребят.

Чуть что, на фабрике объявляется:

- Алеша, Мохнач прилетел назад!

- Алеша, скорей! Гроза начинается!

 

А тот все знает и сам. Чутьем.

- Спасибо, курносый, ты просто гений!-

И туча не брызнет еще дождем,

А он во дворе: - Не замерз? Идем!-

И снова: ступени, ступени, ступени...

 

Пот градом... Перила скользят, как ужи...

На третьем чуть-чуть постоять, отдыхая.

- Алешка, брось ты!

- Сиди, не тужи!.. -

И снова ступени, как рубежи:

Одна - вторая, одна - вторая...

 

И так не день и не месяц только,

Так годы и годы: не три, не пять,

Трудно даже и сосчитать -

При мне только десять. А после сколько?!

 

Дружба, как видно, границ не знает,

Все так же упрямо стучат каблуки.

Ступеньки, ступеньки, шаги, шаги...

Одна - вторая, одна - вторая...

 

Ах, если вдруг сказочная рука

Сложила бы все их разом,

То лестница эта наверняка

Вершиной ушла бы за облака,

Почти не видная глазом.

 

И там, в космической вышине

(Представьте хоть на немножко),

С трассами спутников наравне

Стоял бы с товарищем на спине

Хороший парень Алешка!

 

Пускай не дарили ему цветов

И пусть не писали о нем в газете,

Да он и не ждет благодарных слов,

Он просто на помощь прийти готов,

Если плохо тебе на свете.

 

И если я слышу о дружбе твердой,

О сердце мужественном и скромном,

Я представляю не профиль гордый,

Не парус бедствия в вихре шторма,-

 

Я просто вижу одно окошко

В узорах пыли или мороза

И рыжеватого, щуплого Лешку,

Простого наладчика с «Красной Розы»...

 

Баллада о ненависти и любви

 

I

 

 

     Метель ревет, как седой исполин,

     Вторые сутки не утихая,

     Ревет как пятьсот самолетных турбин,

     И нет ей, проклятой, конца и края!

 

     Пляшет огромным белым костром,

     Глушит моторы и гасит фары.

     В замяти снежной аэродром,

     Служебные здания и ангары.

 

     В прокуренной комнате тусклый свет,

     Вторые сутки не спит радист,

     Он ловит, он слушает треск и свист,

     Все ждут напряженно: жив или нет?

 

     Радист кивает: - Пока еще да,

     Но боль ему не дает распрямиться.

     А он еще шутит: мол, вот беда -

     Левая плоскость моя никуда!

     Скорее всего, перелом ключицы...

 

     Где-то буран, ни огня, ни звезды

     Над местом аварии самолета.

     Лишь снег заметает обломков следы

     Да замерзающего пилота.

 

     Ищут тракторы день и ночь,

     Да только впустую. До слез обидно.

     Разве найти тут, разве помочь -

     Руки в полуметре от фар не видно?

 

     А он понимает, а он и не ждет,

     Лежа в ложбинке, что станет гробом.

     Трактор если даже придет,

     То все равно в двух шагах пройдет

     И не заметит его под сугробом.

 

     Сейчас любая зазря операция.

     И все-таки жизнь покуда слышна.

     Слышна, ведь его портативная рация

     Чудом каким-то, но спасена.

 

     Встать бы, но боль обжигает бок,

     Теплой крови полон сапог,

     Она, остывая, смерзается в лед,

     Снег набивается в нос и рот.

 

     Что перебито? Понять нельзя,

     Но только не двинуться, не шагнуть!

     Вот и окончен, видать, твой путь!

     А где-то сынишка, жена, друзья...

 

     Где-то комната, свет, тепло...

     Не надо об этом! В глазах темнеет...

     Снегом, наверно, на метр замело.

     Тело сонливо деревенеет...

 

     А в шлемофоне звучат слова:

     - Алло! Ты слышишь? Держись, дружище! -

     Тупо кружится голова...

     - Алло! Мужайся! Тебя разыщут!.. -

 

     Мужайся? Да что он, пацан или трус?!

     В каких ведь бывал переделках грозных.

     - Спасибо... Вас понял... Пока держусь! -

     А про себя добавляет: «Боюсь,

     Что будет все, кажется, слишком поздно...»

 

     Совсем чугунная голова.

     Кончаются в рации батареи.

     Их хватит еще на час или два.

     Как бревна руки... спина немеет...

 

     - Алло!- это, кажется, генерал.

     - Держитесь, родной, вас найдут, откопают...-

     Странно: слова звенят, как кристалл,

     Бьются, стучат, как в броню металл,

     А в мозг остывший почти не влетают...

 

     Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле,

     Как мало, наверное, необходимо:

     Замерзнув вконец, оказаться в тепле,

     Где доброе слово да чай на столе,

     Спирта глоток да затяжка дыма...

 

     Опять в шлемофоне шуршит тишина.

     Потом сквозь метельное завыванье:

     - Алло! Здесь в рубке твоя жена!

     Сейчас ты услышишь ее. Вниманье! -

 

     С минуту гуденье тугой волны,

     Какие-то шорохи, трески, писки,

     И вдруг далекий голос жены,

     До боли знакомый, до жути близкий!

 

     - Не знаю, что делать и что сказать.

     Милый, ты сам ведь отлично знаешь,

     Что, если даже совсем замерзаешь,

     Надо выдержать, устоять! -

 

     Хорошая, светлая, дорогая!

     Ну как объяснить ей в конце концов,

     Что он не нарочно же здесь погибает,

     Что боль даже слабо вздохнуть мешает

     И правде надо смотреть в лицо.

 

     - Послушай! Синоптики дали ответ:

     Буран окончится через сутки.

     Продержишься? Да?

     - К сожалению, нет...

     - Как нет? Да ты не в своем рассудке! -

 

     Увы, все глуше звучат слова.

     Развязка, вот она - как ни тяжко.

     Живет еще только одна голова,

     А тело - остывшая деревяшка.

 

     А голос кричит: - Ты слышишь, ты слышишь?!

     Держись! Часов через пять рассвет.

     Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?!

     Ну есть ли хоть шанс?

     - К сожалению, нет... -

 

     Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет.

     Как трудно последний привет послать!

     И вдруг: - Раз так, я должна сказать! -

     Голос резкий, нельзя узнать.

     Странно. Что это может значить?

 

     - Поверь, мне горько тебе говорить.

     Еще вчера я б от страха скрыла.

     Но раз ты сказал, что тебе не дожить,

     То лучше, чтоб после себя не корить,

     Сказать тебе коротко все, что было.

 

     Знай же, что я дрянная жена

     И стою любого худого слова.

     Я вот уже год тебе неверна

     И вот уже год, как люблю другого!

 

     О, как я страдала, встречая пламя

     Твоих горячих восточных глаз. -

     Он молча слушал ее рассказ,

     Слушал, может, в последний раз,

     Сухую былинку зажав зубами.

 

     - Вот так целый год я лгала, скрывала,

     Но это от страха, а не со зла.

     - Скажи мне имя!..-

     Она помолчала,

     Потом, как ударив, имя сказала,

     Лучшего друга его назвала!

 

     Затем добавила торопливо:

     - Мы улетаем на днях на юг.

     Здесь трудно нам было бы жить счастливо.

     Быть может, все это не так красиво,

     Но он не совсем уж бесчестный друг.

 

     Он просто не смел бы, не мог, как и я,

     Выдержать, встретясь с твоими глазами.

     За сына не бойся. Он едет с нами.

     Теперь все заново: жизнь и семья.

 

     Прости, не ко времени эти слова.

     Но больше не будет иного времени. -

     Он слушает молча. Горит голова...

     И словно бы молот стучит по темени...

 

     - Как жаль, что тебе ничем не поможешь!

     Судьба перепутала все пути.

     Прощай! Не сердись и прости, если можешь!

     За подлость и радость мою прости! -

 

     Полгода прошло или полчаса?

     Наверно, кончились батареи.

     Все дальше, все тише шумы... голоса...

     Лишь сердце стучит все сильней и сильнее!

 

     Оно грохочет и бьет в виски!

     Оно полыхает огнем и ядом.

     Оно разрывается на куски!

     Что больше в нем: ярости или тоски?

     Взвешивать поздно, да и не надо!

 

     Обида волной заливает кровь.

     Перед глазами сплошной туман.

     Где дружба на свете и где любовь?

     Их нету! И ветер как эхо вновь:

     Их нету! Все подлость и все обман!

 

     Ему в снегу суждено подыхать,

     Как псу, коченея под стоны вьюги,

     Чтоб два предателя там, на юге,

     Со смехом бутылку открыв на досуге,

     Могли поминки по нем справлять?!

 

     Они совсем затиранят мальца

     И будут усердствовать до конца,

     Чтоб вбить ему в голову имя другого

     И вырвать из памяти имя отца!

 

     И все-таки светлая вера дана

     Душонке трехлетнего пацана.

     Сын слушает гул самолетов и ждет.

     А он замерзает, а он не придет!

 

     Сердце грохочет, стучит в виски,

     Взведенное, словно курок нагана.

     От нежности, ярости и тоски

     Оно разрывается на куски.

     А все-таки рано сдаваться, рано!

 

     Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?

     Но тут ведь на карту не жизнь, а честь!

     Чудо? Вы скажете, нужно чудо?

     Так пусть же! Считайте, что чудо есть!

 

     Надо любою ценой подняться

     И, всем существом устремясь вперед,

     Грудью от мерзлой земли оторваться,

     Как самолет, что не хочет сдаваться,

     А сбитый, снова идет на взлет!

 

     Боль подступает такая, что кажется,

     Замертво рухнешь в сугроб ничком!

     И все-таки он, хрипя, поднимается.

     Чудо, как видите, совершается!

     Впрочем, о чуде потом, потом...

 

     Швыряет буран ледяную соль,

     Но тело горит, будто жарким летом,

     Сердце колотится в горле где-то,

     Багровая ярость да черная боль!

 

     Вдали сквозь дикую карусель

     Глаза мальчишки, что верно ждут,

     Они большие, во всю метель,

     Они, как компас, его ведут!

 

     - Не выйдет! Неправда, не пропаду! -

     Он жив. Он двигается, ползет!

     Встает, качается на ходу,

     Падает снова и вновь встает...

 

II

 

 

     К полудню буран захирел и сдал.

     Упал и рассыпался вдруг на части.

     Упал, будто срезанный наповал,

     Выпустив солнце из белой пасти.

 

     Он сдал в предчувствии скорой весны,

     Оставив после ночной операции

     На чахлых кустах клочки седины,

     Как белые флаги капитуляции.

 

     Идет на бреющем вертолет,

     Ломая безмолвие тишины.

     Шестой разворот, седьмой разворот,

     Он ищет... ищет... и вот, и вот -

     Темная точка средь белизны!

 

     Скорее! От рева земля тряслась.

     Скорее! Ну что там: зверь? Человек?

     Точка качнулась, приподнялась

     И рухнула снова в глубокий снег...

 

     Все ближе, все ниже... Довольно! Стоп!

     Ровно и плавно гудят машины.

     И первой без лесенки прямо в сугроб

     Метнулась женщина из кабины!

 

     Припала к мужу: - Ты жив, ты жив!

     Я знала... Все будет так, не иначе!.. -

     И, шею бережно обхватив,

     Что-то шептала, смеясь и плача.

 

     Дрожа, целовала, как в полусне,

     Замерзшие руки, лицо и губы.

     А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы:

     - Не смей... Ты сама же сказала мне..

 

     - Молчи! Не надо! Все бред, все бред!

     Какой же меркой меня ты мерил?

     Как мог ты верить?! А впрочем, нет,

     Какое счастье, что ты поверил!

 

     Я знала, я знала характер твой!

     Все рушилось, гибло... хоть вой, хоть реви!

     И нужен был шанс, последний, любой!

     А ненависть может гореть порой

     Даже сильней любви!

 

     И вот говорю, а сама трясусь,

     Играю какого-то подлеца.

     И все боюсь, что сейчас сорвусь,

     Что-нибудь выкрикну, разревусь,

     Не выдержав до конца!

 

     Прости же за горечь, любимый мой!

     Всю жизнь за один, за один твой взгляд,

     Да я, как дура, пойду за тобой,

     Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад! -

 

     И были такими глаза ее,

     Глаза, что любили и тосковали,

     Таким они светом сейчас сияли,

     Что он посмотрел в них и понял все!

 

     И, полузамерзший, полуживой,

     Он стал вдруг счастливейшим на планете.

     Ненависть, как ни сильна порой,

     Не самая сильная вещь на свете!

 

Банкроты

 

Любовь сегодня, словно шляпу, скинули.

     Сердца так редко от восторга бьются.

     Любовь как будто в угол отодвинули,

     Над ней теперь едва ли не смеются.

 

     Конечно, жизнь от зла не остановится,

     Но как, увы, со вздохом не признаться,

     Что дети часто словно производятся,

     Вот именно, цинично производятся,

     А не в любви и счастии родятся.

 

     Любовь не то чтоб полностью забыли,

     А как бы новый написали текст.

     Ее почти спокойно заменили

     На пьянство, порновидики и секс.

 

     Решили, что кайфуют. И вкушают

     Запретных прежде сексуальных «яств».

     И, к сожаленью, не подозревают,

     Что может быть отчаянно теряют

     Редчайшее богатство из богатств.

 

     Считают так: свобода есть свобода!

     Ну чем мы хуже зарубежных стран?!

     И сыплют дрянь на головы народа,

     И проститутки лезут на экран.

 

     Что ж, там и впрямь когда-то многократно

     Ныряли в секс, над чувствами смеясь.

     Потом, очнувшись, кинулись обратно,

     А мы как будто сами ищем пятна,

     Берем и лезем откровенно в грязь.

 

     И тут нам превосходно помогают

     Дельцы, чьи души - доллары и ложь,

     Льют грязь рекой, карманы набивают -

     Тони в дерьме, родная молодежь!

 

     А жертвы все глотают и глотают,

     Ничем святым давно не зажжены,

     Глотают и уже не ощущают,

     Во что они почти превращены.

 

     И до чего ж обидно наблюдать

     Всех этих юных и не юных «лириков»,

     Потасканных и проржавевших циников,

     Кому любви уже не повстречать.

 

     И что их спесь, когда сто раз подряд

     Они провоют жалобными нотами,

     Когда себя однажды ощутят

     Все, все навек спустившими банкротами.

 

     Нет, нет, не стыд! Такая вещь, как «стыдно»,

     Ни разу не встречалась в их крови.

     А будет им до ярости завидно

     Смотреть на то, как слишком очевидно

     Другие люди счастливы в любви!

 

Белые и черные халаты

 

Если б все профессии на свете

Вдруг сложить горою на планете,

То, наверно, у ее вершины

Вспыхнуло бы слово: «Медицина».

 

Ибо чуть не с каменного века

Не было почетнее судьбы,

Чем сражаться в пламени борьбы

За спасенье жизни человека.

 

Все отдать, чтоб побороть недуг!

Цель - свята. Но святость этой мысли

Требует предельно чистых рук

И в прямом и в переносном смысле.

 

Потому-то много лет назад

В верности призванию и чести

В светлый час с учениками вместе

Поклялся великий Гиппократ.

 

И теперь торжественно и свято,

Честными сердцами горячи,

Той же гордой клятвой Гиппократа

На служенье людям, как солдаты,

Присягают новые врачи.

 

Сколько ж, сколько на землей моей

Было их - достойнейших и честных;

Знаменитых и совсем безвестных

Не щадивших сердца для людей!

 

И когда б не руки докторов

Там, в дыму, в неходком лазарете,

Не было б, наверное, на свете

Ни меня и ни моих стихов...

 

Только если в благородном деле

Вдруг расчетец вынырнет подчас,

Это худо, ну почти как грязь

Или язва на здоровом теле.

 

Взятка всюду мелочно-гадка,

А в работе трепетной и чистой

Кажется мне лапою когтистой

Подношенье взявшая рука.

 

Нет, не гонорар или зарплату,

Что за труд положены везде,

А вторую, «тайную» оплату,

Вроде жатвы на чужой беде.

 

И, таким примером окрыленные

(Портится ведь рыба с головы),

Мзду берут уже и подчиненные,

Чуть ли не по-своему правы.

 

Благо в горе просто приучать:

Рубль, чтоб взять халат без ожиданья,

Няне - трешку, а сестрице - пять,

Так сказать «за доброе вниманье».

 

А не дашь - закаешься навек,

Ибо там, за стенкою больничной,

Друг твой или близкий человек

Твой просчет почувствует отлично...

 

Дед мой, в прошлом старый земский врач,

С гневом выгонял людей на улицу

За любой подарок или курицу,

Так что после со стыда хоть плачь!

 

Что ж, потомки позабыли честь?

Нет, не так! Прекрасны наши медики!

Только люди без высокой этики

И сегодня, к сожаленью, есть.

 

И когда преподношеньям скорбным

Чей-то алчный радуется взгляд,

Вижу я, как делается черным

Белый накрахмаленный халат.

 

Черным-черным, как печная сажа.

И халатов тех не заменить.

Не отчистить щетками и даже

Ни в каких химчистках не отмыть;

 

И нельзя, чтоб люди не сказали:

- Врач не смеет делаться рвачом.

Вы ж высокий путь себе избрали,

Вы же клятву светлую давали!

Иль теперь все это ни при чем?!

 

Если ж да, то, значит, есть причина

Всем таким вот хлестануть сплеча:

- Ну-ка прочь из нашей медицины,

Ибо в ней воистину стерильны

И халат, и звание врача!

 

Белые розы

 

Сентябрь. Седьмое число -

День моего рождения,

Небо с утра занесло,

А в доме, всем тучам назло,

Вешнее настроение!

 

Оно над столом парит

Облаком белоснежным.

И запахом пряно-нежным

Крепче вина пьянит.

 

Бутоны тугие, хрустящие,

В каплях холодных рос.

Как будто ненастоящие,

Как будто бы в белой чаще

Их выдумал дед-мороз.

 

Какой уже год получаю

Я этот привет из роз.

И задаю вопрос:

- Кто же их, кто принес? -

Но так еще и не знаю.

 

Обняв, как охапку снега,

Приносит их всякий раз

Девушка в ранний час,

Словно из книги Цвейга.

 

Вспыхнет на миг, как пламя,

Слова смущенно-тихи:

- Спасибо вам за стихи! -

И вниз застучит каблучками.

 

Кто она? Где живет?

Спрашивать бесполезно!

Романтике в рамках тесно.

Где все до конца известно -

Красивое пропадет...

 

Три слова, короткий взгляд

Да пальцы с прохладной кожей...

Так было и год назад,

И три, и четыре тоже...

 

Скрывается, тает след

Таинственной доброй вестницы.

И только цветов букет

Да стук каблучков по лестнице...

 

Бенгальский тигр

 

Весь жар отдавая бегу,

     В залитый солнцем мир

     Прыжками мчался по снегу

     Громадный бенгальский тигр.

 

     Сзади - пальба, погоня,

     Шум станционных путей,

     Сбитая дверь вагона,

     Паника сторожей...

 

     Клыки обнажились грозно,

     Сужен колючий взгляд.

     Поздно, слышите, поздно!

     Не будет пути назад!

 

     Жгла память его, как угли,

     И часто ночами, в плену,

     Он видел родные джунгли,

     Аистов и луну.

 

     Стада антилоп осторожных,

     Важных слонов у реки, -

     И было дышать невозможно

     От горечи и тоски!

 

     Так месяцы шли и годы.

     Но вышла оплошность - и вот,

     Едва почуяв свободу,

     Он тело метнул вперед!

 

     Промчал полосатой птицей

     Сквозь крики, пальбу и страх.

     И вот только снег дымится

     Да ветер свистит в ушах!

 

     В сердце восторг, не злоба!

     Сосны, кусты, завал...

     Проваливаясь в сугробы,

     Он все бежал, бежал...

 

     Бежал, хоть уже по жилам

     Холодный катил озноб,

     Все крепче лапы сводило,

     И все тяжелее было

     Брать каждый новый сугроб.

 

     Чувствовал: коченеет.

     А может, назад, где ждут?

     Там встретят его, согреют,

     Согреют и вновь запрут...

 

     Все дальше следы уходят

     В морозную тишину.

     Видно, смерть на свободе

     Лучше, чем жизнь в плену?!

 

     Следы через все преграды

     Упрямо идут вперед.

     Не ждите его. Не надо.

     Обратно он не придет.

 

Бессонница

 

Полночь небо звездами расшила,

Синий свет над крышами дрожит...

Месяц - наше доброе светило

Над садами топает уныло,

Видно, сны людские сторожит.

 

Бьет двенадцать. Поздняя пора.

Только знаю, что тебе не спится,

И свои пушистые ресницы

Ты сомкнуть не можешь до утра.

 

На губах то ласковое слово,

Те слова колючие, как еж,

Где-то там, то нежно, то сурово,

То любя, то возмущаясь снова,

Ты со мной дискуссии ведешь.

 

Кто в размолвке виноват у нас?

Разве можно завтра разобраться,

Да к тому ж хоть в чем-нибудь признаться

При упрямстве милых этих глаз?!

 

Да и сам я тоже не святой.

И за мной нелепого немало.

Светлая моя, когда б ты знала,

Как я рвусь сейчас к тебе душой.

 

Кто же первым подойдет из нас?

Вот сейчас ты сердцем не владеешь,

Ты лежишь и не смыкаешь глаз,

Но едва придет рассветный час,

Ты, как мрамор, вновь закаменеешь,

 

Ничего. Я первым подойду.

Перед счастьем надо ли гордиться?!

Спи спокойно. Завтра я найду

Славный способ снова помириться!

 

Будьте счастливы, мечтатели!

 

Мещанин и обыватель

Про него бубнит весь век:

— Фантазер, пустой мечтатель,

Несерьезный человек!

 

Что ж, мечтам отнюдь не ново

Натыкаться на вражду:

С давних пор косятся совы

На сверкнувшую звезду.

 

И еще до книжной грамоты

У пещеры, среди скал,

Пращур наш, свежуя мамонта,

На товарища ворчал:

 

— До чего ведь люди странные,

Есть жилье и сыт, так нет —

Про пещеры деревянные

Стал выдумывать сосед.

 

Чтоб в мороз не знать кручины -

Посреди костер с трубой

Да «нетающие льдины»

Вставить в стены. Ну, герой!

 

— Не свихни мозгов, приятель!

Так бурчал сосед один —

Первый древний обыватель

И пещерный мещанин.

 

Шли века, старели горы,

Высыхали сотни рек,

Но, как встарь, глядит с укором

Мещанин на фантазера:

— Несерьезный человек!

 

«Несерьезный»? А читает

Про луну и про сирень.

«Несерьезный»? А включает

Телевизор каждый день.

 

Эх вы,совы-порицатели!

Души, спящие во мгле!

Да когда бы не мечтатели,

Что бы было на земле?!

 

Вы бы вечно прозябали

Без морей и островов,

В самолетах не летали,

Не читали бы стихов.

 

Не слыхали б, как роняет

Май росинку в тишине,

Не видали б, как сверкает

Спутник в темной вышине.

 

Что б вы там ни говорили,

Но, наверное, без них

Вы бы до сих пор ходили

В шкурах пращуров своих!

 

А мечта, она крылата,

А мечта, она живет!

И пускай ее когда-то

Кто-то хмурый не поймет!

 

Пусть тот лондонский писатель,

Встретив стужу да свечу, Произнес

потом: «Мечтатель!» —

Не поверив Ильичу.

 

Пусть бормочут, пусть мрачнеют,

Выдыхаясь от хулы.

Все равно мечта умнее,

Все равно мечта сильнее,

Как огонь сильнее мглы!

 

Но брюзги не умолкают:

— Ведь не все горят огнем!

Есть такие, что мечтают

И о личном, о своем!

 

О, назойливые судьи!

Что за грех в такой мечте?!

Ведь о чем мечтают люди?

Не о горе, не о худе,

А стремятся к красоте!

 

Приглядитесь же внимательно:

Сколько светлого подчас

В тех улыбках обаятельных

И мечтательности глаз!

 

Сад с рекой перекликаются,

Звезды кружатся во мгле,

Песни в ветре зарождаются,

Сказки бродят по земле...

 

Мой привет вам, открыватели

Всех сокровищниц планеты!

Будьте счастливы, мечтатели,

Беспокойные искатели,

Фантазеры и поэты!

 

Бурундучок

 

Блеск любопытства в глазишках черных,

Стойка, пробежка, тугой прыжок.

Мчится к вершине ствола задорно

Веселый и шустрый бурундучок.

 

Бегает так он не для потехи -

Трудяга за совесть, а не за страх.

В защечных мешочках, как в двух рюкзачках,

Он носит и носит к зиме орехи.

 

А дом под корнями - сплошное чудо!

Это и спальня, и сундучок.

Орехов нередко порой до пуда

Хранит в нем дотошный бурундучок.

 

Но жадность сжигает людей иных

Раньше, чем им довелось родиться.

И люди порою «друзей меньших»

Не бьют, а «гуманно» лишь грабят их,

Грабеж - это все-таки не убийство!

 

И, если матерому браконьеру

Встретится норка бурундучка,

Разбой совершится наверняка

Самою подлою, злою мерой!

 

И разве легко рассказать о том,

Каким на закате сидит убитым

«Хозяин», что видит вконец разрытым

И в прах разоренным родимый дом.

 

Охотники старые говорят

(А старым охотникам как не верить!),

Что слезы блестят на мордашке зверя,

И это не столько от злой потери,

 

Сколько обида туманит взгляд.

Влезет на ветку бурундучок,

Теперь его больше ничто не ранит,

Ни есть и ни пить он уже не станет,

Лишь стихнет, сгорбясь, как старичок.

 

Тоска - будто льдинка: не жжет, не гложет,

Охотники старые говорят,

Что так на сучке просидеть он может

Порой до пятнадцати дней подряд.

 

От слабости шею не удержать,

Стук сердца едва ощутим и редок...

Он голову тихо в скрещенье веток

Устроит и веки смежит опять...

 

Мордашка забавная, полосатая

Лежит на развилке без всяких сил...

А жизнь в двух шагах с чебрецом и мятою,

Да в горе порою никто не мил...

 

А ветер предгрозья, тугой, колючий,

Вдруг резко ударит, тряхнет сучок,

И закачается бурундучок,

Повиснув навек меж землей и тучей...

 

Случалось, сова или хорь встревожит,

Он храбро умел себя защитить.

А подлость вот черную пережить

Не каждое сердце, как видно, может...

 

Был у меня соперник...

 

Был у меня соперник, неглупый был и красивый,

Рожденный, видать, в рубашке, - все удавалось ему.

Был он не просто соперник, а, как говориться, счастливый,

Та, о которой мечтал я, сердцем рвалась к нему.

 

И все-таки я любовался, под вечер ее встречая,

Нарядную, с синими-синими звездами вместо глаз,

Была она от заката вся словно бы золотая,

И я понимал, куда она торопится в этот час.

 

Конечно, мне нужно было давно уж махнуть рукою.

На свете немало песен, и радостей, и дорог,

И встретить глаза другие, и счастье встретить другое,

Но я любил. И с надеждой расстаться никак не мог.

 

Нет, слабым я не был. Напротив, я не желал сдаваться!

Я верил: зажгу, сумею, заставлю ее полюбить!

Я даже от матери тайно гипнозом стал заниматься.

Гипноз не пустяк, а наука. Тут всякое может быть!

 

Шли месяцы. Как и прежде, в прогулке меня встречая,

Она на бегу кивала, то холодно, то тепло,

Но я не сдавался. Ведь чудо не только в сказках бывает...

И вот однажды свершилось! Чудо произошло!

 

Помню холодный вечер с белой колючей крупкой,

И встречу с ней, с необычной и словно бы вдруг хмельной...

С глазами не синими - черными, в распахнутой теплой шубке,

И то, как она сказала: - Я жду тебя здесь. Постой!

 

И дальше как в лихорадке: - Ты любишь, я знаю, знаю!

Ты славный... Я все решила... Отныне и навсегда...

Я словно теперь проснулась, все заново открываю...

Ты рад мне? Скажи: ты любишь? - Я еле выдохнул: - Да!

 

Тучи исчезли. И город ярким вдруг стал и звонким,

Словно иллюминацию развесили до утра.

Звезды расхохотались, как озорные девчонки,

И, закружившись в небе, крикнули мне: - «Ура!»

 

Помню, как били в стекло фар огоньки ночные,

И как мы с ней целовались даже на самой заре,

И как я шептал ей нежности, глупые и смешные,

Которых наверное нету еще ни в одном словаре...

 

И вдруг, как в бреду, как в горячке: - А здорово я проучила!

Пусть знает теперь, как с другими встречаться у фонарей!

Он думал, что я заплачу... а я ему отомстила!

Тебя он не любит? Прекрасно. Тем будет ему больней.

 

С гулом обрушилось небо, и разом на целом свете

Погасли огни, как будто полночь пришла навек.

Возглас: - Постой! Куда ты?.. - Потом сумасшедший ветер...

Улицы, переулки... да резкий, колючий снег...

 

Бывают в любви ошибки, и, если сказать по чести,

Случается, любят слабо, бывает, не навсегда.

Но говорить о нежности и целоваться из мести -

Вот этого, люди, не надо! Не делайте никогда!

 

Бычок

 

(Шутка)

 

Топая упругими ногами,

Шел бычок тропинкой луговой,

Дергал клевер мягкими губами

И листву щипал над головой.

 

Черный, гладкий, с белыми боками,

Шел он, раздвигая лбом кусты,

И смотрел на птиц и на цветы

Глупо-удивленными глазами.

 

Он без дела усидеть не мог:

Опрокинул носом кадку с пойлом

И ушел из маминого стойла

По одной из множества дорог.

 

Шел бычок свободно и легко

И не знал, что солнце уже низко

И что если мама далеко,

То опасность ходит очень близко!

 

Да, в лесу не может быть иначе.

И когда услышал за спиной

Жадный и протяжный волчий вой,

Замерла в груди душа телячья!

 

Он помчался, в ужасе мыча,

Черный хвостик изогнув колечком,

На краю обрыва, возле речки,

Он остановился сгоряча.

 

Увидал, что смерть его близка:

Сзади - волки, впереди - река,

И, в последний миг найдя спасенье,

Он шагнул... в мое стихотворенье!

 

В звездный час

 

Как загадочные гномики,

Чуть пробил полночный час,

Сели сны на подоконники

Вдоль всей улицы у нас.

 

Сели чинно и торжественно,

Щуря мудрые зрачки,

И, раскланявшись, приветственно

Приподняли колпачки.

 

Попнщали, как комарики,-

И конец. Пора за труд!

По волшебному фонарику

Из карманов достают.

 

Прямо в душу направляется

Луч, невидимый для глаз.

Сновиденье начинается,

То, какое назначается

Человеку в этот час.

 

У лучей оттенки разные:

Светлый, темный, золотой.

Сны веселые и страшные

Видят люди в час ночной.

 

Я не знаю, чьим велением

Луч мне светит в тишине,

Только в каждом сновидении

Ты являешься ко мне.

 

И, не споря, не преследуя,

Я смотрю в твой строгий взгляд,

Будто, сам того не ведая,

В чем-то вечно виноват.

 

Хоть вина моя, наверное,

Только в том, что все терплю,

Что тебя давно и верно я

До нелепого люблю!

 

Как легко ты можешь темное

Сделать ярким навсегда:

Снять лишь трубку телефонную

И сквозь даль и мглу бессонную

В первый раз мне крикнуть: - Да!

 

В переулок звезды грохнутся

Звоном брызнувших монет.

Дрогнет сердце, полночь кончится,

В окна кинется рассвет.

 

Удирай же, сон загадочный,

В реку, в облако, в траву,

Ибо в мире самый радостный,

Самый песенный и сказочный -

Сон, пришедший наяву!

 

В землянке

 

Огонек чадит в жестянке,

Дым махорочный столбом...

Пять бойцов сидят в землянке

И мечтают кто о чем.

 

В тишине да на покое

Помечтать оно не грех.

Вот один боец с тоскою,

Глаз сощуря, молвил: «Эх!»

 

И замолк, второй качнулся,

Подавил протяжный вздох,

Вкусно дымом затянулся

И с улыбкой молвил: «Ох!»

 

«Да»,- ответил третий, взявшись

За починку сапога,

А четвертый, размечтавшись,

Пробасил в ответ: «Ага!»

 

«Не могу уснуть, нет мочи! -

Пятый вымолвил солдат. -

Ну чего вы, братцы, к ночи

Разболтались про девчат!»

 

В лесном краю

 

Грозою до блеска промыты чащи,

А снизу, из-под зеленых ресниц,

Лужи наивно глаза таращат

На пролетающих в небе птиц.

 

Гром, словно в огненную лису,

Грохнул с утра в горизонт багряный,

И тот, рассыпавшись, как стеклянный,

Брызгами ягод горит в лесу.

 

Ежась от свежего ветерка,

Чуть посинев, крепыши маслята,

Взявшись за руки, как ребята,

Топают, греясь, вокруг пенька!

 

Маленький жук золотою каплей

Висит и качается на цветке,

А в речке на длинной своей ноге

Ива нахохлилась, будто цапля,

 

Дремлет, лесной ворожбой объята...

А мимо, покачиваясь в волнах,

Пунцовый воздушный корабль заката

Плывет на распущенных парусах...

 

Сосны беседуют не спеша.

И верю я тверже, чем верят дети,

Что есть у леса своя душа,

Самая добрая на планете!

 

Самая добрая потому,

Что, право, едва ли не все земное,

Вечно живущее под луною

Обязано жизнью своей ему!

 

И будь я владыкой над всей планетой,

Я с детства бы весь человечий род

Никак бы не меньше, чем целый год,

Крестил бы лесной красотою этой!

 

Пусть сразу бы не было сметено

Все то, что издревле нам жить мешало,

Но злобы и подлости все равно

Намного бы меньше на свете стало!

 

Никто уж потом не предаст мечту

И веру в светлое не забудет,

Ведь тот, кто вобрал в себя красоту,

Плохим человеком уже не будет!

 

Великий секрет

 

Что за смысл в жизни спорить и обижаться

     И терять свои силы в пустой борьбе?

     Ты ведь даже представить не можешь себе,

     До чего идет тебе улыбаться!

 

     Хочешь, я главный секрет открою:

     Вместо споров на ласку себя настрой.

     Будь сердечной и искреннею со мной,

     Поцелуй, улыбнись мне. И поле боя

     Моментально останется за тобой!

 

Верная Ева

 

(Шутка)

 

     Старики порою говорят:

     - Жил я с бабкой сорок лет подряд.

     И признаюсь не в обиду вам,

     Словно с верной Евою Адам.

 

     Ева впрямь примерная жена:

     Яблоко смущенно надкусила,

     Доброго Адама полюбила

     И всю жизнь была ему верна.

 

     Муж привык спокойно отправляться

     На охоту и на сбор маслин.

     Он в супруге мог не сомневаться,

     Мог бы даже головой ручаться!

     Ибо больше не было мужчин...

 

Веронике Тушновой и Александру Яшину

 

Сто часов счастья,

                Чистейшего, без обмана...

                 Сто часов счастья!

                 Разве этого мало?

                                  В. Тушнова

 

 

Я не открою, право же, секрета,

Коль гляну в ваши трепетные дни.

Вы жили, как Ромео и Джульетта,

Хоть были втрое старше, чем они.

 

Но разве же зазорна иль позорна

В усталом сердце брызнувшая новь?!

Любви и впрямь «все возрасты покорны»,

Когда придет действительно любовь!

 

Бывает так: спокойно, еле-еле

Живут, как дремлют в зиму и жару.

А вы избрали счастье. Вы не тлели,

Вы горячо и радостно горели,

Горели, словно хворост на ветру,

 

Пускай бормочет зависть, обозлясь,

И сплетня вслед каменьями швыряет

Вы шли вперед, ухабов не страшась,

Ведь незаконна в мире только грязь,

Любовь же «незаконной» не бывает!

 

Дворец культуры. Отшумевший зал.

И вот мы трое за крепчайшим чаем.

Усталые, смеемся и болтаем.

Что знал тогда я? Ничего не знал.

 

Но вслушивался с легким удивленьем,

Как ваши речи из обычных слов

Вдруг обретали новое значенье,

И все — от стен до звездного круженья —

Как будто говорило про любовь!

 

Да так оно, наверное, и было.

Но дни у счастья, в общем, коротки.

И, взмыв в зенит и исчерпав все силы,

Она, как птица, первой заплатила

За «сто часов» блаженства и тоски...

 

А в зимний вечер, может, годом позже

Нас с ним столкнул людской водоворот.

И сквозь беседу ну почти что кожей

Я чувствовал: о, как же не похожи

Два человека — нынешний и тот.

 

Всегда горячий, спорщик и боец,

Теперь, как в омут, погруженный в лихо,

Брел как во сне, потерянный и тихий,

И в сердце вдруг, как пуля: — Не жилец!..

 

Две книги рядом в комнатной тиши...

Как два плеча, прижатые друг к другу.

Две нежности, два сердца, две души,

И лишь любовь одна, как море ржи,

И смерть одна, от одного недуга...

 

Но что такое смерть или бессмертье?!

Пусть стали тайной и она, и он,

И все же каждый верен и влюблен

И посейчас, и за чертою смерти!

 

Две книги рядом, полные тепла,

Где в жилах строк — упругое биенье.

Две книги рядом, будто два крыла,

Земной любви живое продолженье.

 

Я жал вам руки дружески не раз,

Спеша куда-то в городском трезвоне,

И вашу боль, и бури ваших глаз,

Все ваше счастье, может, в первый раз,

Как самородок, взвесил на ладони.

 

И коль порой устану от худого,

От чьих-то сплетен или мелких слов,

Махну рукой и отвернусь сурово.

Но лишь о вас подумаю, как снова

Готов сражаться насмерть за любовь!

 

Верховный суд

 

Я окончил новые стихи,

     Только в сердце - никакого счастья.

     За какие новые грехи

     Буду взыскан я «верховной властью»?

 

     Вот она к машинке подойдет,

     Вынет лист. Потом, за словом слово,

     Трижды все внимательно прочтет

     И затем произнесет сурово:

 

     - Любопытно было бы узнать,

     Кто эта загадочная дама,

     Что тебя жестоко и упрямо

     Столько лет заставила страдать?

 

     - Нет, - скажу я, - что ты, дорогая!

     Не меня, героя моего.

     - Вот, вот, вот! Выходит, ничего

     Я уже в стихах не понимаю?

 

     Вон, смотри: в предутреннюю рань

     Героиня над письмом склонилась.

     Кто эта бессовестная дрянь?

     И к кому душою устремилась?!

 

     - Да пойми, что это же не я.

     Просто людям вздумалось влюбляться...

     - Я - не я и лошадь не моя?

     Полно! Хватит, друг мой, завираться! -

 

     И вздохнет загадочно и хмуро:

     - Весь сюжетец для отвода глаз!

     Я ж прекрасно знаю эту дуру,

     Слава богу, видела не раз!

 

     - Кто она? Откуда и какая?

     Я могу поклясться хоть венцом!..

     -А такая, милый, а такая -

     С самым пренахальнейшим лицом! -

 

     Я вскипаю: - Спор наш, как для рынка!

     Ты же не больна и не пьяна!

     - Не пьяна. Но если я жена,

     То отнюдь не значит, что кретинка. -

 

     И вот так мы можем препираться

     Год, и два, и до последних дней.

     Что мне делать с лирикой моей?!

     И куда несчастному податься?!

 

     Может, вправду, как иную веру,

     Выбрать новый и спокойный путь

     И, забросив лирику, шагнуть

     В детскую поэзию, к примеру?

 

     Только кто мне все же поручится,

     Что жена, сощуря мудрый глаз,

     Не вздохнет: - Задумал притвориться?

     Я ведь знаю, кто эта лисица,

     И встречала дрянь эту не раз!

 

Верю гению самому

 

Когда говорят о талантах и гениях,

     Как будто подглядывая в окно,

     Мне хочется к черту смести все прения

     Со всякими сплетнями заодно!

 

     Как просто решают порой и рубят,

     Строча о мятущемся их житье,

     Без тени сомнений вершат и судят,

     И до чего же при этом любят

     Разбойно копаться в чужом белье.

 

     И я, сквозь бумажную кутерьму,

     Собственным сердцем их жизни мерю.

     И часто не только трактатам верю,

     Как мыслям и гению самому.

 

     Ведь сколько же, сколько на свете было

     О Пушкине умных и глупых книг!

     Беда или радость его вскормила?

     Любила жена его - не любила

     В миг свадьбы и в тот беспощадный миг?

 

     Что спорить, судили ее на славу

     Не год, а десятки, десятки лет.

     Но кто, почему, по какому праву

     Позволил каменья кидать ей вслед?!

 

     Кидать, если сам он, с его душой,

     Умом и ревниво кипящей кровью,

     Дышал к ней всегда лишь одной любовью,

     Верой и вечною добротой!

 

     И кто ж это смел подымать вопрос,

     Жила ли душа ее страстью тайной,

     Когда он ей даже в свой час прощальный

     Слова благодарности произнес?!

 

     Когда говорят о таланте иль гении,

     Как будто подглядывая в окно,

     Мне хочется к черту смести все прения

     Со всякими сплетнями заодно!

 

     И вижу я, словно бы на картине,

     Две доли, два взгляда живых-живых:

     Вот они, чтимые всюду ныне -

     Две статные женщины, две графини,

     Две Софьи Андревны Толстых.

 

     Адрес один: девятнадцатый век.

     И никаких хитроумных мозаик.

     Мужья их Толстые: поэт и прозаик,

     Большой человек и большой человек.

 

     Стужу иль солнце несет жена?

     Вот Софья Толстая и Софья Толстая.

     И чем бы их жизнь ни была славна,

     Но только мне вечно чужда одна

     И так же навечно близка другая.

 

     И пусть хоть к иконе причислят лик,

     Не верю ни в искренность и ни в счастье,

     Если бежал величайший старик

     Из дома во тьму, под совиный крик,

     В телеге, сквозь пляшущее ненастье.

 

     Твердить о любви и искать с ним ссоры,

     И, судя по всем его дневникам,

     Тайно подслушивать разговоры,

     Обшаривать ящики по ночам...

 

     Не верю в высокий ее удел,

     Если, навеки глаза смежая,

     Со всеми прощаясь и всех прощая,

     Ее он увидеть не захотел!

 

     Другая судьба: богатырь, поэт,

     Готовый шутить хоть у черта в пасти,

     Гусар и красавец, что с юных лет

     Отчаянно верил в жар-птицу счастья.

 

     И встретил ее синекрылой ночью,

     Готовый к упорству любой борьбы.

     «Средь шумного бала, случайно...» А впрочем,

     Уж не был ли час тот перстом судьбы?

 

     А дальше бураны с лихой бедою,

     Походы да черный тифозный бред.

     А женщина, с верной своей душою,

     Шла рядом, став близкою вдвое, втрое,

     С любовью, которой предела нет.

 

     Вдвоем до конца, без единой ссоры,

     Вся жизнь - как звезды золотой накал,

     До горькой минуты, приход которой,

     Счастливец, он, спящий, и не узнал...

 

     Да, если твердят о таланте иль гении,

     Как будто подглядывая в окно,

     Мне хочется к черту смести все прения

     Со всякими сплетнями заодно!

 

     Как жил он? Что думал? И чем дышал?

     Ответит лишь дело его живое

     Да пламя души. Ведь своей душою

     Художник творения создавал!

 

Веселье Руси

 

Веселье Руси - есть пити.

     Владимир Мономах

 

     Кто твердит, что веселье России есть пити? Не лгите!

     У истории нашей, у всей нашей жизни спроси,

     Обращаюсь ко всем: укажите перстом, докажите,

     Кто был счастлив от пьянства у нас на Великой Руси?!

 

     Говорил стольный князь те слова или нет - неизвестно.

     Если ж он даже где-то за бражным столом пошутил,

     То не будем смешными, а скажем и гордо, и честно,

     Что не глупым же хмелем он русские земли сплотил.

 

     А о том, что без пьянства у нас на Руси невозможно,

     Что за рюмку любой даже душу согласен отдать,

     Эта ложь так подла, до того непотребно-ничтожна,

     Что за это, ей-богу, не жаль и плетьми отрезвлять!

 

     Что ж, не будем скрывать, что на праздник и вправду

     варили

     Брагу, пиво и мед, что текли по густой бороде.

     Но сердца хлеборобов не чарой бездумною жили,

     А пьянели от счастья лишь в жарком до хмеля труде.

 

     На земле могут быть и плохими, и светлыми годы,

     Человек может быть и прекрасный, и мелочно-злой,

     Только нет на планете ни мудрых, ни глупых народов,

     Как и пьяниц-народов не видел никто под луной.

 

     Да, меды на Руси испокон для веселья варили.

     Что ж до водки - ее и в глаза не видали вовек.

     Водку пить нас, увы, хорошо чужеземцы учили -

     Зло творить человека научит всегда человек!

 

     Нет, в себя же плевать нам, ей-богу, никак не годится.

     И зачем нам лукавить и прятать куда-то концы.

     Если водку везли нам за лес, за меха и пшеницу

     Из земель итальянских ганзейские хваты-купцы.

 

     А о пьянстве российском по всем заграницам орали

     Сотни лет наши недруги, подлою брызжа слюной,

     Оттого, что мы это им тысячу раз ПОЗВОЛЯЛИ

     И в угоду им сами глумились подчас над собой.

 

     А они еще крепче на шее у родины висли

     И, хитря, подымали отчаянный хохот и лай,

     Дескать, русский - дурак, дескать, нет в нем

     ни чувства, ни мысли,

     И по сути своей он пьянчуга и вечный лентяй.

 

     И, кидая хулу и надменные взгляды косые,

     А в поклепы влагая едва ли не душу свою,

     Не признались нигде, что великих сынов у России,

     Может, всемеро больше, чем в их заграничном раю.

 

     Впрочем, что там чужие! Свои же в усердии зверском

     (А всех злее, как правило, ранит ведь свой человек)

     Обвинили народ свой едва ль не в запойстве вселенском

     И издали указ, о каком не слыхали вовек!

 

     И летели приказы, как мрачно-суровые всадники,

     Видно, грозная сила была тем приказам дана,

     И рубили, рубили повсюду в стране виноградники,

     И губились безжалостно лучшие марки вина...

 

     Что ответишь и скажешь всем этим премудрым

     законщикам,

     Что, шагая назад, уверяли, что мчатся вперед,

     И которым практически было плевать на народ

     И на то, что мильоны в карманы летят к самогонщикам.

 

     Но народ в лицемерье всегда разбирается тонко.

     Он не слушал запретов и быть в дураках не желал.

     Он острил и бранился, он с вызовом пил самогонку

     И в хвостах бесконечных когда-то за водкой стоял.

 

     Унижали народ. До чего же его унижали!

     То лишали всех прав в деспотично-свинцовые дни,

     То о серости пьяной на всех перекрестках кричали,

     То лишали товаров, то слова и хлеба лишали,

     То считали едва ли не быдлу тупому сродни.

 

     А народ все живет, продолжая шутить и трудиться,

     Он устало чихает от споров идей и систем,

     Иногда он молчит, иногда обозленно бранится

     И на митинги ходит порой неизвестно зачем.

 

     Но когда-то он все же расправит усталые плечи

     И сурово посмотрит на все, что творится кругом.

     И на все униженья и лживо-крикливые речи

     Грохнет по столу грозно тяжелым своим кулаком.

 

     И рассыплются вдребезги злобные, мелкие страсти,

     Улыбнется народ: «Мы вовеки бессмертны, страна!»

     И без ханжества в праздник действительной правды

     и счастья

     Выпьет полную чашу горящего солнцем вина!

 

Весенняя песня

 

Гроза фиолетовым языком

Лижет с шипеньем мокрые тучи.

И кулаком стопудовым гром

Струи, звенящие серебром,

Вбивает в газоны, сады и кручи.

 

И в шуме пенистой кутерьмы

С крыш, словно с гор, тугие потоки

Смывают в звонкие водостоки

Остатки холода и зимы.

 

Но ветер уж вбил упругие клинья

В сплетения туч. И усталый гром

С ворчаньем прячется под мостом,

А небо смеется умытой синью.

 

В лужах здания колыхаются,

Смешные, раскосые, как японцы.

Падают капли. И каждая кажется

Крохотным, с неба летящим солнцем.

 

Рухлядь выносится с чердаков,

Забор покрывается свежей краской,

Вскрываются окна, летит замазка.

Пыль выбивается из ковров.

 

Весна даже с душ шелуху снимает

И горечь, и злость, что темны, как ночь,

Мир будто кожу сейчас меняет.

В нем все хорошее прорастает,

А все, что не нужно, долой и прочь!

 

И в этой солнечной карусели

Ветер мне крикнул, замедлив бег:

- Что же ты, что же ты в самом деле,

В щебете птичьем, в звоне капели

О чем пригорюнился, человек?!

 

О чем? И действительно, я ли это?

Так ли я в прошлые зимы жил?

С теми ли спорил порой до рассвета?

С теми ли сердце свое делил?

 

А радость-то - вот она - рядом носится,

Скворцом заливается на окне.

Она одобряет, смеется, просится:

- Брось ерунду и шагни ко мне!

 

И я (наплевать, если будет странным)

Почти по-мальчишески хохочу.

Я верю! И жить в холодах туманных,

Средь дел нелепых и слов обманных.

Хоть режьте, не буду и не хочу!

 

Ты слышишь, весна? С непогодой - точка!

А вот будто кто-то разбил ледок, -

Это в душе моей лопнула почка,

И к солнцу выпрямился росток.

 

Весна! Горделивые свечи сирени,

Солнечный сноп посреди двора,

Пора пробуждений и обновлений -

Великолепнейшая пора!

 

Весна в лесу

 

Дятлы морзянку стучат по стволам:

«Слушайте, слушайте! Новость встречайте!

С юга весна приближается к нам!

Кто еще дремлет? Вставайте, вставайте!»

 

Ветер тропинкой лесной пробежал,

Почки дыханьем своим пробуждая,

Снежные комья с деревьев сметая,

К озеру вышел и тут заплясал.

 

Лед затрещал, закачался упрямо,

Скрежет и треск прозвучал в тишине.

Ветер на озере, точно в окне,

С грохотом выставил зимнюю раму.

 

Солнце! Сегодня как будто их два.

Сила такая и яркость такая!

Скоро, проталины все заполняя.

Щеткой зеленой полезет трава.

 

Вот прилетели лесные питомцы,

Свист и возню на деревьях подняв.

Старые пни, шапки белые сняв,

Желтые лысины греют на солнце.

 

Сонный барсук из норы вылезает.

Солнце так солнце, мы рады - изволь!

Шубу тряхнул: не побила ли моль?

Кучки грибов просушить вынимает.

 

Близится время любви и разлук.

Все подгоняется: перья и волос.

Зяблик, лирически глядя вокруг,

Мягко откашлявшись, пробует голос.

 

Пеной черемух леса зацвели,

Пахнет настоем смолы и цветений.

А надо всем журавли, журавли...

Синее небо и ветер весенний!

 

Вечер в больнице

 

Лидии Ивановне Асадовой

 

     Бесшумной черною птицей

     Кружится ночь за окном.

     Что же тебе не спится?

     О чем ты молчишь? О чем?

 

     Сонная тишь в палате,

     В кране вода уснула.

     Пестренький твой халатик

     Дремлет на спинке стула.

 

     Руки, такие знакомые,

     Такие, что хоть кричи! -

     Нынче, почти невесомые,

     Гладят меня в ночи.

 

     Касаюсь тебя, чуть дыша.

     О господи, как похудела!

     Уже не осталось тела,

     Осталась одна душа.

 

     А ты еще улыбаешься

     И в страхе, чтоб я не грустил,

     Меня же ободрить стараешься,

     Шепчешь, что поправляешься

     И чувствуешь массу сил.

 

     А я-то ведь знаю, знаю,

     Сколько тут ни хитри,

     Что боль, эта гидра злая,

     Грызет тебя изнутри.

 

     Гоню твою боль, заклинаю

     И каждый твой вздох ловлю.

     Мама моя святая,

     Прекрасная, золотая,

     Я жутко тебя люблю!

 

     Дай потеплей укрою

     Крошечную мою,

     Поглажу тебя, успокою

     И песню тебе спою.

 

     Вот так же, как чуть устало,

     При южной огромной луне

     В детстве моем, бывало,

     Ты пела когда-то мне...

 

     Пусть трижды болезнь упряма,

     Мы выдержим этот бой.

     Спи, моя добрая мама,

     Я здесь, я всегда с тобой.

 

     Как в мае все распускается

     И зреет завязь в цветах,

     Так жизнь твоя продолжается

     В прекрасных твоих делах.

 

     И будут смеяться дети,

     И будет гореть звезда,

     И будешь ты жить на свете

     И радостно, и всегда!

 

Вечер в Ереване

 

Осенний вечер спит в листве платана,

     Огни реклам мигают на бегу,

     А я в концертном зале Еревана

     В каком-то жарком, радостном тумане

     Кидаю душу - за строкой строку.

 

     И как же сердцу моему не биться,

     Когда, вдохнув как бы ветра веков,

     Я нынче здесь, в заоблачной столице

     Армении - земли моих отцов.

 

     А во втором ряду, я это знаю,

     Сидит в своей красивой седине

     Воспетая поэтом Шаганэ,

     Та самая... реальная... живая...

 

     И тут сегодня в зареве огней

     Вдруг все смешалось: даты, дали, сроки...

     И я решаюсь: я читаю строки,

     О нем стихи читаю и о ней.

 

     Я написал их двум красивым людям

     За всплеск души, за песню, за порыв

     И, ей сейчас все это посвятив,

     Волнуюсь и не знаю, что и будет?!

 

     В битком набитом зале тишина.

     Лишь чуть звенит за окнами цикада.

     И вот - обвал! Гудящая волна!

     И вот огнем душа опалена,

     И вот уж больше ничего не надо!

 

     Да, всюду, всюду чтут учителей!

     Но тут еще иные счет и мера,

     И вот букет, размером с клумбу сквера,

     Под шум и грохот я вручаю ей!

 

     А ей, наверно, видится сейчас

     Батумский берег, чаек трепетанье,

     Знакомый профиль в предвечерний час,

     Синь моря с васильковой синью глаз,

     Последнее далекое свиданье.

 

     Вот он стоит, простой, русоволосый,

     К тугому ветру обернув лицо.

     И вдруг, на палец накрутивши косу

     Смеется: «Обручальное кольцо!»

 

     Сказал: «Вернусь!» Но рощи облетели.

     Грустил над морем черноокий взгляд.

     Стихи, что красоту ее воспели,

     К ней стаей птиц весною прилетели,

     Но их хозяин не пришел назад.

 

     Нет, тут не хворь и не души остуда,

     И ничего бы он не позабыл!

     Да вот ушел в такой предел, откуда

     Еще никто назад не приходил...

 

     Шумит в концертном зале Еревана

     Прибой улыбок, возгласов и фраз.

     И, может быть, из дальнего тумана

     Он как живой ей видится сейчас...

 

     Что каждый штрих ей говорит и значит?

     Грохочет зал, в стекле дробится свет.

     А женщина стоит и тихо плачет,

     Прижав к лицу пылающий букет.

 

     И в этот миг, как дорогому другу,

     Не зная сам, впопад иль невпопад,

     Я за него, за вечную разлуку

     Его губами ей целую руку -

     «За все, в чем был и не был виноват».

 

Вечная рана

 

Сколько раз получал я на свете раны!

     Но страшней всех не пули и не ножи,

     Не осколки. А боль моя постоянно

     От того, что особенно беспощадно:

     От предательств и самой поганой лжи.

 

     Вот я думаю с горьким недоуменьем

     Про лгунов и предателей: в чем их суть?

     Ведь они обладают таким уменьем

     Все для собственной выгоды повернуть.

 

     Только нет и глупей этих подлых глаз,

     Ибо кара за всякое преступленье

     И слабее, и легче во много раз

     Постоянного страха разоблаченья.

 

     Ложь все время рискованна, как обвал,

     Что навис угрожающе и опасно:

     Ибо каждое слово, что ты сказал,

     Чтоб потом как-нибудь не попасть в провал,

     Нужно помнить практически ежечасно.

 

     Потому-то мне кажется, что лгуны,

     Даже пусть не глупцы и совсем не дуры,

     Тем не менее все-таки лишены

     Двух вещей: это СОВЕСТИ и КУЛЬТУРЫ!

 

     Вот сидишь с хитрецом. Ну ни дать, ни взять -

     Как на иглах. И думаешь: «Где же прав ты?!»

     И ты вынужден все как на пробу брать

     И слова его вечно сортировать,

     Чтоб все время отсеивать ложь от правды.

 

     И тоска хуже волка порою гложет -

     Как подчас с дорогим человеком быть?

     Коль не хочет он искренно говорить

     Или попросту, хуже того, не может...

 

     И когда ты воистину изнемог,

     А кому-то в душе над тобой хохочется,

     И не видно вдали никаких дорог,

     Значит, просто: зажми себя на замок

     И - молчи. Только, господи, как не хочется!

 

Вечное беспокойство

 

Когда ты, любой выбирая маршрут,

     Выходишь из дома, уж так я устроен,

     Что я за тебя почему-то спокоен

     Не больше чем первые пять минут.

 

     Известно, что в городе все случается.

     Но вот, пока в доме хозяйки нет,

     Во мне будто вспыхнет вдруг красный свет

     И зуммер тревоги в душе включается.

 

     Я занят. Работа моя кипит,

     Машинка стучит, но никто не знает,

     Что выдержка эта - лишь внешний вид,

     В то время как зуммер в душе звенит

     И красный огонь без конца мигает!

 

     Но вот заворочался ключ в дверях...

     Ты дома! Работа моя продолжается,

     Но лампочка тотчас же выключается

     И страх рассыпается в пух и прах!

 

     Когда расстается с ребенком мать,

     Душа ее мчится за малышом:

     Он - кроха! И мысли ее о нем!

     И это любому легко понять.

 

     А тут вроде взрослый же человек!

     И, кажется, больше чем взрослый даже,

     А чуть разлучившись, и жизнь - как сажа...

     А встретились - радость белей, чем снег!

 

     Смешно? Что ж, пускай и смешно кому-то.

     Еще бы: ведь каждому столько лет!

     Но, знаешь, мне кажется почему-то,

     Что тут абсолютно вопросов нет!

 

     И дело прекраснейше объясняется:

     Ведь там, где два сердца стучат в одном,

     То время вдруг словно бы отключается

     И возраст практически ни при чем!

 

Виновники

 

В час, когда мы ревнуем и обиды считаем,

То, забавное дело, кого мы корим?

Мы не столько любимых своих обвиняем,

Как ругаем соперников и соперниц браним.

 

Чем опасней соперники, тем бичуем их резче,

Чем дороже нам счастье, тем острее бои

Потому что ругать их, наверное, легче,

А любимые ближе и к тому же свои.

 

Только разве соперники нам сердца опаляли

И в минуты свиданий к нам навстречу рвались?

Разве это соперники нас в любви уверяли

И когда-то нам в верности убежденно клялись?!

 

Настоящий алмаз даже сталь не разрубит.

Разве в силах у чувства кто-то выиграть бой?

Разве душу, которая нас действительно любит,

Может кто-нибудь запросто увести за собой?!

 

Видно, всем нам лукавить где-то чуточку свойственно

И соперников клясть то одних, то других,

А они виноваты, в общем, больше-то косвенно,

Основное же дело абсолютно не в них!

 

Чепуха - все соперницы или вздохи поклонников!

Не пора ли быть мудрыми, защищая любовь,

И метать наши молнии в настоящих виновников?!

Вот тогда и соперники не появятся вновь!

 

Властной женщине

 

С годами вы так придавили мужа,

     Что он и не виден под каблуком.

     Пусть доля его - не придумать хуже,

     Но вам-то какая же радость в том?

 

     Ведь вам же самой надоест тюфяк,

     И тут вы начнете тайком тянуться

     К таким, что не только нигде не гнутся,

     Но сами вас после зажмут в кулак.

 

     Так, право, не лучше ли вам самой

     Вдруг стать, извините, добрейшей бабой,

     Сердечною, ласковой, даже слабой,

     Короче - прекраснейшею женой?!

 

Влюбленный

 

День окончился, шумен и жарок,

Вдоль бульвара прошла тишина...

Словно детский упущенный шарик,

В темном небе всплывает луна...

 

Все распахнуто: двери, окошки,

Где-то слышно бренчанье гитар.

Желтый коврик швырнул на дорожку

Ярко вспыхнувший круглый фонарь.

 

И от этого света девчонка

В ночь метнулась, пропав без следа,

Только в воздухе нежно и звонко

Все дрожало счастливое: «Да!»

 

Он идет, как хмельной, чуть шатаясь.

Шар земной под ногами гудит!

Так, как он, на весь мир улыбаясь,

Лишь счастливый влюбленный глядит.

 

Люди, граждане, сердцем поймите:

Он теперь человек не простой -

Он влюбленный, и вы извините

Шаг его и поступок любой.

 

На панелях его не сшибайте,

Не грубите в трамваях ему,

От обид его оберегайте,

Не давайте толкнуть никому.

 

Вы, шоферы, его пощадите,

Штраф с него не бери, постовой!

Люди, граждане, сердцем поймите:

Он сейчас человек не простой!

 

Возвращенное время

 

Ирине Викторовой

 

     Опять спектакль по радио звучит

     И сердце мне, как пальцами, сжимает.

     Мир, как театр, погаснув замирает,

     И только память заревом горит.

 

     Тут вечность: не пушинки не смахнешь.

     На сцене - зал. А у окна в сторонке

     О чем-то бурно спорит молодежь.

     А ты сейчас стремительно войдешь,

     Заговоришь и засмеешься звонко.

 

     Я помню все до крохотного вздоха...

     Теперь помчит по коридорам звон,

     Ты стул чуть двинешь в сторону, и он

     Вдруг, словно дед, прошамкает: «Мне плохо...»

 

     Спектакль идет. А вот теперь ты дома

     Средь моря книг, средь бронзы и шкафов.

     Я слышу легкий звук твоих шагов,

     Почти до острой нежности знакомый.

 

     Ты говоришь, но что ты говоришь,

     Уже неважно. Главное не слово,

     А звуки, звуки голоса грудного,

     Который ты, как музыку, творишь.

 

     А вот сейчас ты к шкафу подойдешь,

     Положишь книгу и захлопнешь дверцу.

     Ах, как щемит и радуется сердце,

     Ты здесь, ты рядом, дышишь и живешь!

 

     Накал завязки: злая правда слов

     О подлости. Как будто ранят зверя.

     И крик твой: «Нет! Не смейте! Я не верю!»

     И вся ты - гнев, и мука, и любовь!

 

     А в зале нарастает напряженье,

     Он здесь, он твой, волнений не тая.

     Скрип кресла, возглас, кто-то от волненья

     Чуть кашлянул, возможно даже, я.

 

     Да, все с тобою, только позови.

     И ты ведешь их трепетно и свято,

     Как по тугому звонкому канату

     К высокой правде, счастью и любви.

 

     Кто выдумал, что время быстротечно,

     Что бег его нельзя остановить?

     Нет! Как мустанг, что выскочил беспечно,

     Оно отныне взнуздано навечно,

     И ты в седле, ты вечно будешь жить!

 

     Спектакль идет. Он все еще со мной,

     Ах, как мне жаль, что ты меня не слышишь!

     Ты в двух шагах, живешь, смеешься, дышишь,

     Ну просто хоть коснись тебя рукой!

 

     Еще чуть-чуть, еще совсем немного -

     И занавес бесшумно упадет,

     И вмиг тебя и звезды у порога

     Все два часа безжалостно и строго

     От наших дней незримо отсечет...

 

     Но вот и он. Постой, а что потом?

     Потом - как буря вспыхнувшие лампы,

     Оваций гулко падающий гром

     И ты в цветах, стоящая у рампы...

 

     А что еще, чего на пленке нет?

     Еще - стук сердца птицей многокрылой,

     Средь всех цветов - еще и мой букет

     И шепот твой сквозь шум: «Спасибо, милый!»

 

     За окнами уныло тянет вой

     Ветрище, как наскучивший оратор.

     Твой легкий шаг, твой смех и голос твой

     В Останкино, спеша уйти домой,

     Скрутил в рулон усталый оператор.

 

     Но ветер стих. И вновь такая тишь,

     Что звон в ушах. И кажется до боли,

     Что вот сейчас, сейчас ты позвонишь

     Уже моя, без грима и без роли...

 

     А впрочем, что мне милый этот бред?!

     Не будет ни звонка, ни почтальона,

     Ни нынче и ни через много-много лет,

     Ведь нет туда ни почты, ни ракет

     И никакого в мире телефона.

 

     Но пусть стократ не верит голова,

     А есть, наверно, и иные силы,

     Коль слышит сердце тихие слова,

     Прекрасные, как в сказках острова,

     И легкие, как вздох: «Спасибо, милый!»...

 

Волшебная стрела

 

Амур сидел под небом на скале,

     Подставив солнцу голову и плечи

     И глядя вниз, туда, где на земле

     Жило бездарно премя человечье.

 

     Порой, устав от дремы и от скуки

     И вспомнив про насущные дела,

     Он брал свой лук в божественные руки,

     И вниз летела острая стрела.

 

     Где дорог человеку человек,

     Там от Амура никуда не деться.

     И двух влюбленных поражая в сердце,

     Стрела любовь дарила им навек.

 

     Но если уж признаться до конца,

     То был Амур трудолюбив не очень

     И, долг свой исполняя между прочим,

     Не слишком часто поражал сердца.

 

     А раз Амура лень не покидала,

     То многого на свете и не жди.

     Вот почему любви везде так мало,

     А мелких связей - просто пруд пруди!

 

     Но нас судьба забыть не пожелала,

     Не быть же вечно нам сердцами врозь,

     И сердце мне, как снегиря, насквозь

     Стрела, сверкнув, однажды пронизала.

 

     И вот стрела уже к тебе летит,

     Туда, где и твое стучит и бьется.

     Сейчас она насквозь его пронзит,

     И счастье нам навеки улыбнется.

 

     Взлетай же к небу, негасимый пламень!

     Сейчас раздастся музыка! И вдруг...

     Какой-то странный, непонятный звук,

     Как будто сталь ударила о камень.

 

     О, господи, да что ж это такое?!

     Неужто цели не нашла стрела?

     Увы. Найти - конечно же нашла,

     Но сердце оказалось ледяное...

 

     О, сколько дел подвластно человеку:

     Взлететь на неземную высоту,

     Проникнуть в атом, слить с рекою реку

     И сотворить любую красоту.

 

     И все-таки все это не венец,

     Пусть он и больше даже сделать сможет,

     Но вот от стужи ледяных сердец

     Ему сам черт, пожалуй, не поможет!

 

Воспоминания

 

Годы бегут по траве и по снегу,

Словно по вечному расписанию.

И только одно не подвластно их бегу:

Наши воспоминания.

 

И в детство, и в юность, и в зной, и в замять,

По первому знаку, из мрака темени,

Ко всем нашим датам домчит нас память,

Быстрей, чем любая машина времени.

 

Что хочешь - пожалуйста, воскрешай!

И сразу же дни, что давно незримы,

Как станции, словно промчатся мимо,

Ну где только вздумаешь - вылезай!

 

И есть ли на свете иное средство

Вернуть вдруг веснушчатый твой рассвет,

Чтоб взять и шагнуть тебе снова в детство,

В каких-нибудь шесть или восемь лет?!

 

И друг, кого, может, и нет на свете,

Восторженным смехом звеня своим,

Кивком на речушку: а ну бежим!

И мчитесь вы к счастью. Вы снова дети!

 

А вот полуночный упругий свет,

Что жжет тебя, радуясь и ликуя,

Молодость... Первые поцелуи...

Бери же, как россыпь их золотую,

Щедрее, чем память, богатства нет!

 

А жизнь-это песни и дни печали.

И так уж устроены, видно, мы,

Что радости нами освещены,

Чтоб мы их случайно не пролетали.

 

А грустные даты и неприятности

Мы мраком закрыли, как маскировкой.

Чтоб меньше было бы вероятностей

Ненужную сделать вдруг остановку.

 

Но станции счастья (к чему скрывать)

Значительно реже плохих и серых,

Вот почему мы их свыше меры

Стараемся празднично озарять.

 

Шагая и в зное, и в снежной мгле,

Встречали мы всякие испытания,

И, если б не наши воспоминания,

Как бедно бы жили мы на земле!

 

Но ты вдруг спросила: - А как же я? -

И в голосе нотки холодной меди:

- Какие же мне ты отвел края?

И где я: на станции или разъезде?

 

Не надо, не хмурь огорченно бровь

И не смотри потемневшим взглядом.

Ведь ты же не станция. Ты - Любовь.

А значит, все время со мною рядом!

 

Все равно я приду

 

Если град зашумит с дождем,

Если грохнет шрапнелью гром,

Все равно я приду на свиданье,

Будь хоть сто непогод кругом!

 

Если зло затрещит мороз

И завоет метель, как пес,

Все равно я приду на свиданье,

Хоть меня застуди до слез!

 

Если станет сердиться мать

И отец не будет пускать,

Все равно я приду на свиданье,

Что бы ни было - можешь ждать!

 

Если сплетня хлестнет, ну что ж,

Не швырнет меня подлость в дрожь,

Все равно я приду на свиданье,

Не поверя в навет и ложь!

 

Если я попаду в беду,

Если буду почти в бреду,

Все равно я приду. Ты слышишь?

Добреду, доползу... дойду!

 

Ну, а если пропал мой след

И пришел без меня рассвет,

Я прошу: не сердись, не надо!

Знай, что просто меня уже нет...

 

Все, что сердцу дорого и свято

 

Не гордитесь пред фронтовиками,

     Молодость спалившими в огне,

     Что сильны умами и сердцами

     И в невзгодах твердыми шагами

     Вдаль идут со всеми наравне.

 

     Ну, а тем, кто фыркает на старших,

     Отвечая, можем пошутить:

     - Не считайте старших за пропавших,

     Ибо мы еще девчонок ваших

     Можем хоть на вечер, да отбить!

 

     Быть надменным - это очень просто,

     Ну а смысл, скажите мне, какой?

     Ведь крупнее надо быть не ростом,

     А умом, простите, и душой!

 

     И чтоб жил в вас настоящий свет,

     Не забудьте мудрые уроки.

     Вспомните, как всюду на Востоке

     Старших чтут буквально с юных лет.

 

     Вас с отцами сталкивают рьяно,

     Но вершите в сердце честный суд.

     Жизнь ведь застят вам не ветераны,

     Это было б все смешно и странно,

     А все те, кто, добавляя раны,

     Злей, чем волки, Родину грызут.

 

     Вот на них пусть гнев и направляется

     И бескомпромиссно, и сполна.

     Родина людьми не выбирается,

     И в душе тут сделки не свершаются,

     Мир велик, а Родина - одна!

 

     И чтоб самозваная «Фемида»

     Не плевала в лица нам при споре,

     Не давайте Родину в обиду,

     Ни ее героев, ни истории.

 

     И, послав подальше наглецов,

     Никогда в душе своей не рвите

     Те живые, трепетные нити,

     Что идут от дедов и отцов!

 

     Если ж мы на вас и поворчим,

     Так затем, что крепко доверяем.

     А еще затем, что все ключи

     Вам от этой жизни оставляем...

 

     Скоро вьюга каждого из нас

     В дальний путь подымет по тревоге.

     Только если дух наш не погас,

     А остался с вами в добрый час -

     Много легче будет нам в дороге.

 

     И пускай звенит у вас в груди

     Все, что вечно дорого и свято.

     А еще успехов вам, ребята,

     И большого счастья впереди!

 

Встретились двое...

 

Встретились двое. Один сказал:

— Я сердце лечу и нервы лечу,

Пять лет по аптекам как пес скачу.

Деньги спустил, а здоровым не стал.

 

— А я совсем доходягой был,

Но вот уже год, как жизнь хороша.

Все хвори и боли свои забыл,

И сердце, и нервы, все починил,

Причем не потративши ни гроша!

 

— Вот чудо так чудо! Но, дорогой,

Открой мне, пожалуйства, свой секрет?!

— А тут никакого секрета нет,

Просто я год как развелся с женой.

про отношения

 

Вторая любовь

 

Что из того, что ты уже любила,

Кому-то, вспыхнув, отворяла дверь.

Все это до меня когда-то было,

Когда-то было в прошлом, не теперь.

 

Мы словно жизнью зажили второю,

Вторым дыханьем, песнею второй.

Ты счастлива, тебе светло со мною,

Как мне тепло и радостно с тобой.

 

Но почему же все-таки бывает,

Что незаметно, изредка, тайком

Вдруг словно тень на сердце набегает

И остро-остро колет холодком...

 

О нет, я превосходно понимаю,

Что ты со мною встретилась, любя.

И все-таки я где-то ощущаю,

Что, может быть, порою открываю

То, что уже открыто для тебя.

 

То вдруг умело галстук мне завяжешь,

Уверенной ли шуткой рассмешишь.

Намеком ли без слов о чем-то скажешь

Иль кулинарным чудом удивишь.

 

Да, это мне и дорого и мило,

И все-таки покажется порой,

Что все это уже, наверно, было,

Почти вот так же, только не со мной,

 

А как душа порой кричать готова,

Когда в минуту ласки, как во сне,

Ты вдруг шепнешь мне трепетное слово,

Которое лишь мне, быть может, ново,

Но прежде было сказано не мне.

 

Вот так же точно, может быть, порою

Нет-нет и твой вдруг потемнеет взгляд,

Хоть ясно, что и я перед тобою

Ни в чем былом отнюдь не виноват.

 

Когда любовь врывается вторая

В наш мир, горя, кружа и торопя,

Мы в ней не только радость открываем,

Мы все-таки в ней что-то повторяем,

Порой скрывая это от себя.

 

И даже говорим себе нередко,

Что первая была не так сильна,

И зелена, как тоненькая ветка,

И чуть наивна, и чуть-чуть смешна.

 

И целый век себе не признаемся,

Что, повстречавшись с новою, другой,

Какой-то частью все же остаемся

С ней, самой первой, чистой и смешной!

 

Двух равных песен в мире не бывает,

И сколько б звезд ни поманило вновь,

Но лишь одна волшебством обладает.

И, как ни хороша порой вторая,

Все ж берегите первую любовь!

 

Высокий долг

 

Осмотр окончен. На какой шкале

     Отметить степень веры и тревоги?!

     Налево - жизнь, направо - смерть во мгле,

     А он сейчас, как на «ничьей земле»,

     У света и у мрака на пороге...

 

     Больной привстал, как будто от толчка,

     В глазах надежда, и мольба, и муки,

     А доктор молча умывает руки

     И взгляд отводит в сторону слегка.

 

     А за дверьми испуганной родне

     Он говорит устало и морозно:

     - Прошу простить, как ни прискорбно мне,

     Но, к сожаленью, поздно, слишком поздно!

 

     И добавляет: - Следует признаться,

     Процесс запущен. В этом и секрет.

     И надо ждать развязки и мужаться.

     Иных решений, к сожаленью, нет.

 

     Все вроде верно. И, однако, я

     Хочу вмешаться: - Стойте! Подождите!

     Я свято чту науку. Но простите,

     Не так тут что-то, милые друзья!

 

     Не хмурьтесь, доктор, если я горяч,

     Когда касаюсь вашего искусства,

     Но медицина без большого чувства

     Лишь ремесло. И врач уже не врач!

 

     Пусть безнадежен, может быть, больной,

     И вы правы по всем статьям науки,

     Но ждать конца, сложив спокойно руки,

     Да можно ль с настоящею душой?!

 

     Ведь если не пылать и примиряться

     И не стремиться поддержать плечом,

     Пусть в трижды безнадежной ситуации,

     Зачем же быть сестрой или врачом?!

 

     Чтоб был и впрямь прекраснейшим ваш труд,

     За все, что можно, яростно цепляйтесь,

     За каждый шанс и каждый вздох сражайтесь

     И даже после смерти семь минут!

 

     Ведь сколько раз когда-то на войне

     Бывали вдруг такие ситуации,

     Когда конец. Когда уже сражаться

     Бессмысленно. И ты в сплошном огне,

 

     Когда горели и вода и твердь,

     И мы уже со смертью обнимались,

     И без надежды все-таки сражались,

     И выживали. Побеждали смерть!

 

     И если в самых гиблых ситуациях

     Мы бились, всем наукам вопреки,

     Так почему ж сегодня не с руки

     И вам вот так же яростно сражаться?!

 

     Врачи бывали разными всегда:

     Один пред трудной хворостью смирялся,

     Другой же не сдавался никогда

     И шел вперед. И бился и сражался!

 

     Горел, искал и в стужу и в грозу,

     Пусть не всегда победа улыбалась,

     И все же было. Чудо совершалось.

     И он счастливый смахивал слезу...

 

     Ведь коль не он - мечтатель и боец,

     И не его дерзанья, ум и руки,

     Каких высот достигли б мы в науке

     И где б мы сами были, наконец?!

 

     Нельзя на смерть с покорностью смотреть,

     Тем паче где терять-то больше нечего,

     И как порою ни упряма смерть -

     Бесстрашно биться, сметь и только сметь!

     Сражаться ради счастья человечьего.

 

     Так славьтесь же на много поколений,

     Упрямыми сердцами горячи,

     Не знающие страха и сомнений

     Прекрасные и светлые врачи!

 

Гибнущая деревня

 

Умирают деревни, умирают деревни!

     Исчезают навеки, хоть верь, хоть не верь.

     Где отыщется слово суровей и гневней,

     Чтобы выразить боль этих жутких потерь?!

 

     Без печали и слез, будто так полагается,

     Составляется акт, что с таких-то вот пор

     Деревенька та «с данных учетных снимается»

     И ее больше нет. Вот и весь разговор.

 

     А ведь как здесь когда-то кипела жизнь!

     С гулом техники, свадьбами и крестинами.

     Воевали с врагами и вновь брались

     И трудиться, и свадьбы справлять с любимыми.

 

     И бурлила бы с шуткой и смехом жизнь,

     И пошла бы считать она вверх ступени,

     Если б в душу ей яростно не впились

     Все, кто жаждал свалить ее на колени!

 

     Почему покидают тебя сыновья?

     Отчего твои дочери уезжают?

     Потому что нищают твои края!

     И тебя в беззакониях попирают!

 

     Сколько сел на Руси, что от благ далеки,

     Нынче брошены подло на прозябанье?!

     Где живут, вымирая, одни старики,

     И стираются с карты былые названья.

 

     Сколько мест, где село уж давно не село,

     Где потухшую жизнь только пыль покрывает,

     Где репьем как быльем все до крыш поросло,

     И в глазницах окон только ветры гуляют...

 

     Впрочем, есть и деревни, где жизнь и труд,

     И в сердцах еще где-то надежда бьется.

     Только сел, где не сеют уж и не жнут,

     Не поют, не мечтают и не живут,

     С каждым годом все больше под нашим солнцем...

 

     Так на чем же, скажите, живет Россия?

     И какой поразил нас суровый гром?!

     Что ж мы делаем, граждане дорогие?

     И к чему же в конце-то концов придем?!

 

     Пусть не знаю я тонкостей сельской жизни,

     Пусть меня городская судьба вела,

     Только всех нас деревня произвела,

     Из которой все корни моей Отчизны!

 

     Это значит... а что это вправду значит?

     Значит, как там ни мучайся, ни крути,

     Но для нас нет важней на земле задачи,

     Чем деревню вернуть, возродить, спасти!

 

     А покуда в нелегкие наши дни

     За деревней - деревня: одна, другая,

     Обнищав, словно гасят и гасят огни,

     И пустеют, безропотно исчезая...

 

Главная встреча

 

Фонарь в ночной реке полощет бороду,

Дрожит рекламы розовая нить,

Давай пойдем вдвоем с тобой по городу

И будем много, много говорить!

 

Пусть пары по скамеечкам ютятся,

Целуясь между слов и между фраз,

А мы с тобой не станем целоваться,

Нам это все не главное сейчас!

 

Нам, может быть, важнее в этот вечер

Раскрыть себя друг другу до конца.

Как жили мы до первой нашей встречи

И чем горели души и сердца.

 

Ни светлое не спрячем, ни дурное,

Все увлеченья, каждый жест и взгляд.

Все что ни есть решительно откроем,

Пусть даже будет что-то и такое,

О чем другим уже не говорят...

 

Не любопытства ради, нет, не ради!

А потому, и только потому,

Что искра лжи, сокрытая в засаде,

Потом пожаром прорезает тьму.

 

Все нараспашку, настежь, как в полет!

Чтоб ни соринки, ни единой фальши!

Вот так, и только так, как звездолет,

Взлетит любовь взволнованная наша!

 

Ведь лишь из чистых и глубоких струй

Приходит к людям подлинная сказка,

Где все прекрасно: и слова, и ласка,

И каждый вздох, и каждый поцелуй.

о любви
про отношения

 

Гостья

 

Проект был сложным. Он не удавался.

И архитектор с напряженным лбом

Считал, курил, вздыхал и чертыхался,

Склонясь над непокорным чертежом.

 

Но в дверь вдруг постучали. И соседка,

Студентка, что за стенкою жила,

Алея ярче, чем ее жакетка,

Сказала быстро: «Здрасьте». И вошла.

 

Вздохнула, села в кресло, помолчала,

Потом сказала, щурясь от огня:

- Вы старше, вы поопытней меня...

Я за советом... Я к вам прямо с бала...

 

У нас был вечер песни и весны,

И два студента в этой пестрой вьюге,

Не ведая, конечно, друг о друге,

Сказали мне о том, что влюблены.

 

Но для чужой души рентгена нет,

Я очень вашим мненьем дорожу.

Кому мне верить? Дайте мне совет.

Сейчас я вам о каждом расскажу.

 

Но, видно, он не принял разговора:

Отбросил циркуль, опрокинул тушь

И, глядя ей в наивные озера,

Сказал сердито:- Ерунда и чушь!

 

Мы не на рынке и не в магазине!

Совет вам нужен? Вот вам мой совет:

Обоим завтра отвечайте «нет!»,

Затем, что чувства нет здесь и в помине!

 

А вот когда полюбите всерьез,

Поймете сами, если час пробьет.

Душа ответит на любой вопрос.

А он все сам заметит и поймет!

 

Окончив речь уверенно и веско,

Он был немало удивлен, когда

Она, вскочив вдруг, выпалила резко:

- Все сам заметит? Чушь и ерунда!

 

Слегка оторопев от этих слов,

Он повернулся было для отпора,

Но встретил не наивные озера,

А пару злых, отточенных клинков.

 

- Он сам поймет? Вы так сейчас сказали?

А если у него судачья кровь?

А если там, где у людей любовь,

Здесь лишь проекты, балки и детали?

 

Он все поймет? А если он плевал,

Что в чьем-то сердце то огонь, то дрожь?

А если он не человек - чертеж?!

Сухой пунктир! Бездушный интеграл?!

 

На миг он замер, к полу пригвожден,

Затем, потупясь, вспыхнул почему-то.

Она же, всхлипнув, повернулась круто

И, хлопнув дверью, выбежала вон.

 

Весенний ветер в форточку ворвался

Гудел, кружил, бумагами шуршал...

А у стола «бездушный интеграл»,

Закрыв глаза, счастливо улыбался...

про отношения

 

Грехи человечьи, или кто виноват?

 

Мысль о том, что нельзя никогда грешить,

     Знают все континенты и все народы.

     Это так. Но, однако, пора спросить:

     Почему же так нравиться всем грешить?

     И так странно устроен закон природы?

 

     Вот, к примеру: грешно ли курить табак?

     Да, курение - зло. В этом нет сомненья!

     Но тогда почему кто-то сделал так,

     Что куренье приятнее некуренья?

 

     Ну, а хмель? Это чуть ли не сатана!

     Это - грех и опасность ого какая!

     А Природа - нам мать! Почему ж она

     Все устроила так, что стакан вина

     Нам намного приятней стакана чая?

 

     Ну, а что до любви и ее утех,

     Так ведь мы чуть не с юности понимаем,

     Что как раз вот за этот-то самый грех

     Наши предки навеки расстались с раем.

 

     Ну, а кто изобрел эти все наслажденья?

     Не Природа ли с мудрой своей главой?

     И вели она, только махни рукой -

     Все на секс бы взирали почти с презреньем.

 

     Ведь понятно, что, если блаженства нет -

     Не нужны ни объятья, ни поцелуи.

     И ослабь, скажем, дама на миг корсет -

     Кавалеры кидались бы врассыпную!

 

     Шутка - шуткой. Но если всерьез сказать,

     То Природа сама нам вручила страсти.

     Значит, это в ее абсолютно власти:

     Что позволить нам всем и чего не дать?!

 

     Ужас в том, что едва ли не навсегда

     Плюс и минус смешались невероятно.

     Ведь грешить почему-то всегда приятно,

     А творить благородное - скукота.

 

     Мы творим только то, что дано творить,

     Ибо мы у Природы всего лишь дети.

     Ну, а если грешим мы порой на свете,

     То кого же за эти грехи винитиь?!

 

Грядущий день

 

Скажите, неужто рехнулся свет?

     Ведь круглые сутки зимой и летом

     От телеистерик спасенья нет,

     И, бурно кидаясь то в явь, то в бред,

     Плюют политикою газеты!

 

     Законность? Порядок? - Ищи-свищи!

     Вперед, кто плечисты и кто речисты!

     И рвутся к кормушкам политхлыщи

     И всякого рода авантюристы!

 

     Сначала поверили: пробил час!

     Да здравствует гласность и демократия!

     А после увидели: глас-то глас,

     Да что-то уж слишком крепки объятия...

 

     Был ветер, что гнул по своим канонам,

     Сегодня ты ветром иным гоним.

     Вчера поклонялись одним иконам,

     Теперь хоть умри, но молись другим.

 

     И часто все крики о демократии

     Толкают нас в хаос, как в темный лес.

     Да, партий полно, только сколько партий

     Куда посуровей КПСС!

 

     И как демократию понимать?

     Тебе объяснят горячо и дружно:

     Что правых бранить - хорошо и нужно.

     А левых - ни-ни! И не смей мечтать!

 

     Ругали безжалостно партократию

     За должности, дачи и спецпайки,

     Но перед алчностью «демократии»

     Партийные боссы почти щенки!

 

     И все же я верю: часы пробьют!

     А с кем я? Отвечу без слов лукавых,

     Что я ни за левых и ни за правых,

     А с теми, кто все же еще придут!

 

     Придут и задушат пожар инфляций,

     И цены все двинут наоборот,

     И, больше не дав уже издеваться,

     Поднимут с колен свой родной народ!

 

     Не зря же о правде в сиянье света

     Мечтали поэты во все века,

     И раз этой верой земля согрета,

     То тут хоть убей, но свершится это,

     И день тот наступит наверняка!

 

Дачники

 

1

 

 

     Брызгая лужами у ворот,

     Ветер мчит босиком по улице.

     Пригорок, как выгнувший спину кот,

     Под солнцем в сонной дремоте щурится.

 

     Радость взрослых и детворы!

     Долой все задачи и все задачники!

     Да здравствуют лодки, грибы, костры!

     И вот из города, из жары

     С шумом и грохотом едут дачники.

 

     Родители любят своих ребят

     И, чтобы глаза малышей блестели,

     Дарят им кошек, птенцов, щенят,

     Пускай заботятся и растят.

     Хорошему учатся с колыбели!

 

     И тащат щенята с ранней зари

     С хозяев маленьких одеяла.

     Весь день раздается: - Служи! Замри! -

     Нет, право же, что там ни говори,

     А добрых людей на земле немало!

 

2

 

 

     Ветер колючий листву сечет

     И, по-разбойничьи воя, кружит.

     Хлопья седые швыряет в лужи

     И превращает их в ломкий лед.

 

     Сады, нахохлившись, засыпают,

     В тучи закутался небосклон.

     С грохотом дачники уезжают,

     Машины, простудно сопя, чихают

     И рвутся выбраться на бетон.

 

     И слышат только седые тучи

     Да с крыш галдящее воронье,

     Как жалобно воет, скулит, мяучит

     На дачах брошенное зверье.

 

     Откуда им, кинутым, нынче знать,

     Что в час, когда месяц блеснет в окошке

     (Должны же ведь дети спокойно спать!),

     Родители будут бесстыдно лгать

     О славной судьбе их щенка иль кошки.

 

     Что ж, поиграли - и с глаз долой!

     Кончилось лето, и кончились чувства.

     Бездумно меняться вот так душой -

     Непостижимейшее искусство!

 

     А впрочем, «звери» и не поймут,

     Сердца их все с тою же верой бьются.

     Они на крылечках сидят и ждут

     И верят, глупые, что дождутся...

 

     И падает, падает до зари,

     Как саван, снежное покрывало...

     Конечно же, что там ни говори,

     А «добрых» людей на земле немало!

 

Два маршрута

 

Он ей предлагал для прогулок

Дорогу - простого проще:

Налево сквозь переулок

В загородную рощу.

 

Там тихое птичье пенье,

Ни транспорта, ни зевак,

Травы, уединенье

И ласковый полумрак...

 

А вот ее почему-то

Тянуло туда, где свет,

Совсем по иному маршруту:

Направо и на проспект.

 

Туда, где новейшие зданья,

Реклама, стекло, металл.

И где, между прочим, стоял

Дворец бракосочетанья...

 

Вот так, то с шуткой, то с гневом

Кипела у них война.

Он звал ее все налево,

Направо звала она.

 

Бежали часы с минутами,

Ни он, ни она не сдавались.

Так наконец и расстались.

Видать, не сошлись маршрутами...

 

Два петуха

 

(Шутка)

 

Вот это запевка, начало стиха:

Ища червяков и зерна,

Бродили по птичнику два петуха,

Два верных, почти закадычных дружка,

Рыжий петух и черный.

 

Два смелых, горластых и молодых,

Страстями и силой богатых.

И курам порою от удали их

Бывало весьма туговато...

 

И жизнь бы текла у друзей ничего,

Но как-то громадный гусак,

Зачинщик всех птичьих скандалов и драк,

Накинулся на одного.

 

Вдвоем бы отбились. Вдвоем как-никак

Легче сразить врага.

Но рыжий лишь пискнул, когда гусак

Сшиб на траву дружка.

 

Он пискнул и тотчас бесславно бежал!

И так он перепугался,

Что даже и хвост бы, наверно, поджал,

Когда бы тот поджимался!

 

Летел, вылезая почти из кожи!

Грустно кончаются эти стихи!

Одно только тут хорошо, петухи:

Что вы на людей не похожи!

 

Два слова о любви

 

Ну зачем, ну зачем нам с тобою ссориться?

     Ведь от споров, амбиций и глупых ссор

     Ничего-то хорошего не построится,

     А останется только словесный сор.

 

     Ну пускай бы мы глупыми оба были,

     Так ведь признаков тупости вроде нет,

     Или, скажем, друг друга б мы не любили,

     Так ведь любим, и, кстати, уж сколько лет!

 

     Да, всем хочется быть на земле любимыми.

     Но большое ведь следует сберегать.

     Я уверен: чтоб быть до конца счастливыми,

     Надо быть терпеливыми и терпимыми,

     Не стремясь ни скомандовать, ни подмять.

 

     Кто сказал, что любовь - только свет и краски,

     Счастье встреч и большие, как мир, слова,

     Что любовь - только нежно-хмельные ласки,

     От которых, как в праздник, звенит голова?!

 

     Да, все верно. Но в самом большом деянии

     Важен труд и упорство. И я не шучу.

     В чувствах тоже есть умное созидание,

     Где возводится замок кирпич к кирпичу.

 

     И чем глупо острить или спорить грозно,

     Лучше строить прекрасное непрестанно.

     Потому что любить никогда не рано

     И тем паче нигде никогда не поздно!

 

Двадцатый век

 

Ревет в турбинах мощь былинных рек,

     Ракеты, кванты, электромышленье...

     Вокруг меня гудит двадцатый век,

     В груди моей стучит его биенье.

 

     И если я понадоблюсь потом

     Кому-то вдруг на миг или навеки,

     Меня ищите не в каком ином,

     А пусть в нелегком, пусть в пороховом,

     Но именно в моем двадцатом веке.

 

     Ведь он, мой век, и радио открыл,

     И в космос взмыл быстрее ураганов,

     Кино придумал, атом расщепил

     И засветил глаза телеэкранов.

 

     Он видел и свободу и лишенья,

     Свалил фашизм в пожаре грозовом,

     И верю я, что все-таки о нем

     Потомки наши вспомнят с уваженьем.

 

     За этот век, за то, чтоб день его

     Все ярче и добрее разгорался,

     Я не жалел на свете ничего

     И даже перед смертью не сгибался!

 

     И, горячо шагая по планете,

     Я полон дружбы к веку моему.

     Ведь как-никак назначено ему,

     Вот именно, и больше никому,

     Второе завершить тысячелетье.

 

     Имеет в жизни каждый человек

     И адрес свой, и временные даты.

     Даны судьбой и мне координаты:

     «СССР. Москва. Двадцатый век».

 

     И мне иного адреса не надо.

     Не знаю, как и много ль я свершил?

     Но ели я хоть что-то заслужил,

     То вот чего б я пожелал в награду:

 

     Я честно жил всегда на белом свете,

     Так разреши, судьба, мне дошагать

     До новогодней смены двух столетий,

     Да что столетий - двух тысячелетий,

     И тот рассвет торжественный обнять!

 

     Я представляю, как все это будет:

     Салют в пять солнц, как огненный венец.

     Пять миллионов грохнувших орудий

     И пять мильярдов вспыхнувших сердец!

 

     Судьба моя, пускай дороги круты,

     Не обрывай досрочно этот путь.

     Позволь мне ветра звездного глотнуть

     И чрез границу руку протянуть

     Из века в век хотя бы на минуту!

 

     И в тишине услышать самому

     Грядущей эры поступь на рассвете,

     И стиснуть руку дружески ему -

     Веселому потомку моему,

     Что будет жить в ином тысячелетье.

 

     А если все же мне не суждено

     Шагнуть на эту сказочную кромку,

     Ну что ж, я песней постучусь в окно.

     Пусть эти строки будут все равно

     Моим рукопожатием потомку!

 

Две красоты

 

Хоть мать-природа не сидит без дела,

Но идеалы редко созидает.

И красота души с красивым телом

Довольно редко в людях совпадает.

Две красоты, и обе хороши.

Вручить бы им по равному венцу!

Однако часто красота души

Завидует красивому лицу.

Не слишком то приятное признанье,

А все же что нам истину скрывать?!

Ведь это чувство, надобно сказать,

Не лишено, пожалуй, основанья.

Ведь большинство едва ль не до конца

Престранной «близорукостью» страдает.

Прекрасно видя красоту лица,

Душевной красоты не замечает.

А и заметит, так опять не сразу,

А лишь тогда, смущаясь, разглядит,

Когда все то, что мило было глазу,

Порядочно и крепко насолит.

А, может быть, еще и потому,

Что постепенно, медленно, с годами,

Две красоты, как женщины в дому,

Вдруг словно бы меняются ролями.

Стареет внешность: яркие черты

Стирает время властно и жестоко,

Тогда как у духовной красоты

Нет ни морщин, ни возраста, ни срока.

И сквозь туман, как звездочка в тиши,

Она горит и вечно улыбается.

И кто откроет красоту души,

Тот, честное же слово, не закается!

Ведь озарен красивою душой,

И сам он вечным расплеснется маем!

Вот жаль, что эту истину порой

Мы все же слишком поздно понимаем.

 

Девушка

 

Девушка, вспыхнув, читает письмо.

Девушка смотрит пытливо в трюмо.

Хочет найти и увидеть сама

То, что увидел автор письма.

 

Тонкие хвостики выцветших кос,

Глаз небольших синева без огней.

Где же «червонное пламя волос»?

Где две «бездонные глуби морей»?

 

Где же «классический профиль», когда

Здесь лишь кокетливо вздернутый нос?

«Белая кожа»... но, гляньте сюда,

Если он прав, то куда же тогда

Спрятать веснушки? Вот в чем вопрос!

 

Девушка снова читает письмо,

Снова с надеждою смотрит в трюмо.

Смотрит со скидками, смотрит пристрастно,

Ищет старательно, но... напрасно!

 

Ясно, он просто над ней пошутил.

Милая шутка! Но кто разрешил?!

Девушка сдвинула брови. Сейчас

Горькие слезы брызнут из глаз...

 

Как объяснить ей, чудачке, что это

Вовсе не шутка, что хитрости нету!

Просто, где вспыхнул сердечный накал,

Разом кончается правда зеркал!

 

Просто весь мир озаряется там

Радужным, синим, зеленым...

И лгут зеркала. Не верь зеркалам!

А верь лишь глазам влюбленным!

 

Девушка и лесовик

 

(Сказка-шутка)

 

     На старой осине в глуши лесной

     Жил леший, глазастый и волосатый.

     Для лешего был он еще молодой -

     Лет триста, не больше. Совсем незлой,

     Задумчивый, тихий и неженатый.

 

     Однажды у Черных болот, в лощине,

     Увидел он девушку над ручьем -

     Красивую, с полной грибной корзиной

     И в ярком платьице городском.

 

     Видать, заблудилась. Стоит и плачет.

     И леший вдруг словно затосковал...

     Ну как ее выручить? Вот задача!

     Он спрыгнул с сучка и, уже не прячась,

     Склонился пред девушкой и сказал:

 

     - Не плачь! Ты меня красотой смутила.

     Ты - радость! И я тебе помогу! -

     Девушка вздрогнула, отскочила,

     Но вслушалась в речи и вдруг решила:

     «Ладно. Успею еще! Убегу!»

 

     А тот протянул ей в косматых лапах

     Букет из фиалок и хризантем.

     И так был прекрасен их свежий запах,

     Что страх у девчонки пропал совсем...

 

     Свиданья у девушки в жизни были.

     Но если по-честному говорить,

     То, в общем, ей редко цветы дарили

     И радостей мало преподносили,

     Больше надеялись получить.

 

     А леший промолвил: - Таких обаятельных

     Глаз я нигде еще не встречал! -

     И дальше, смутив уже окончательно,

     Тихо ей руку поцеловал.

 

     Из мха и соломки он сплел ей шляпу.

     Был ласков, приветливо улыбался.

     И хоть и не руки имел, а лапы,

     Но даже «облапить» и не пытался.

 

     Донес ей грибы, через лес провожая,

     В трудных местах впереди идя,

     Каждую веточку отгибая,

     Каждую ямочку обходя.

 

     Прощаясь у вырубки обгоревшей,

     Он грустно потупился, пряча вздох.

     А та вдруг подумала: «Леший, леший,

     А вроде, пожалуй, не так и плох!»

 

     И, пряча смущенье в букет, красавица

     Вдруг тихо промолвила на ходу:

     - Мне лес этот, знаете, очень нравится,

     Наверно, я завтра опять приду! -

 

     Мужчины, встревожьтесь! Ну кто ж не знает,

     Что женщина, с нежной своей душой,

     Сто тысяч грехов нам простит порой,

     Простит, может, даже ночной разбой!

     Но вот невнимания не прощает...

 

     Вернемся же к рыцарству в добрый час

     И к ласке, которую мы забыли,

     Чтоб милые наши порой от нас

     Не начали бегать к нечистой силе!

 

Джумбо

 

Джумбо - слон. Но только не простой.

Он в морской фарфоровой тельняшке,

С красною попоной, при фуражке

И с ужасно мудрою душой.

 

Джумбо - настоящий амулет.

Если Джумбо посмотреть на свет,

То проступит надпись на боку:

«Я морское счастье берегу!»

 

В долгом рейсе Джумбо развлечет,

Хвост покрутишь, - и, сощуря взгляд,

Джумбо важно в танце поплывет

Пять шагов вперед и пять назад.

 

А душа подернется тоской -

Руку на попону положи,

Слон смешно закрутит головой:

Дескать, брось, хозяин, не тужи!

 

А хозяин у него отныне

Ленинградец - русский капитан,

Тот, что спас из воющей пучины

Тринидадский сейнер «Алькоран».

 

И хозяин, сгорбленный, как вяз,

Утром в бухте, огненной от зноя,

Долго руку капитану тряс

И кивал седою головою:

 

- Я сдаю... Отплавался... Ну что ж!

Не обидь. Прими от старика.

Ты ведь русский, денег не возмешь.

Вот мой друг... Ты с ним не пропадешь.

Джумбо - верный спутник моряка!

 

Вправду, что ли, дед наворожил?

Но когда попали у Курил

Прямо на пути тайфуна «Бетси»,

Некуда, казалось, было деться,

Но корабль вдруг чудом проскочил!

 

И с тех пор ненастье иль туман -

Капитан, слоненка взяв в ладони,

Важно спросит: - Ну, беду прогоним? -

Тот кивнет: - Прогоним, капитан!

 

Но сегодня к черту ураганы!

Нынче не в буране, не во мгле,

Джумбо с капитаном на земле

В ленинградском доме капитана.

 

И когда под мелодичный звон

Джумбо танцы выполнил сполна,

Восхищенно ахнула жена:

- Это ж - просто сказка, а не слон!

 

Знаешь, пусть он дома остается.

В море качка - смотришь, разобьется.

Если он и вправду амулет,

Для него ведь расстояний нет.

 

Моряки почти не видят жен.

Тверд моряк, а ведь не камень тоже...

Кто его осудит, если он

Милой отказать ни в чем не может?!

 

И теперь на полке у окна

Слон все так же счастье бережет.

А хозяйка больше не одна,

Джумбо тоже терпеливо ждет...

 

Годы, годы... Встречи и разлуки...

Но однажды грянула беда.

Люди - странны. Люди иногда

Делают нелепые поступки.

 

То ли муха злая укусила,

То ль со скуки, то ли от тоски,

Только раз хозяйка пригласила

Гостя на коньяк и пироги.

 

В звоне рюмок по квартире плыл

Запах незнакомых сигарет.

Гость с хозяйкой весело шутил,

А глаза играли в «да» и «нет»...

 

Вот, отставив загремевший стул,

Гость к ней мягко двинулся навстречу,

Вот ей руки положил на плечи,

Вот к себе безмолвно потянул...

 

Где-то в море, не смыкая глаз,

Пишет письма капитан в тоске,

Пишет и не знает, что сейчас

Все, чем жил он всякий день и час,

Может быть, висит на волоске.

 

И уже не в капитанской власти

Нынче абсолютно ничего.

Видно, вся надежда на него,

На слона, что сберегает счастье!

 

Никогда перед бедой грозящей

Верный друг нигде не отступал.

Слон не дрогнет! Даже если мал,

Даже если он не настоящий...

 

Гость уже с хозяйкой не смеются.

Он тепло к плечу ее приник.

Губы... Вот сейчас они сольются!

Вот сейчас, сейчас... И в этот миг

 

Ветер, что ли, в форточку подул,

В механизме ль прятался секрет?

Только Джумбо будто бы вздохнул,

Только Джумбо медленно шагнул

И, как бомба, грохнул о паркет!

 

Женщина, отпрянув от мужчины,

Ахнула и молча, не дыша,

Вслушивалась, как гудят пружины,

Точно Джумбо гневная душа.

 

Медленно осколок подняла

С надписью свинцовой на боку:

«Я морское счастье берегу!»

Лбом к окну. И точно замерла.

 

Где-то плыли, плыли, как во сне,

Пальмы, рифы, мачты, будто нити...

Руки - холод, голова - в огне...

Но спокойно гостю в тишине,

Медленно и глухо: - Уходите!

 

В Желтом море, не смыкая глаз,

В ночь плывет хозяин амулета...

Только, видно, кончился рассказ,

Если больше амулета нету.

 

Нет. Как нет ни шагу без разлук.

Есть лишь горсть фарфора и свинца.

Правда ль, сказка... Но замкнулся круг.

Хорошо, когда бывает друг,

Верный до осколка, до конца!

 

Дикие гуси

 

(Лирическая быль)

 

     С утра покинув приозерный луг,

     Летели гуси дикие на юг.

     А позади за ниткою гусиной

     Спешил на юг косяк перепелиный.

 

     Все позади: простуженный ночлег,

     И ржавый лист, и первый мокрый снег...

     А там, на юге, пальмы и ракушки

     И в теплом Ниле теплые лягушки.

 

     Вперед! Вперед! Дорога далека,

     Все крепче холод, гуще облака,

     Меняется погода, ветер злей,

     И что ни взмах, то крылья тяжелей.

 

     Смеркается... Все резче ветер в грудь,

     Слабеют силы, нет, не дотянуть!

     И тут протяжно крикнул головной:

     - Под нами море! Следуйте за мной!

 

     Скорее вниз! Скорей, внизу вода!

     А это значит - отдых и еда! -

     Но следом вдруг пошли перепела.

     - А вы куда? Вода для вас - беда!

 

     Да, видно, на миру и смерть красна.

     Жить можно разно. Смерть - всегда одна!..

     Нет больше сил... И шли перепела

     Туда, где волны, где покой и мгла.

 

     К рассвету все замолкло... тишина...

     Медлительная, важная луна,

     Опутав звезды сетью золотой,

     Загадочно повисла над водой.

 

     А в это время из далеких вод

     Домой, к Одессе, к гавани своей,

     Бесшумно шел красавец турбоход,

     Блестя глазами бортовых огней.

 

     Вдруг вахтенный, стоявший с рулевым,

     Взглянул за борт и замер, недвижим.

     Потом присвистнул: - Шут меня дери!

     Вот чудеса! Ты только посмотри!

 

     В лучах зари, забыв привычный страх,

     Качались гуси молча на волнах.

     У каждого в усталой тишине

     По спящей перепелке на спине...

 

     Сводило горло... Так хотелось есть!..

     А рыб вокруг - вовек не перечесть!

     Но ни один за рыбой не нырнул

     И друга в глубину не окунул.

 

     Вставал над морем искрометный круг,

     Летели гуси дикие на юг.

     А позади за ниткою гусиной

     Спешил на юг косяк перепелиный.

 

     Летели гуси в огненный рассвет,

     А с корабля смотрели им вослед, -

     Как на смотру - ладонь у козырька, -

     Два вахтенных - бывалых моряка!

 

Дневной свет

 

На стенке, горделиво-горячи,

Стараясь быть кто ярче, кто умнее,

Плясали разноцветные лучи,

Хвалясь оригинальностью своею.

 

- Я - луч особый, нежно-голубой,

Я - цвет реки, морской волны и неба.

Я не сродни полям ржаного хлеба

Или привычной зелени лесной.

 

- Кто, я привычен? Вот уж насмешил!

Да я весной лишь землю покрываю,

А летом слабну, сохну, выгораю.

Не то что цвет каких-нибудь чернил!

 

Не крикнул - завизжал чернильный цвет:

- Меня зовут, вам подтвердит бумага,

Оригинал, красавец фиолет,

Меня почти что и в природе нет,

Я - химпродукт, пижон и модерняга!

 

Так спорили упрямые лучи.

Их было семь. Все семеро красивы,

Все семеро азартны и спесивы

И все чуть-чуть не в меру горячи.

 

Но тут, пробившись меж высоких туч,

Неся в себе дневной, веселый свет,

Упал на стену яркий белый луч,

Упал и поздоровался:- Привет!

 

Вмиг даже не осталось и следа

От горделивой распри, и тогда

Все дружно навалились на пришельца:

- А ты зачем? Как ты попал сюда?

 

Смешно сказать: дневной, знакомый свет

И вдруг с лучами редкостными вместе!

Ты популярен. В этом спору нет.

Но это и не может делать чести!

 

К чему лететь охотно на завод,

Светиться лампой в вузе, доме, классе,

И незачем ссылаться на народ,

Народ, он примитивен в общей массе!

 

А ты, ты прост и ясен, ха-ха-ха!

Ну разве ты искусство? Ха-ха-ха!

Искусство, знай, понятно лишь немногим.

А быть, как ты,- позор и чепуха!

 

Эх, не понять хулителям за бранью

Простейшую основу из основ:

Что белый луч, сверкнув незримой гранью,

Легко дает любой из их цветов!

 

И если тех задиристых лучей,

Собрав, смешать в посудине одной,

То выйдет свет, что людям всех нужней:

Как раз вот этот скромный свет дневной!

 

Доброта

 

Если друг твой в словесном споре

Мог обиду тебе нанести,

Это горько, но это не горе,

Ты потом ему все же прости.

 

В жизни всякое может случиться,

И коль дружба у вас крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не дай ей зазря разбиться.

 

Если ты с любимою в ссоре,

А тоска по ней горяча,

Это тоже еще не горе,

Не спеши, не руби с плеча.

 

Пусть не ты явился причиной

Той размолвки и резких слов,

Встань над ссорою, будь мужчиной!

Это все же твоя любовь!

 

В жизни всякое может случиться,

И коль ваша любовь крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не должен ей дать разбиться.

 

И чтоб после себя не корить

В том, что сделал кому-то больно,

Лучше добрым на свете быть,

Злого в мире и так довольно.

 

Но в одном лишь не отступай,

На разрыв иди, на разлуку,

Только подлости не прощай

И предательства не прощай

Никому: ни любимой, ни другу!

 

Добрый принц

 

Ты веришь, ты ищешь любви большой,

Сверкающей, как родник,

Любви настоящей, любви такой,

Как в строчках любимых книг.

 

Когда повисает вокруг тишина

И в комнате полутемно,

Ты часто любишь сидеть одна,

Молчать и смотреть в окно.

 

Молчать и видеть, как в синей дали

За звездами, за морями

Плывут навстречу тебе корабли

Под алыми парусами...

 

То рыцарь Айвенго, врагов рубя,

Мчится под топот конский,

А то приглашает на вальс тебя

Печальный Андрей Болконский.

 

Вот шпагой клянется д’Артаньян,

Влюбленный в тебя навеки,

А вот преподносит тебе тюльпан

Пылкий Ромео Монтекки.

 

Проносится множество глаз и лиц,

Улыбки, одежды, краски...

Вот видишь: красивый и добрый принц

Выходит к тебе из сказки.

 

Сейчас он с улыбкой наденет тебе

Волшебный браслет на запястье.

И с этой минуты в его судьбе

Ты станешь судьбой и счастьем!

 

Когда повисает вокруг тишина

И в комнате полутемно,

Ты часто любишь сидеть одна,

Молчать и смотреть в окно...

 

Слышны далекие голоса,

Плывут корабли во мгле...

А все-таки алые паруса

Бывают и на земле!

 

И может быть, возле судьбы твоей

Где-нибудь рядом, здесь,

Есть гордый, хотя неприметный Грей

И принц настоящий есть!

 

И хоть он не с книжных сойдет страниц,

Взгляни! Обернись вокруг:

Пусть скромный, но очень хороший друг,

Самый простой, но надежный друг,

Может, и есть тот принц?!

 

Дорогие оковы

 

Россия без каждого из нас обойтись может.

     Но никто из нас не может

     обойтись без России.

     И.С. Тургенев

 

     Париж. Бужеваль. Девятнадцатый век.

     В осеннем дожде пузырятся лужи.

     А в доме мучится человек:

     Как снег, голова, борода, как снег,

     И с каждой минутой ему все хуже...

 

     Сейчас он слабей, чем в сто лет старик,

     Хоть был всем на зависть всегда гигантом:

     И ростом велик, и душой велик,

     А главное - это велик талантом!

 

     И пусть столько отдано лет и сил

     И этой земле, и друзьям французским,

     Он родиной бредил, дышал и жил,

     И всю свою жизнь безусловно был

     Средь русских, наверное, самым русским.

 

     Да, в жилах и книгах лишь русская кровь,

     И все-таки, как же все в мире сложно!

     И что может сделать порой любовь -

     Подчас даже выдумать невозможно!

 

     Быть может, любовь - это сверхстрана,

     Где жизнь и ласкает, и рвет, и гложет,

     И там, где взметает свой стяг она,

     Нередко бывает побеждена

     И гордость души, и надежда тоже.

 

     Ну есть ли на свете прочнее крепи,

     Чем песни России, леса и снег,

     И отчий язык, города и степи...

     Да, видно, нашлись посильнее цепи,

     К чужому гнезду приковав навек.

 

     А женщина смотрится в зеркала

     И хмурится: явно же не красавица.

     Но рядом - как праздник, как взлет орла,

     Глаза, что когда-то зажечь смогла,

     И в них она дивно преображается.

 

     Не мне, безусловно, дано судить

     Чужие надежды, и боль, и счастье,

     Но, сердцем ничьей не подсуден власти,

     Я вправе и мыслить, и говорить!

 

     Ну что ему было дано? Ну что?

     Ждать милостей возле чужой постели?

     Пылать, сладкогласные слыша трели?

     И так до конца? Ну не то, не то!

 

     Я сам ждал свиданья и шорох платья,

     И боль от отчаянно-дорогого,

     Когда мне протягивали объятья,

     Еще не остывшие от другого...

 

     И пусть я в решеньях не слишком скор,

     И все ж я восстал против зла двуличья!

     А тут до мучений, до неприличья

     В чужом очаге полыхал костер...

 

     - О, да, он любил, - она говорила, -

     Но я не из ласковых, видно, женщин.

     Я тоже, наверно, его любила,

     Но меньше, признаться, гораздо меньше.

 

     Да, меньше. Но вечно держала рядом,

     Держала и цель-то почти не пряча.

     Держала объятьями, пылким взглядом,

     И голосом райским, и черным адом

     Сомнений и мук. Ну а как иначе?!

 

     С надменной улыбкою вскинув бровь,

     Даря восхищения и кошмары,

     Брала она с твердостью вновь и вновь

     И славу его, и его любовь,

     Доходы с поместья и гонорары.

 

     Взлетают и падают мрак и свет,

     Все кружится: окна, шкафы, столы.

     Он бредит... Он бредит... А может быть, нет?

     «Снимите, снимите с меня кандалы...»

 

     А женщина горбится, словно птица,

     И смотрит в окошко на тусклый свет.

     И кто может истинно поручиться,

     Вот жаль ей сейчас его или нет?..

 

     А он и не рвется, видать, смирился,

     Ни к спасским лесам, ни к полям Москвы.

     Да, с хищной любовью он в книгах бился,

     А в собственной жизни... увы, увы...

 

     Ведь эти вот жгучие угольки -

     Уедешь - прикажут назад вернуться.

     И ласково-цепкие коготки,

     Взяв сердце, вовеки не разомкнутся.

 

     Он мучится, стонет... То явь, то бред...

     Все ближе последнее одиночество...

     А ей еще жить чуть не тридцать лет,

     С ней родина, преданный муж. Весь свет

     И пестрое шумно-живое общество.

 

     Что меркнет и гаснет: закат? Судьба?

     Какие-то тени ползут в углы...

     А в голосе просьба, почти мольба:

     - Мне тяжко... Снимите с меня кандалы...

 

     Но в сердце у женщины немота,

     Не в этой душе просияет пламя.

     А снимет их, может быть, только ТА,

     В чьем взгляде и холод, и пустота,

     Что молча стоит сейчас за дверями.

 

     И вот уж колеса стучат, стучат,

     Что кончен полон. И теперь впервые

     (Уж нету нужды в нем. Нужны живые!)

     Он едет навечно назад... назад...

     Он был и остался твоим стократ,

     Прими же в объятья его, Россия!

 

Дорожите счастьем, дорожите!

 

Дорожите счастьем, дорожите!

Замечайте, радуйтесь, берите

Радуги, рассветы, звезды глаз -

Это все для вас, для вас, для вас.

 

Услыхали трепетное слово -

Радуйтесь. Не требуйте второго.

Не гоните время. Ни к чему.

Радуйтесь вот этому, ему!

 

Сколько песне суждено продлиться?

Все ли в мире может повториться?

Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз...

Разве будет это тыщу раз!

 

На бульваре освещают вечер

Тополей пылающие свечи.

Радуйтесь, не портите ничем

Ни надежды, ни любви, ни встречи!

 

Лупит гром из поднебесной пушки.

Дождик, дождь! На лужицах веснушки!

Крутит, пляшет, бьет по мостовой

Крупный дождь, в орех величиной!

 

Если это чудо пропустить,

Как тогда уж и на свете жить?!

Все, что мимо сердца пролетело,

Ни за что потом не возвратить!

 

Хворь и ссоры временно отставьте,

Вы их все для старости оставьте

Постарайтесь, чтобы хоть сейчас

Эта «прелесть» миновала вас.

 

Пусть бормочут скептики до смерти.

Вы им, желчным скептикам, не верьте -

Радости ни дома, ни в пути

Злым глазам, хоть лопнуть, - не найти!

 

А для очень, очень добрых глаз

Нет ни склок, ни зависти, ни муки.

Радость к вам сама протянет руки,

Если сердце светлое у вас.

 

Красоту увидеть в некрасивом,

Разглядеть в ручьях разливы рек!

Кто умеет в буднях быть счастливым,

Тот и впрямь счастливый человек!

 

И поют дороги и мосты,

Краски леса и ветра событий,

Звезды, птицы, реки и цветы:

Дорожите счастьем, дорожите!

 

Древнее свидание

 

В далекую эру родной земли,

Когда наши древние прародители

Ходили в нарядах пещерных жителей,

То дальше инстинктов они не шли,

 

А мир красотой полыхал такою,

Что было немыслимо совместить

Дикое варварство с красотою,

Кто-то должен был победить.

 

И вот, когда буйствовала весна

И в небо взвивалась заря крылатая,

К берегу тихо пришла она —

Статная, смуглая и косматая.

 

И так клокотала земля вокруг

В щебете, в радостной невесомости,

Что дева склонилась к воде и вдруг

Смутилась собственной обнаженности.

 

Шкуру медвежью с плеча сняла,

Кроила, мучилась, примеряла,

Тут припустила, там забрала,

Надела, взглянула и замерла:

Ну, словно бы сразу другою стала!

 

Волосы взбила над головой.

На шею повесила, как игрушку,

Большую радужную ракушку

И чисто умылась в воде речной.

 

И тут, волосат и могуч, как лев,

Парень шагнул из глуши зеленой,

Увидел подругу и, онемев,

Даже зажмурился, потрясенный.

 

Она же, взглянув на него несмело,

Не рявкнула весело в тишине

И даже не треснула по спине,

А, нежно потупившись, покраснела...

 

Что-то неясное совершалось...

Он мозг неподатливый напрягал,

Затылок поскребывал и не знал,

Что это женственность зарождалась!

 

Но вот в ослепительном озаренье

Он быстро вскарабкался на курган,

Сорвал золотой, как рассвет, тюльпан

И положил на ее колени!

 

И, что-то теряя привычно-злое,

Не бросился к ней без тепла сердец,

Как сделали б дед его и отец,

А мягко погладил ее рукою.

 

Затем, что-то ласковое ворча,

Впервые не дик и совсем не груб,

Коснулся губами ее плеча

И в изумленье раскрытых губ...

 

Она пораженно взволновалась,

Заплакала, радостно засмеялась,

Прижалась к нему и не знала, смеясь,

Что это на свете любовь родилась!

 

Друг без друга у нас получается все...

 

Друг без друга у нас получается все

В нашем жизненном трудном споре.

Все свое у тебя, у меня все свое,

И улыбки свои, и горе.

Мы премудры: мы выход в конфликтах нашли

И, вчерашнего дня не жалея,

Вдруг решили и новой дорогой пошли,

Ты своею пошла, я - своею.

Все привольно теперь: и дела, и житье,

И хорошие люди встречаются.

Друг без друга у нас получается все.

Только счастья не получается...

 

Дружеский совет

 

Когда ты решишься в любви открыться

Однажды и навсегда,

Возможно, вначале она смутится

И сразу не скажет «Да».

 

Ну что же, не надо обид и вздохов!

Тут только не спорь и жди.

Смущение это не так уж плохо,

Все главное - впереди!

 

И вряд ли всерьез что-то будет значить,

Когда на твои слова

Она вдруг потупится и заплачет

Иль даже сбежит сперва.

 

Ведь слезы такие звучат, наверно,

Как пение соловья.

Слезы, ей-богу, совсем не скверно,

Считай, что она - твоя!

 

А впрочем, бывает и невезенье,

Когда прозвучит ответ

На фразы, полные восхищенья,

Сурово и горько: «Нет».

 

И все-таки если не потеряться,

А снова идти вперед,

Если надеяться, добиваться,

Быть сильным и нежным, то, может статься,

Счастье еще придет!

 

Но если ничто ее не встревожит

И с милою простотой

Она тебе дружбу свою предложит,

Вот тут даже бог тебе не поможет,

Простись и ступай домой!

 

Дума о севастополе

 

Я живу в Севастополе. В бухте Омега,

     Там, где волны веселые, как дельфины,

     На рассвете, устав от игры и бега,

     Чуть качаясь, на солнышке греют спины...

 

     Небо розово-синим раскрылось зонтом,

     Чайки, бурно крича, над водой снуют,

     А вдали, пришвартованы к горизонту,

     Три эсминца и крейсер дозор несут.

 

     Возле берега сосны, как взвод солдат,

     Чуть качаясь, исполнены гордой пластики,

     Под напористым бризом, построясь в ряд,

     Приступили к занятию по гимнастике.

 

     Синева с синевой на ветру сливаются,

     И попробуй почувствовать и понять,

     Где небесная гладь? Где морская гладь?

     Все друг в друге практически растворяется.

 

     Ах, какой нынче добрый и мирный день!

     Сколько всюду любви, красоты и света!

     И когда упадет на мгновенье тень,

     Удивляешься даже: откуда это?!

 

     Вдруг поверишь, что было вот так всегда.

     И, на мужестве здесь возведенный, город

     Никогда не был злобною сталью вспорот

     И в пожарах не мучился никогда.

 

     А ведь было! И песня о том звенит:

     В бурях войн, в свистопляске огня и стали

     Здесь порой даже плавился и гранит,

     А вот люди не плавились. И стояли!

 

     Только вновь встал над временем монолит -

     Нет ни выше, ни тверже такого взлета.

     Это стойкость людская вошла в гранит,

     В слово Честь, что над этой землей звенит,

     В каждый холм и железную волю флота!

 

     Говорят, что отдавшие жизнь в бою

     Спят под сенью небес, навсегда немые,

     Но не здесь! Но не в гордо-святом краю!

     В Севастополе мертвые и живые,

     Словно скалы, в едином стоят строю!

 

     А пока тихо звезды в залив глядят,

     Ветер пьян от сирени. Теплынь. Экзотика!

     В лунных бликах цикады, снуя, трещат,

     Словно гномы, порхая на самолетиках...

 

     Вот маяк вперил вдаль свой циклопий взгляд...

     А в рассвете, покачивая бортами,

     Корабли, словно чудища, важно спят,

     Тихо-тихо стальными стуча сердцами...

 

     Тополя возле Графской равняют строй,

     Тишина растекается по бульварам.

     Лишь цветок из огня над Сапун-горой

     Гордо тянется в небо, пылая жаром.

 

     Патрули, не спеша, по Морской протопали,

     Тают сны, на заре покидая люд...

     А над клубом матросским куранты бьют

     Под звучание гимна о Севастополе.

 

     А в Омеге, от лучиков щуря взгляд,

     Волны, словно ребята, с веселым звоном,

     С шумом выбежав на берег под балконом,

     Через миг, удирая, бегут назад.

 

     Да, тут слиты бесстрашие с красотой,

     Озорной фестиваль с боевой тревогой.

     Так какой это город? Какой, какой?

     Южно-ласковый или сурово-строгий?

 

     Севастополь! В рассветном сияньи ночи,

     Что ответил бы я на вопрос такой?

     Я люблю его яростно, всей душой,

     Значит, быть беспристрастным мне трудно очень.

 

     Но, однако, сквозь мрак, что рассветом вспорот,

     Говорю я под яростный птичий звон:

     Для друзей, для сердец бескорыстных он

     Самый добрый и мирный на свете город!

 

     Но попробуй оскаль свои зубы враг -

     И забьются под ветром знамена славы!

     И опять будет все непременно так:

     Это снова и гнев, и стальной кулак,

     Это снова твердыня родной державы!

 

Дым отечества

 

Как лось охрипший, ветер за окошком

Ревет и дверь бодает не щадя,

А за стеной холодная окрошка

Из рыжих листьев, града и дождя.

 

А к вечеру - ведь есть же чудеса -

На час вдруг словно возвратилось лето.

И на поселок, рощи и леса

Плеснуло ковш расплавленного света.

 

Закат мальцом по насыпи бежит,

А с двух сторон, в гвоздиках и ромашках,

Рубашка-поле, ворот нараспашку,

Переливаясь, радужно горит.

 

Промчался скорый, рассыпая гул,

Обдав багрянцем каждого окошка.

И рельсы, словно «молнию» -застежку,

На вороте со звоном застегнул.

 

Рванувшись к туче с дальнего пригорка,

Шесть воронят затеяли игру.

И тучка, как трефовая шестерка,

Сорвавшись вниз, кружится на ветру.

 

И падает туда, где, выгнув талию

И пробуя поймать ее рукой,

Осина пляшет в разноцветной шали,

То дымчатой, то красно-золотой.

 

А рядом в полинялой рубашонке

Глядит в восторге на веселый пляс

Дубок-парнишка, радостный и звонкий,

Сбив на затылок пегую кепчонку,

И хлопая в ладоши, и смеясь.

 

Два барсука, чуть подтянув штаны

И, словно деды, пожевав губами,

Накрыли пень под лапою сосны

И, «тяпнув» горьковатой белены,

Закусывают с важностью груздями.

 

Вдали холмы подстрижены косилкой,

Топорщатся стернею там и тут,

Как новобранцев круглые затылки,

Что через месяц в армию уйдут.

 

Но тьма все гуще снизу наползает,

И белка, как колдунья, перед сном

Фонарь луны над лесом зажигает

Своим багрово-пламенным хвостом.

 

Во мраке птицы словно растворяются.

А им взамен на голубых крылах

К нам тихо звезды первые слетаются

И, размещаясь, ласково толкаются

На проводах, на крышах и ветвях.

 

И у меня такое ощущенье,

Как будто бы открылись мне сейчас

Душа полей и леса настроенье,

И мысли трав, и ветра дуновенье,

И даже тайна омутовых глаз...

 

И лишь одно с предельной остротой

Мне кажется почти невероятным:

Ну как случалось, что с родной землей

Иные люди разлучась порой,

Вдруг не рвались в отчаянье обратно?!

 

Пусть так бывало в разные века.

Да и теперь бывает и случается.

Однако я скажу наверняка

О том, что настоящая рука

С родной рукой навеки не прощается!

 

И хоть корил ты свет или людей,

Что не добился денег или власти,

Но кто и где действительное счастье

Сумел найти без Родины своей?!

 

Все что угодно можно испытать:

И жить в чести, и в неудачах маяться,

Однако на Отчизну, как на мать,

И в смертный час сыны не обижаются!

 

Ну вот она - прекраснее прекрас,

Та, с кем другим нелепо и равняться,

Земля, что с детства научила нас

Грустить и петь, бороться и смеяться!

 

Уснул шиповник в клевере по пояс,

Зарницы сноп зажегся и пропал,

В тумане где-то одинокий поезд,

Как швейная машинка, простучал...

 

А утром дятла работящий стук,

В нарядном первом инее природа,

Клин журавлей, нацеленный на юг,

А выше, грозно обгоняя звук,

Жар-птица - лайнер в пламени восхода.

 

Пень на лугу как круглая печать.

Из-под листа - цыганский глаз смородины.

Да, можно все понять иль не понять,

Все пережить и даже потерять.

Все в мире, кроме совести и Родины!

 

Ее любовь

 

Артистке цыганского театра «Ромэн» -

Ольге Кононовой

 

Ах, как бурен цыганский танец!

Бес девчонка: напор, гроза!

Зубы - солнце, огонь - румянец

И хохочущие глаза!

 

Сыплют туфельки дробь картечи.

Серьги, юбки - пожар, каскад!

Вдруг застыла... И только плечи

В такт мелодии чуть дрожат.

 

Снова вспышка! Улыбки, ленты,

Дрогнул занавес и упал.

И под шквалом аплодисментов

В преисподнюю рухнул зал...

 

Правду молвить: порой не раз

Кто-то втайне о ней вздыхал

И, не пряча влюбленных глаз,

Уходя, про себя шептал:

 

«Эх, и счастлив, наверно, тот,

Кто любимой ее зовет,

В чьи объятья она из зала

Легкой птицею упорхнет».

 

Только видеть бы им, как, одна,

В перештопанной шубке своей,

Поздней ночью спешит она

Вдоль заснеженных фонарей...

 

Только знать бы им, что сейчас

Смех не брызжет из черных глаз

И что дома совсем не ждет

Тот, кто милой ее зовет...

 

Он бы ждал, непременно ждал!

Он рванулся б ее обнять,

Если б крыльями обладал,

Если ветром сумел бы стать!

 

Что с ним? Будет ли встреча снова?

Где мерцает его звезда?

Все так сложно, все так сурово,

Люди просто порой за слово

Исчезали Бог весть куда.

 

Был январь, и снова январь...

И опять январь, и опять...

На стене уж седьмой календарь.

Пусть хоть семьдесят - ждать и ждать!

 

Ждать и жить! Только жить не просто:

Всю работе себя отдать,

Горю в пику не вешать носа,

В пику горю любить и ждать!

 

Ах, как бурен цыганский танец!

Бес цыганка: напор, гроза!

Зубы - солнце, огонь - румянец

И хохочущие глаза!..

 

Но свершилось: сломался, канул

Срок печали. И над окном

В дни Двадцатого съезда грянул

Животворный весенний гром.

 

Говорят, что любовь цыганок -

Только пылкая цепь страстей,

Эх вы, злые глаза мещанок,

Вам бы так ожидать мужей!

 

Сколько было злых январей...

Сколько было календарей...

В двадцать три - распростилась с мужем,

В сорок - муж возвратился к ней.

 

Снова вспыхнуло счастьем сердце,

Не хитрившее никогда.

А сединки, коль приглядеться,

Так ведь это же ерунда!

 

Ах, как бурен цыганский танец,

Бес цыганка: напор, гроза!

Зубы - солнце, огонь - румянец

И хохочущие глаза!

 

И, наверное, счастлив тот,

Кто любимой ее зовет!

 

Если любовь уходит

 

Если любовь уходит, какое найти решенье?

Можно прибегнуть к доводам, спорить и убеждать,

Можно пойти на просьбы и даже на униженья,

Можно грозить расплатой, пробуя запугать.

 

Можно вспомнить былое, каждую светлую малость,

И, с болью твердя, как горько в разлуке пройдут года,

Поколебать на время, может быть, вызвать жалость

И удержать на время. На время — не навсегда.

 

А можно, страха и боли даже не выдав взглядом,

Сказать: — Я люблю. Подумай. Радости не ломай. —

И если ответит отказом, не дрогнув, принять, как надо,

Окна и двери — настежь! —Я не держу. Прощай!

 

Конечно, ужасно трудно, мучась, держаться твердо.

И все-таки, чтоб себя же не презирать потом,

Если любовь уходит — хоть вой, но останься гордым.

Живи и будь человеком, а не ползи ужом!

 

Если ты любишь...

 

Если ты любишь, то всем существом –

Что б ни случилось, ты думать будешь

Не о себе, а всегда о нём –

Да, именно: прежде всего о нём,

О том, кого ты беспредельно любишь.

 

А он в этих случаях всей душою

И в буднях, и в радостях, и в борьбе,

Согласный всегда и во всём с тобою,

Тоже думает о себе...

 

Жар-птица

 

- Любовь? Ее нет между нами, -

Мне строго сказала она. -

Хотите, мы будем друзьями,

Мне верная дружба нужна.

 

Что спорить, она откровенна,

Но только я хмуро молчу.

Ведь я же солгу непременно,

Когда ей скажу, что хочу.

 

Что ж, дружба - хорошее дело!

В ней силы не раз почерпнешь,

Но дружба имеет пределы,

А мне они по сердцу нож!

 

Как жил я, что в сердце вплеталось,

Я все бы ей мог рассказать,

Когда бы она попыталась,

Когда б захотела понять.

 

Идя сквозь невзгоды и вьюги,

Не встретил я преданных глаз.

Случайные лгали подруги,

Я сам ошибался не раз.

 

Но думал я: вспыхнут зарницы.

Я знал: надо верить и ждать.

Не может так быть, чтоб жар-птицы

Я в мире не смог отыскать!

 

Когда же порой мне казалось,

Что к цели приблизился я,

Жар-птица, увы, превращалась

В простого, как хвощ, воробья.

 

Вспорхнув, воробьи улетали,

И снова я верил и ждал.

И все-таки вспыхнули дали!

И все-таки мир засиял!

 

И вот, наконец, золотые

Я россыпи в сердце открыл.

Наверное, в жизни впервые

Я так горячо полюбил!

 

Моя долгожданная, здравствуй!

Ты чувств не найдешь горячей.

Иди и в душе моей царствуй!

Я весь тут - бери и владей!

 

Жар-птица сверкнула глазами,

И строго сказала она:

- Любовь? Ее нет между нами.

Хотите, мы будем друзьями,

Мне верная дружба нужна.

 

Что спорить, она откровенна,

Но только я хмуро молчу.

Ведь я же солгу непременно,

Когда ей скажу, что хочу.

 

Женский секрет

 

У женщин недолго живут секреты.

Что правда, то правда. Но есть секрет,

Где женщина тверже алмаза. Это:

Сколько женщине лет?!

 

Она охотней пройдет сквозь пламя

Иль ступит ногою на хрупкий лед,

Скорее в клетку войдет со львами,

Чем возраст свой правильно назовет.

 

И если задумал бы, может статься,

Даже лукавейший Сатана

В возрасте женщины разобраться,

То плюнул и начал бы заикаться.

Картина была бы всегда одна:

 

В розовой юности между женщиной

И возрастом разных ее бумаг

Нету ни щелки, ни даже трещины.

Все одинаково: шаг в шаг.

 

Затем происходит процесс такой

(Нет, нет же! Совсем без ее старания!):

Вдруг появляется «отставание»,

Так сказать, «маленький разнобой»...

 

Паспорт все так же идет вперед,

А женщину вроде вперед не тянет:

То на год от паспорта отстает,

А то переждет и на два отстанет...

 

И надо сказать, что в таком пути

Она все больше преуспевает.

И где-то годам уже к тридцати,

Смотришь, трех лет уже не найти,

Ну словно бы ветром их выметает.

 

И тут, конечно же, не поможет

С любыми цифрами разговор.

Самый дотошнейший ревизор

Умрет, а найти ничего не сможет!

 

А дальше ни сердце и ни рука

Совсем уж от скупости не страдают.

И вот годам уже к сорока

Целых пять лет, хохотнув слегка,

Загадочным образом исчезают...

 

Сорок! Таинственная черта.

Тут всякий обычный подсчет кончается,

Ибо какие б ни шли года,

Но только женщине никогда

Больше, чем сорок, не исполняется!

 

Пусть время куда-то вперед стремится

И паспорт, сутулясь, бредет во тьму,

Женщине все это ни к чему.

Женщине будет всегда «за тридцать»...

 

И, веруя в вечный пожар весны,

Женщины в битвах не отступают.

«Техника» нынче вокруг такая,

Что ни морщинки, ни седины!

 

И я никакой не анкетой мерю

У женщин прожитые года.

Бумажки - сущая ерунда,

Я женской душе и поступкам верю.

 

Женщины долго еще хороши,

В то время как цифры бледнеют раньше.

Паспорт, конечно, намного старше,

Ибо у паспорта нет души!

 

А если вдруг кто-то, хотя б тайком,

Скажет, что может увянуть женщина,

Плюньте в глаза ему, дайте затрещину

И назовите клеветником!

 

Женщина сказала мне однажды

 

Женщина сказала мне однажды:

— Я тебя люблю за то, что ты

Не такой, как многие, не каждый,

А душевной полон красоты.

 

Ты прошел суровый путь солдата,

Не растратив вешнего огня.

Все, что для тебя сегодня свято,

То отныне свято для меня.

 

В думах, в сердце только ты один.

Не могу любить наполовину,

Мир велик, но в нем один мужчина.

Больше нету на земле мужчин.

 

Мне с тобою не страшны тревоги.

Дай мне руку! Я не подведу.

Сквозь невзгоды, по любой дороге

Хоть до звезд, счастливая, дойду!

 

Годы гасли, снова загорались

Вешними зарницами в реке.

И слова хорошие остались

Легкой рябью где-то вдалеке.

 

И теперь я должен был узнать,

Что весь мир — курорты с магазинами

И что свет наш заселен мужчинами

Гуще, чем я мог предполагать.

 

А потом та женщина, в погоне

За улыбкой нового тепла,

Выдернула руку из ладони

И до звезд со мною не дошла...

 

Жизнь опять трудна, как у солдата.

Годы, вьюги, версты впереди...

Только верю все же, что когда-то

Встретится мне женщина в пути.

 

Из таких, кто верности не губит,

Ни рубля не ищет, ни венца,

Кто коли полюбит, то полюбит,

Только раз и только до конца.

 

Будет звездным глаз ее сияние,

И, невзгоды прошлого гоня,

В синий, вечер нашего свидания

Мне она расскажет про меня.

 

— Как же ты всю жизнь мою измерила?

Ворожила? —

Улыбнется:— Нет,

Просто полюбила и поверила,

А для сердца — сердце не секрет!

 

И пойду я, тихий и торжественный,

Сквозь застывший тополиный строй.

Словно в праздник, радостью расцвеченный,

Не постылый вновь и не чужой.

 

И, развеяв боль, как горький пепел,

Так скажу я той, что разлюбила:

— Нынче в мире женщину я встретил,

Что меня для счастья воскресила!

 

Задумчиво она идёт по улице...

 

Задумчиво она идёт по улице,

Стройна, как синеглазый василёк.

Но всё сейчас в ней словно бы сутулится,

Сутулится душа, и взгляд сутулится,

И даже чувства съёжились в комок.

 

Идёт она, как в проклятое царство.

Где нет ни звёзд, ни пищи, ни воды.

И нет на свете, кажется, лекарства,

Чтоб вдруг её избавить от беды.

 

Но есть лекарство прочих посильней,

Которое помочь всегда готово,

Чтоб человек, известный только ей,

Который всех важнее и нужней,

Сказал одно-единственное слово...

 

Заколдованный круг

 

Ты любишь меня и не любишь его.

Ответь: ну не дико ли это, право,

Что тут у него есть любое право,

А у меня - ну почти ничего?!

 

Ты любишь меня, а его не любишь.

Прости, если что-то скажу не то,

Ни кто с тобой рядом все время, кто

И нынче, и завтра, и вечно кто?

Что ты ответишь мне, как рассудишь?

 

Ты любишь меня? Но не странно ль это!

Ведь каждый поступок для нас с тобой -

Это же бой, настоящий бой

С сотнями трудностей и запретов!

 

Понять? Отчего ж, я могу понять!

Сложно? Согласен, конечно, сложно,

Есть вещи, которых нельзя ломать,

Пусть так, ну а мучиться вечно можно?!

 

Молчу, но душою почти кричу:

Ну что они - краткие эти свидания?!

Ведь счастье, я просто понять хочу,

Ужель как сеанс иль визит к врачу:

Пришел, повернулся - и до свидания!

 

Пылает заревом синева,

Бредут две медведицы: Большая и Малая,

А за окном стихает Москва,

Вечерняя, пестрая, чуть усталая.

 

Шторы раздерну, вдали - темно.

Как древние мамонты дремлют здания,

А где-то сверкает твое окно

Яркою звездочкой в мироздании.

 

Ты любишь меня... Но в мильонный раз

Даже себе не подам и вида я,

Что, кажется, остро в душе завидую

Ему, нелюбимому, в этот час.

 

Зарянка

 

С вершины громадной сосны спозаранку

     Ударил горячий, веселый свист.

     То, вскинувши клюв, как трубу горнист,

     Над спящей тайгою поет заряика.

 

     Зарянкой зовется она не зря:

     Как два огонька и зимой, и летом

     На лбу и груди у нее заря

     Горит, не сгорая, багряным цветом.

 

     Над чащей, где нежится тишина,

     Стеклянные трели рассыпав градом,

     - Вставайте, вставайте! - звенит она. -

     Прекрасное - вот оно, с вами рядом!

 

     В розовой сини - ни бурь, ни туч,

     Воздух, как радость, хмельной и зыбкий.

     Взгляните, как первый веселый луч

     Бьется в ручье золотою рыбкой.

 

     А слева в нарядах своих зеленых

     Цветы, осыпанные росой,

     Застыли, держа на тугих бутонах

     Алмазно блещущие короны

     И чуть смущаясь своей красой!

 

     А вон, посмотрите, как свежим утром

     Речка, всплеснув, как большой налим,

     Смеется и бьет в глаза перламутром

     То красным, то синим, то золотым!

 

     И тотчас над спящим могучим бором,

     Как по команде, со всех концов

     Мир отозвался стозвонным хором

     Птичьих радостных голосов.

 

     Ветер притих у тропы лесной,

     И кедры, глаза протерев ветвями,

     Кивнули ласково головами:

     - Пой же, заряночка! Пей же, пой!

 

     Птицы в восторге. Да что там птицы!

     Старый медведь и ворчун барсук,

     Волки, олени, хорьки, лисицы

     Стали, не в силах пошевелиться,

     И пораженно глядят вокруг.

 

     А голос звенит горячо и смело,

     Зовя к пробужденью, любви, мечте.

     Даже заря на пенек присела,

     Заслушавшись песней о красоте.

 

     Небо застыло над головой,

     Забыты все битвы и перебранки,

     И только лишь слышится: - Пой же, пой!

     Пой, удивительная зарянка!

 

     Но в час вдохновенного озаренья

     В жизни художника и певца

     Бывает такое порой мгновенье,

     Такое ярчайшее напряженье,

     Где сердце сжигается до конца.

 

     И вот, как в кипящем водовороте,

     Где песня и счастье в одно слились,

     Зарянка вдруг разом на высшей ноте

     Умолкла. И, точно в крутом полете,

     Как маленький факел упала вниз.

 

     А лес щебетал и звенел, ликуя,

     И, может, не помнил уже никто

     О сердце, сгоревшем дотла за то,

     Чтоб миру открыть красоту земную...

 

     Сгоревшем... Но разве кому известно,

     Какая у счастья порой цена?

     А все-таки жить и погибнуть с песней -

     Не многим такая судьба дана!

 

Звезда

 

Река текла

тяжелая, как масло,

в ней зарево закатное

не гасло,

и я за блеском неба и воды

не разглядела маленькой звезды.

Померкла гладь

серебряная с чернью,

затихла птичья сонная возня,

зажгли костер...

И звездочки вечерней

не разглядела я

из-за огня.

Истлели угли,

теплый и густой,

распространился сумрак по откосу.

Я за багровой искрой папиросы

звезды не разглядела

золотой.

Потом окурок горький затоптали,

погас последний уголь,

и тогда

я увидала, что из дальней дали

мне в сердце смотрит

вечная звезда.

 

Звездный барс

 

Трепетным песенно-звонким утром

     Птиц заглушает то рык, то вой.

     Это меж Гангом и Брахмапутрой

     В джунглях кипит беспощадный бой.

 

     Нет, тут не даром нарушен мир!

     Взгляды и зубы здесь злее бритвы.

     Нынче схватились в смертельной битве

     Барс чернозвездный и хитрый тигр.

 

     Разный барсы бывают в джунглях.

     Но каждый запомнил тут как наказ:

     Что легче горячие слопать угли,

     Чем этого барса задеть хоть раз.

 

     О, как он красив в золотистой шкуре,

     Черные звезды по всей спине!

     Он добр. И от чьей-то кусачей дури

     На шалость вовек не ответит бурей,

     Не тронет ни в гневе, ни в злой грызне.

 

     Однако не дай бог его обидеть

     Хоть пулей, хоть раною от зубов!

     Ответа тут просто нельзя предвидеть,

     Он будет яростен, и суров.

 

     Он в битве бесстрашен. Но разве странно,

     Что, раненный, если минует смерть,

     Он будет все помнить, и все терпеть,

     И втайне зализывать молча раны.

 

     Он будет отныне как сгусток мести,

     Стальною пружиной в лесной глуши.

     В чем дело? Возможно, здесь слиты вместе

     И гнев, и особое чувство чести,

     И гордое пламя его души?!

 

     Кто б ни был тот враг: человек или зверь -

     Два грозных огня его не забудут

     И всюду искать непременно будут

     Ценою буквально любых потерь!

 

     И враг, будь сильней он хоть в сотню раз,

     Ему все равно не уйти от мести!

     От острых клыков оскорбленной чести,

     От гнева в прищуре зеленых глаз!

 

     И кто б ни свалил его в черном зле,

     Он будет, сжав когти и все терпенье,

     Искать оскорбителя и во мгле,

     И днем, и в предгорьях, и на земле,

     Пока, наконец, не свершит отмщенья!

 

     Поэтому все, кто хитры и мудры:

     Ни люди, ни хищники никогда

     Повсюду от Ганга до Брахмапутры

     Не смеют ему причинить вреда!

 

     А если безумец решит сразиться,

     Тогда будет только один ответ:

     Тому, кто напал, все равно не скрыться!

     Держись, оскорбитель! Дрожи, убийца,

     Барс чернозвездный шагнул на след!

 

Здравствуй, город Одинцово!

 

Александру Гладышеву

 

     Мой друг! И вблизи, и в любой дали

     Запомни хорошее, звонкое слово:

     Есть город под небом Московской земли

     С лирическим именем - Одинцово.

 

     Зимою в снегах, а весной в листве,

     С лугами, рекой и сосновым бором

     Стоит он, спиной прислонясь к Москве,

     И смотрит на запад спокойным взором.

 

     В историю вписано красной строкой,

     Как правил в Москве по веленью сердец

     Надежда отечества - Дмитрий Донской,

     И был у него всегда под рукой

     Любимый боярин Андрей Одинец.

 

     И вот за любовь и за то, что ни разу

     Не гнул пред врагами в боях головы,

     Пожалован был он великим князем

     Деревней на западе от Москвы.

 

     А грамота князя и мудрое слово

     Вовек нерушимы. На том конец!

     И если хозяин селу Одинец,

     То, значит, и зваться ему - Одинцово!

 

     И двинулось дело упрямо в рост

     При жизни достойнейшей и неброской.

     Процесс этот сложен, и мудр, и прост,

     И вот Одинцово - уже форпост

     Упорства и славы земли Московской!

 

     Припомните: смуту и боль земли

     В страстях и пожарах, как в лютой пасти,

     Когда вдруг Лжедмитрии к нам пришли

     Под стягами польско-литовской власти.

 

     Но долго ль царить на земле моей

     Могли те поляки и те литовцы?!

     Гнев бурно прошел по России всей,

     И первыми стали их гнать взашей

     Все те же отважные одинцовцы!

 

     И слово «форпост» не трезвон, а суть,

     Тут воля, стоящая непреклонно.

     Припомните: где заступили путь

     Безжалостным ордам Наполеона?!

 

     Да, здесь, как седьмой, как девятый вал,

     Лупили врагов всех мастей и видов

     То Дорохов - доблестный генерал,

     А то легендарный Денис Давыдов!

 

     И, прежде чем встретить у Бородино,

     Стремились вот здесь днем и ночью биться

     И вдрызг ощипали ту злую птицу

     С когтями железными заодно!

 

     И, видя всем сердцем насквозь французов,

     Под немощью пряча свой острый ум,

     Сидел здесь над планами сам Кутузов,

     Исполненный гордо-высоких дум!

 

     А раньше, предвидя, быть может, пушки

     И подлости пылкой душой грозя,

     В Захарове юный великий Пушкин

     Писал свои вирши, перо грызя.

 

     Шли годы. И вот, как по злому слову,

     Фашизм свой стальной обнажил оскал.

     Он яростно пер. Он гремел, но встал

     Вот тут - возле подступов к Одинцову!

 

     Да, встал. И уже - ни фанфар, ни трюков,

     Ни даже случайных побед хотя б!

     Не зря ж учредил здесь свой главный штаб

     Победоносный Георгий Жуков!

 

     И пусть все успехи еще далеки,

     Но в сердце победы уже отмечены

     Отсюда: с полоски Москвы-реки

     До Эльбы и Одера, до неметчины!

 

     Торопится время за годом год

     С проблемами, спорами, вдохновеньем,

     Живет в Одинцове живой народ,

     Готовый к труду и любым сраженьям.

 

     А как же иначе?! Ведь всякий год

     Тут рядом отважники и отличники:

     С бесстрашным танкистом - лихой пилот,

     А возле ракетчиков - пограничники.

 

     А мирные жители? Вновь и вновь

     Скажу: жизнь звенит! И добавлю снова:

     Кто верует в искренность и любовь -

     Прошу вас пожаловать в Одинцово!

 

     И в праздничный день мы поднимем тост

     За совесть, за правду и ветер хлесткий,

     За город бесстрашия. За форпост

     Свободы и славы земли Московской!

 

Зимняя сказка

 

Метелица, как медведица,

Весь вечер буянит зло,

То воет внизу под лестницей,

То лапой скребет стекло.

 

Дома под ветром сутулятся,

Плывут в молоке огоньки,

Стоят постовые на улицах,

Как белые снеговики.

 

Сугробы выгнули спины,

Пушистые, как из ваты,

И жмутся к домам машины,

Как зябнущие щенята.

 

Кружится ветер белый,

Посвистывает на бегу...

Мне нужно заняться делом,

А я никак не могу.

 

Приемник бурчит бессвязно,

В доме прохладней к ночи,

Чайник мурлычет важно,

А закипать не хочет.

 

Все в мире сейчас загадочно,

Все будто летит куда-то,

Метельно, красиво, сказочно...

А сказкам я верю свято.

 

Сказка... мечта-полуночница...

Но где ее взять? Откуда?

А сердцу так чуда хочется,

Пусть маленького, но чуда!

 

До боли хочется верить,

Что сбудутся вдруг мечты,

Сквозь вьюгу звонок у двери -

И вот на пороге ты!

 

Трепетная, смущенная,

Снится или не снится?!

Снегом запорошенная,

Звездочки на ресницах...

 

- Не ждал меня? Скажешь, дурочка?

А я вот явилась... Можно?-

Сказка моя! Снегурочка!

Чудо мое невозможное!

 

Нет больше зимней ночи!

Сердцу хмельно и ярко!

Весело чай клокочет,

В доме, как в пекле, жарко...

 

Довольно! Хватит! Не буду!

Полночь... гудят провода...

Гаснут огни повсюду.

Я знаю: сбывается чудо,

Да только вот не всегда...

 

Метелица как медведица,

Косматая голова.

А сердцу все-таки верится

В несбыточные слова:

 

- Не ждал меня? Скажешь, дурочка?

Полночь гудит тревожная...

Где ты, моя Снегурочка,

Сказка моя невозможная?..

 

Знаю, больно тебе, дружище...

 

Знаю, больно тебе, дружище:

Хворь, скосив, унесла подругу.

И в глазах твоих будто вьюга

Горько кружит над пепелищем.

 

Только мне тяжелее было.

Я страшнее знавал дела.

Мне любимая изменила,

Это хуже, чем умерла.

 

Золотая кровь

 

«Ученые Грузии нашли золото

             в составе крови человека».

                   (Из журнальной статьи)

 

Не так давно ученые открыли

Пусть небольшой, но золотой запас.

Они его не в рудниках отрыли,

Они его нашли в крови у нас.

 

И пусть всего-то малая частица,

Не в этом суть, а суть, наверно, в том,

Что в нашем сердце золото стучится,

И мы весь век живем, как говорится,

Согреты этим золотым огнем.

 

Мы знаем фразу: «золотые руки!»

Иль, скажем: «Золотая россыпь слов!»

Теперь буквально с помощью науки

Сказать мы вправе: «Золотая кровь!»

 

И может быть, с момента первородства,

Чем было больше золота в крови,

Тем больше было в людях благородства,

И мужества, и чести, и любви.

 

И я уверен в том, что у Чапая,

У Фучика, у Зои, у таких,

Кто отдал жизнь, не дрогнув, за других,

Струилась кровь по жилам золотая!

 

И право, пусть отныне медицина,

Ребят готовя в трудные бои,

Глядит не на процент гемоглобина,

А на проценты золота в крови.

 

И нет верней проверки на любовь,

На мужество и стойкость до конца.

Где полыхает золотая кровь,

Там бьются настоящие сердца!

 

Иванам не помнящим родства

 

Не могу никак уместить в голове,

     Понимаю и все-таки не понимаю:

     Чтоб в стране моей, в нашей столице, в Москве

     Издевались над праздником Первое мая!

 

     Дозволяется праздновать все почем зря

     Вплоть до сборищ нудистов и проституции,

     Праздник батьки Махно, день рожденья царя,

     Но ни слова о празднике Октября

     И ни звука отныне о революции!

 

     Если ж что-то и можно порой сказать,

     То никак не иначе, чем злое-злое,

     Оболванить без жалости все былое

     И как можно глумливее оплевать.

 

     И хотелось бы всем нашим крикунам,

     Что державу напористо разрушали,

     Лезли в драку, шумели, митинговали,

     И сказать, и спросить: - Хорошо ли вам?

 

     Но не тех, разумеется, нет, не тех,

     Кто шаманил в парламентах год за годом.

     Те давно нахватали за счет народа,

     А всех тех, кто подталкивал их успех.

 

     Пусть не все было правильно в революции,

     Пусть, ломая, крушили порой не то,

     И, случалось, победы бывали куцые,

     Только кто здесь виновен? Ответьте: кто?

 

     Ваши бабки двужильные? Ваши деды?

     От земли, от корыта ли, от станков?

     Что за светлую долю, за стяг победы

     Не щадили в сраженьях своих голов?

 

     Так ужель они впрямь ничего не стоили:

     И Магниток с Запсибом не возвели,

     Днепрогэсов с Турксибами не построили,

     Не вздымали воздушные корабли?!

 

     То, что рядом, что с нами и что над нами,

     Все большое и малое в том пути,

     Разве создано было не их руками?

     Зажжено и согрето не их сердцами?

     Так куда же от этого нам уйти?!

 

     Пусть потом их и предали, и обмерили

     Те, кто правили судьбами их в Кремле.

     Но они-то ведь жили и свято верили

     В справедливость и правду на всей земле!

 

     И вернутся к вам гены их, не вернутся ли,

     Не глумитесь, не трогайте их сердца!

     Знайте: были солдаты у революции

     И чисты, и бесхитростны до конца!

 

     Так зачем опускаться нам и к чему

     Ниже самого глупого разумения?

     И отдать просто-напросто на съедение

     Все родное буквально же хоть кому.

 

     Тех, кто рвутся отчаянно за границу,

     Пусть обидно, но можно еще понять:

     Плюнуть здесь, чтобы там потом прислужиться.

     Ну а вам-то зачем над собой глумиться

     И свое же без жалости принижать?

 

     Все святое топча и швыряя в прах,

     Вы любою идейкой, как флагом, машете,

     Что ж вы пляшете, дьяволы, на костях,

     На отцовских костях ведь сегодня пляшете!

 

     Впрочем, стоп! Ни к чему этот стон сейчас!

     Только знайте, что все может повториться,

     И над вами сыны где-то в трудный час

     Тоже могут безжалостно поглумиться.

 

     И от вас научившись хватать права,

     Будут вас же о прошлое стукать лбами.

     Ведь Иваны не помнящие родства

     Никому ни на грош не нужны и сами!

 

     И не надо, не рвитесь с судами скорыми,

     ставя жертв и виновников в общий ряд.

     Это ж проще всего - все громить подряд,

     Объявив себя мудрыми прокурорами!

 

     Спорьте честно во имя идей святых,

     Но в истории бережно разберитесь

     И трагической доле отцов своих

     И суровой судьбе матерей своих

     С превеликим почтением поклонитесь!

 

Именем совести

 

Какие б ни грозили горести

И где бы ни ждала беда,

Не поступайся только совестью

Ни днем, ни ночью, никогда!

 

И сколько б ни манила праздными

Судьба тропинками в пути,

Как ни дарила бы соблазнами -

Взгляни на все глазами ясными

И через совесть пропусти.

 

Ведь каждый, ну буквально каждый,

Коль жить пытался похитрей,

Встречался в жизни не однажды

С укором совести своей.

 

В любви для ласкового взгляда

Порой так хочется солгать,

А совесть морщится: - Не надо! -

А совесть требует молчать.

 

А что сказать, когда ты видишь,

Как губят друга твоего?!

Ты все последствия предвидишь,

Но не предпримешь ничего.

 

Ты ищешь втайне оправданья,

Причины, веские слова,

А совесть злится до отчаянья:

- Не трусь, покуда я жива!

 

Живет она и в час, когда ты,

Решив познать иную новь,

Бездумно или виновато,

Как пса бездомного куда-то,

За двери выставишь любовь.

 

Никто тебе не помешает,

И всех уверишь, убедишь,

А совесть глаз не опускает,

Она упрямо уличает

И шепчет: - Подлое творишь!

 

Стоит она перед тобою

И в час, когда, войдя во вкус,

Ты вдруг задумаешь порою

Урвать не самый честный кус.

 

Вперед! Бери и не робей!

Ведь нет свидетельского взгляда!

А совесть сердится: - Не надо! -

А совесть требует: - Не смей!

 

Мы вправе жить не по приказу

И выбирать свои пути.

Но против совести ни разу,

Вот тут хоть режьте, скажем сразу,

Нельзя, товарищи, идти!

 

Нельзя ни в радости, ни к горести,

Ни в зной и ни в колючий снег.

Ведь человек с погибшей совестью

Уже никто. Не человек!

 

Как мне тебе понравиться?

 

Как мне тебе понравиться?

Стать мрачным и непонятным?

А может быть, вдруг прославиться

Поступком невероятным?

 

Или вдруг стать мятежным,

Порывистым и упрямым?

А может быть, нежным-нежным

И ласковым самым-самым...

 

А то вдруг лукаво-мглистым,

Сплетающим ловко сети?

Иль простодушно-чистым,

Доверчивым, словно дети?

 

Иль стать искушенным в жизни,

Солидным и мудрым очень,

Так, словно бы между прочим

Роняющим афоризмы?

 

Разгневать тебя мне, что ли,

Поссорясь с тобой всерьез?

Иль рассмешить до колик,

До радостно-глупых слез?

 

Богатым прийти иль бедным,

С подарками или без?

Словом ли вдруг хвалебным

Поднять тебя до небес?

 

Что делать? Куда направиться:

К другу или врагу?

Откуда решенье явится?

Как мне тебе понравиться,

Понять уже не могу!

 

А ты даже будто рада

Терзать меня, как юнца.

Но только любовь не надо

Испытывать без конца.

 

Запомни мое пророчество:

Когда-нибудь, как во сне,

Страдая от одиночества,

Ты снова придешь ко мне.

 

И, бросивши спесь красавицы,

Скажешь: - Встречай, чудак!

Я с сердцем не а силах справиться.

Ну, как мне тебе понравится? -

А я улыбнусь: - Никак.

 

Когда мне встречается в людях дурное...

 

Когда мне встречается в людях дурное,

То долгое время я верить стараюсь,

Что это скорее всего напускное,

Что это случайность. И я ошибаюсь.

 

И, мыслям подобным ища подтвержденья,

Стремлюсь я поверить, забыв про укор,

Что лжец, может, просто большой фантазер,

А хам, он, наверно, такой от смущенья.

 

Что сплетник, шагнувший ко мне на порог,

Возможно, по глупости разболтался,

А друг, что однажды в беде не помог,

Не предал, а просто тогда растерялся.

 

Я вовсе не прячусь от бед под крыло.

Иными тут мерками следует мерить.

Ужасно не хочется верить во зло,

И в подлость ужасно не хочется верить!

 

Поэтому, встретив нечестных и злых,

Нередко стараешься волей-неволей

В душе своей словно бы выправить их

И попросту «отредактировать», что ли!

 

Но факты и время отнюдь не пустяк.

И сколько порой ни насилуешь душу,

А гниль все равно невозможно никак

Ни спрятать, ни скрыть, как ослиные уши.

 

Ведь злого, признаться, мне в жизни моей

Не так уж и мало встречать доводилось.

И сколько хороших надежд поразбилось,

И сколько вот так потерял я друзей!

 

И все же, и все же я верить не брошу,

Что надо в начале любого пути

С хорошей, с хорошей и только с хорошей,

С доверчивой меркою к людям идти!

 

Пусть будут ошибки (такое не просто),

Но как же ты будешь безудержно рад,

Когда эта мерка придется по росту

Тому, с кем ты станешь богаче стократ!

 

Пусть циники жалко бормочут, как дети,

Что, дескать, непрочная штука - сердца...

Не верю! Живут, существуют на свете

И дружба навек, и любовь до конца!

 

И сердце твердит мне: ищи же и действуй.

Но только одно не забудь наперед:

Ты сам своей мерке большой соответствуй,

И все остальное, увидишь,- придет!

 

Когда мне говорят о красоте...

 

Когда мне говорят о красоте

Восторженно, а иногда влюблено,

Я почему-то, слушая, невольно

Сейчас же вспоминаю о тебе.

 

Когда порой мне, имя называя,

О женственности чьей-то говорят,

Я снова почему-то вспоминаю

Твой мягкий жест, и голос твой, и взгляд.

 

Твои везде мне видятся черты,

Твои повсюду слышатся слова,

Где б ни был я - со мною только ты,

И, тем гордясь, ты чуточку права.

 

И все же, сердцем похвалы любя,

Старайся жить, заносчивой не став:

Ведь слыша где-то про сварливый нрав,

Я тоже вспоминаю про тебя...

 

Когда порой влюбляется поэт...

 

Когда порой влюбляется поэт,

Он в рамки общих мерок не вмещается,

Не потому, что он избранник, нет,

А потому, что в золото и свет

Душа его тогда переплавляется!

 

Кто были те, кто волновал поэта?

Как пролетали ночи их и дни?

Не в этом суть, да и не важно это.

Все дело в том, что вызвали они!

 

Пускай горды, хитры или жеманны,

Он не был зря, сладчайший этот плен.

Вот две души, две женщины, две Анны,

Две красоты - Оленина и Керн.

 

Одна строга и холодно-небрежна.

Отказ в руке. И судьбы разошлись.

Но он страдал, и строки родились:

«Я вас любил безмолвно, безнадежно».

 

Была другая легкой, как лоза,

И жажда, и хмельное утоленье!

Он счастлив был. И вспыхнула гроза

Любви: «Я помню чудное мгновенье»!

 

Две Анны. Два отбушевавших лета.

Что нам сейчас их святость иль грехи?!

И все-таки спасибо им за это

Святое вдохновение поэта,

За пламя, воплощенное в стихи!

 

На всей планете и во все века

Поэты тосковали и любили.

И сколько раз прекрасная рука

И ветер счастья даже вполглотка

Их к песенным вершинам возносили!

 

А если песни были не о них,

А о мечтах или родном приволье,

То все равно в них каждый звук и стих

Дышали этим счастьем или болью.

 

Ведь если вдруг бесстрастна голова,

Где взять поэту буревые силы?

И как найти звенящие слова,

Коль спит душа и сердце отлюбило?!

 

И к черту разговоры про грехи.

Тут речь о вспышках праздничного света.

Да здравствуют влюбленные поэты!

Да здравствуют прекрасные стихи!

 

Комары

 

(Шутка)

 

     Человек - это царь природы.

     С самых древних еще веков

     Покорил он леса, и воды,

     И мышей, и могучих львов.

 

     Но, «ракетным» став и «машинным»,

     Царь, с великим своим умом,

     Оказался, увы, бессильным

     Перед крохотным комаром.

 

     Комары ж с бесшабашным риском,

     Не задумавшись ни на миг,

     С разудалым разбойным писком

     Истязают своих владык!

 

     Впрочем, есть и у этой «братии»

     Две особенно злых поры:

     На рассвете и на закате

     Сквозь любые плащи и платья

     Людоедствуют комары.

 

     Люди вешают сеток стенки,

     Люди жмутся спиной к кострам,

     Люди бьют себя по коленкам

     И по всем остальным местам.

 

     Нет спасенья от тех налетов

     И в ночные, увы, часы:

     Воют хищные «самолеты»

     И пикируют с разворота

     На расчесанные носы.

 

     Людям просто порой хоть вешаться.

     И, впустую ведя борьбу,

     Люди воют, скребутся, чешутся,

     Проклиная свою судьбу.

 

     А полки наглецов крылатых

     Налетают за будь здоров

     И на темени кандидатов,

     И на лысины докторов.

 

     Жрут без всяческих аргументов,

     Без почтенья, увы, хоть плачь.

     Даже члены-корреспонденты

     Удирают порою с дач!

 

     И какие уж там красоты,

     Если где-нибудь, горбя стан,

     Человек, этот «царь природы»,

     Вдруг скребется, как павиан!

 

     Впрочем, надо признаться, к счастью,

     Что разбойничий тот «народ»,

     Нас не полным составом жрет,

     А лишь хищной своею частью.

 

     Сам комар - травоядно-тихий.

     От рождения он не зол.

     А кусают нас зло и лихо

     Только «женщины» -комарихи,

     Ну, как водится, - «слабый пол»!

 

     Ах, ученые-энтомологи!

     Вам самим же пощады нет.

     Вылезайте же из-под пологов,

     Из-под сеток на божий свет.

 

     Если хочет сама природа,

     Чтоб комар на планете жил,

     Дайте ж средство такого рода,

     Чтобы «зверь» этот год за годом

     Вроде с пользой бы послужил.

 

     Измените вы в нем наследственность,

     Озарите лучами мглу

     И пустите «кусачью» деятельность

     По направленному руслу.

 

     Чтоб не смели они касаться

     Всех добрейших людских голов,

     А кусали бы лишь мерзавцев,

     Негодяев и подлецов.

 

     Вот тогда-то, чего же проще,

     Все раскрылись бы, как один:

     Раз ты цел, - значит, ты хороший,

     Ну а тот, кто искусан в роще,

     Сразу ясно, что сукин сын.

 

     И чтоб стали предельно дороги

     Людям реки и тишь лесов,

     Подзаймитесь же, энтомологи,

     Воспитанием комаров!

 

     Пусть с душой комары поют

     Для хороших людей все лето.

     А мерзавцев пускай сожрут.

     Полагаю, друзья, что тут

     Никаких возражений нету!

 

Кристина

 

Влетела в дом упругим метеором

     И от порога птицею - ко мне,

     Смеясь румянцем, зубками и взором,

     Вся в юности, как в золотом огне.

 

     Привычно на колени забралась:

     - Вон там девчонки спорят за окошком!

     Скажи мне: есть космическая связь?

     И кто добрей: собака или кошка?!

 

     Я думаю, я мудро разрешаю

     И острый спор, и вспыхнувший вопрос,

     А сам сижу и восхищенно таю

     От этих рук, улыбок и волос.

 

     Подсказываю, слушаю, разгадываю

     Ее проблем пытливых суету

     И неприметно вкладываю, вкладываю

     В ее сердчишко ум и доброту.

 

     Учу построже к жизни приглядеться,

     Не все ведь в мире песни хороши.

     И сам учусь распахнутости сердца

     И чистоте доверчивой души.

 

     Все на земле имеет осмысленье:

     Печали, встречи, радости борьбы,

     И этой вот девчонки появленье,

     А если быть точнее, то явленье

     Мне был как перст и высший дар судьбы.

 

     Бегут по свету тысячи дорог.

     Не мне прочесть все строки этой повести,

     Не мне спасти ее от всех тревог,

     Но я хочу, чтоб каждый молвить мог,

     Что в этом сердце все живет по совести!

 

     Пусть в мире мы не боги и не судьи,

     И все же глупо жить, чтобы коптеть,

     Куда прекрасней песней прозвенеть,

     Чтоб песню эту не забыли люди.

 

     И в этом свете вьюги и борьбы,

     Где может разум попирать невежда,

     Я так тебе хочу большой судьбы,

     Мой вешний лучик, праздник и надежда!

 

     И я хотел бы, яростно хотел

     В беде добыть тебе живую воду,

     Стать мудрой мыслью в многодумье дел

     И ярким светом в злую непогоду!

 

     И для меня ты с самого рожденья

     Не просто очень близкий человек,

     А смысл, а сердца новое биенье,

     Трудов и дней святое продолженье -

     Живой посланник в двадцать первый век!

 

     Темнеет... День со спорами горячими

     Погас и погрузился в темноту...

     И гном над красновидовскими дачами

     Зажег лимонно-желтую луну.

 

     В прихожей дремлют: книжка, мячик, валенки,

     Мечты зовут в далекие края.

     Так спи же крепко, мой звоночек маленький,

     Мой строгий суд и песенка моя...

 

     И я прошу и небо, и долины,

     Молю весь мир сквозь бури и года:

     Пусть над судьбой Асадовой Кристины,

     Храня от бед, обманов и кручины,

     Горит всегда счастливая звезда!

 

Кроткие мужчины

 

Весенним утром четверо мужчин

Шагали на рыбалку оживленно.

— Нет, что за счастье,— вымолвил один,—

Что нам вослед не увязались жены!

 

Ну до чего ж я, братцы, не люблю,

Когда во все стараются соваться,

Воспитывать тебя, распоряжаться,

Да хоть бы взять красавицу мою!

 

И, задохнувшись от веселой злости,

(Спасибо, дом достаточно далек),

Он стал жене отсутствующей кости

Молоть буквально в пыль и порошок!

 

Другой сказал:— Бывает хуже, братцы!

Подумаешь, супруга командир!

А ты рискни хоть годик пообщаться

С женой, что вечно жаждет поругаться

Да ленится, нагуливая жир!

 

Придет с работы — час толчет картошку.

А поторопишь — лучше и не тронь:

Так и пойдет на приступ с поварешкой,

Из глаз огонь и изо рта огонь!

 

— Стоп!— рявкнул третий, закрутив картинно

Свой черный ус.— Все это кутерьма!

Да нет страшнее в жизни для мужчины,

Чем ревность жен, сводящая с ума!

 

Вернулся поздно, а она не спит:

— Где, трам-там-там, тебя, мой милый, носит? —

И так «тепло» и «задушевно» спросит,

Что сердце в пятки в ужасе летит!

 

Четвертый же сурово пробасил:

— Да вы еще о главном не сказали,

А главное, что лгут они, канальи,

И сплетничают свыше всяких сил!

 

Мою хоть в кипяток с размаху бросьте,

Да ваших тоже, шут меня дери,

А через час приди и посмотри:

Кипят, а нам перемывают кости!

 

Блеснула речка весело вдали.

Мужья от криков чуточку устали.

И тут из сумок завтраки достали,

Которые им жены припасли.

 

Костер зари, оплавя небосклон,

Смотрел, как дружно «рыцари» шагали.

Те, что ни разу в жизни не болтали,

Не сплетничали зря и не ругали

Своих «болтливых» и «ужасных» жен...

 

Лебеди

 

Гордые шеи изогнуты круто.

В гипсе, фарфоре молчат они хмуро.

Смотрят с открыток, глядят с абажуров,

Став украшеньем дурного уюта.

 

Если хозяйку-кокетку порой

«Лебедью» гость за столом назовет,

Птицы незримо качнут головой:

Что, мол, он знает и что он поймет?!

 

Солнце садилось меж бронзовых скал,

Лебедь на жесткой траве умирал.

Дробь браконьера иль когти орла?

Смерть это смерть - оплошал, и нашла!

 

Дрогнул, прилег и застыл недвижим.

Алая бусинка с клюва сползла...

Долго кружила подруга над ним

И наконец поняла!

 

Сердца однолюбов связаны туго.

Вместе навек судьба и полет.

И даже смерть, убивая друга,

Их дружбы не разорвет.

 

В лучах багровеет скальный гранит,

Лебедь на жесткой траве лежит,

А по спирали в зенит упруго

Кругами уходит его подруга.

 

Чуть слышно донесся гортанный крик,

Белый комок над бездной повис

Затем он дрогнул, а через миг

Метнулся отвесно на скалы вниз.

 

Тонкие шеи изогнуты круто.

В гипсе, фарфоре молчат они хмуро.

Смотрят с открыток, глядят с абажуров,

Став украшеньем дурного уюта.

 

Но сквозь фокстроты, сквозь шторы из ситца

Слышу я крыльев стремительный свист,

Вижу красивую гордую птицу,

Камнем на землю летящую вниз.

 

Ледяная баллада

 

Льды все туже сжимает круг,

Весь экипаж по тревоге собран.

Словно от чьих-то гигантских рук

Трещат парохода седые ребра.

 

Воет пурга среди колких льдов,

Злая насмешка слышится в голосе:

- Ну что, капитан Георгий Седов,

Кончил отныне мечтать о полюсе?

 

Зря она, старая, глотку рвет,

Неужто и вправду ей непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем лейтенант повернет обратно!

 

Команда - к Таймыру, назад, гуськом!

А он оставит лишь компас, карты,

Двух добровольцев, веревку, нарты

И к полюсу дальше пойдет пешком!

 

Фрам - капитанский косматый пес

Идти с командой назад не согласен.

Где быть ему? Это смешной вопрос!

Он даже с презреньем наморщил нос,

Ему-то вопрос абсолютно ясен!

 

Встал впереди на привычном месте

И на хозяина так взглянул,

Что тот лишь с улыбкой рукой махнул:

- Ладно, чего уж... Вместе так вместе!

 

Одежда твердеет, как жесть, под ветром,

А мгла не шутит, а холод жжет,

И надо не девять взять километров,

Не девяносто, а - девятьсот!

 

Но если на трудной стоишь дороге

И светит мечта тебе, как звезда,

То ты ни трусости, ни тревоги

Не выберешь в спутники никогда!

 

Вперед, вперед, по торосистым льдам!

От стужи хрипит глуховатый голос.

Седов еще шутит: - Ну что, брат Фрам,

Отыщешь по нюху Северный полюс?

 

Черную шерсть опушил мороз,

Но Фрам ничего - моряк нескулящий.

И пусть он всего лишь навсего пес -

Он путешественник настоящий!

 

Снова медведем ревет пурга,

Пища - худое подобье рыбы.

Седов бы любого сломил врага:

И холод, и голод. Но вот цинга...

И ноги, распухшие, точно глыбы...

 

Матрос расстроенно-озабочен,

Сказал: - Не стряслось бы какой беды.

Путь еще дальний, а вы не очень...

А полюс... Да бог с ним! Ведь там, между прочим,

Все то же: ни крыши и ни еды...

 

Добрый, но, право, смешной народ!

Неужто и вправду им непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем капитан повернет обратно!

 

И, лежа на нартах, он все в метель,

Сверяясь с картой, смотрел упрямо,

Смотрел и щурился, как в прицел,

Как будто бы видел во мраке цель,

Там, впереди, меж ушами Фрама.

 

Солнце все ниже... Мигнуло - и прочь...

Пожалуй, шансов уже никаких.

Над головой - полярная ночь,

И в сутки - по рыбине на двоих...

 

Полюс по-прежнему впереди.

Седов приподнялся над изголовьем:

- Кажется, баста! Конец пути...

Эх, я бы добрался, сумел дойти,

Когда б на недельку еще здоровья...

 

Месяц желтым горел огнем,

Будто маяк во мгле океана.

Боцман лоб осенил крестом:

- Ну вот и нет у нас капитана!..

 

Последний и вечный его покой:

Холм изо льда под салют прощальный,

При свете месяца как хрустальный,

Зеленоватый и голубой...

 

Молча в обратный путь собрались.

Горько, да надо спешить, однако.

Боцман, льдинку смахнув с ресниц,

Сказал чуть слышно: - Пошли, собака!

 

Их дома дела и семейства ждут,

У Фрама же нет ничего дороже,

Чем друг, что навеки остался тут,

И люди напрасно его зовут:

Фрам уйти от него не может!

 

Снова кричат ему, странный народ,

Неужто и вправду им непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем Фрам хоть на шаг повернет обратно!

 

Взобрался на холм, заскользив отчаянно,

Улегся и замер там недвижим,

Как будто бы телом хотел своим

Еще отогреть своего хозяина.

 

Шаги умолкли. И лишь мороз

Да ветер, в смятенье притихший рядом,

Видели, как костенеющий пес

Свою последнюю службу нес,

Уставясь в сумрак стеклянным взглядом.

 

Льдина кружится, кружат года,

Кружатся звезды над облаками...

И внукам бессоннейшими ночами,

Быть может, увидится иногда,

 

Как медленно к солнцу плывут из мрака

Герой, чье имя хранит народ,

И Фрам - замечательная собака,

Как черный памятник вросшая в лед.

 

Ленинграду

 

Не ленинградец я по рожденью.

И все же я вправе сказать вполне,

Что я - ленинградец по дымным сраженьям,

По первым окопным стихотвореньям,

По холоду, голоду, по лишеньям,

Короче: по юности, по войне!

 

В Синявинских топях, в боях подо Мгою,

Где снег был то в пепле, то в бурой крови,

Мы с городом жили одной судьбою,

Словно как родственники, свои.

 

Было нам всяко: и горько, и сложно.

Мы знали, можно, на кочках скользя,

Сгинуть в болоте, замерзнуть можно,

Свалиться под пулей, отчаяться можно,

Можно и то, и другое можно,

И лишь Ленинграда отдать нельзя!

 

И я его спас, навсегда, навечно:

Невка, Васильевский, Зимний дворец...

Впрочем, не я, не один, конечно.-

Его заслонил миллион сердец!

 

И если бы чудом вдруг разделить

На всех бойцов и на всех командиров

Дома и проулки, то, может быть,

Выйдет, что я сумел защитить

Дом. Пусть не дом, пусть одну квартиру.

 

Товарищ мой, друг ленинградский мой,

Как знать, но, быть может, твоя квартира

Как раз вот и есть та, спасенная мной

От смерти для самого мирного мира!

 

А значит, я и зимой и летом

В проулке твоем, что шумит листвой,

На улице каждой, в городе этом

Не гость, не турист, а навеки свой.

 

И, всякий раз сюда приезжая,

Шагнув в толкотню, в городскую зарю,

Я, сердца взволнованный стук унимая,

С горячей нежностью говорю:

 

- Здравствуй, по-вешнему строг и молод,

Крылья раскинувший над Невой,

Город-красавец, город-герой,

Неповторимый город!

 

Здравствуйте, врезанные в рассвет

Проспекты, дворцы и мосты висячие,

Здравствуй, память далеких лет,

Здравствуй, юность моя горячая!

 

Здравствуйте, в парках ночных соловьи

И все, с чем так радостно мне встречаться.

Здравствуйте, дорогие мои,

На всю мою жизнь дорогие мои,

Милые ленинградцы!

 

Лесная река

 

(Василию Федорову)

 

Пускай не качает она кораблей,

Не режет плечом волну океана,

Но есть первозданное что-то в ней,

Что-то от Шишкина и Левитана.

 

Течет она медленно век за веком,

В холодных омутах глубока.

И ни единого человека,

Ни всплеска, ни удочки рыбака!

 

В ажурной солнечной паутине

Под шорох ветра в шум ветвей

Течет, отливая небесной синью,

Намытой жгутами тугих дождей.

 

Так крепок и густ травяной настой,

Что черпай хоть ложкой его столовой!

Налим лупоглазый, почти пудовый,

Жует колокольчики над водой...

 

Березка пригнулась в густой траве.

Жарко. Сейчас она искупается!

Но платье застряло на голове,

Бьется под ветром и не снимается.

 

Над заводью вскинул рога сохатый

И замер пружинисто и хитро,

И только с морды его губатой

Падает звонкое серебро.

 

На дне неподвижно, как для парада,

Уставясь носами в одну струю,

Стоят голавли черноспинным рядом,

Как кони в едином литом строю.

 

Рябина, красуясь, грустит в тиши

И в воду смотрится то и дело:

Сережки рубиновые надела,

Да кто ж их оценит в такой глуши?!

 

Букашка летит не спеша на свет,

И зяблик у речки пришел в волненье.

Он клюнул букашкино отраженье

И изумился: букашки нет!

 

Удобно устроившись на суку,

Кукушка ватагу грибов считает.

Но, сбившись, мгновение отдыхает

И снова упрямо: «Ку-ку, ку-ку!»

 

А дунет к вечеру холодком -

По глади речной пробегут барашки,

Как по озябшей спине мурашки,

И речка потянется перед сном.

 

Послушает ласково и устало,

Как перепел выкрикнет: «Спать пора!» -

Расправит туманное одеяло

И тихо укроется до утра.

 

Россия степная, Россия озерная,

С ковыльной бескрайнею стороной,

Россия холмистая, мшистая, горная,

Ты вся дорога мне! И все же бесспорно я

Всех больше люблю тебя вот такой!

 

Такой: с иван-чаем, с морошкой хрусткой

В хмельном и смолистом твоем раю,

С далекой задумчивой песней русской,

С безвестной речушкой в лесном краю.

 

И вечно с тобой я в любой напасти -

И в солнечных брызгах, и в черной мгле,

И нет мне уже без тебя ни счастья.

Ни песни, ни радости на земле!

 

Листопад

 

Утро птицею в вышние

Перья радужные роняет.

Звезды, словно бы льдинки, тают

С легким звоном в голубизне

 

В Ботаническом лужи блестят

Озерками большими и мелкими.

А по веткам рыжими белками

Прыгает листопад.

 

Вон, смеясь и прильнув друг к дружке,

Под заливистый птичий звон

Две рябинки, как две подружки,

Переходят в обнимку газон.

 

Липы важно о чем-то шуршат,

И служитель метет через жердочку

То ль стекло, то ли синюю звездочку,

Что упала с рассветом в сад.

 

Листопад полыхает, вьюжит,

Только ворон на ветке клена

Словно сторожем важно служит,

Молчаливо и непреклонно.

 

Ворон старый и очень мудрый,

В этом парке ему почет.

И кто знает, не в это ль утро

Он справляет свой сотый год...

 

И ему объяснять не надо,

Отчего мне так нелегко.

Он ведь помнит, как с горьким взглядом

Этим, этим, вот самым садом

Ты ушла далеко-далеко...

 

Как легко мы порою рушим

В спорах-пламенях все подряд.

Ах, как просто обидеть душу

И как трудно вернуть назад!

 

Сыпал искры пожар осин,

Ну совсем такой, как и ныне.

И ведь не было злых причин,

Что там злых - никаких причин,

Кроме самой пустой гордыни!

 

В синеву, в тишину, в листву

Шла ты медленно по дорожке,

Как-то трепетно и сторожко -

Вдруг одумаюсь, позову...

 

Пестрый, вьюжистый листопад,

Паутинки дрожат и тают,

Листья падают, шелестят

И следы твои покрывают.

 

А вокруг и свежо, и пряно,

Все купается в бликах света,

Как «В Сокольниках» Левитана,

Только женской фигурки нету...

 

И сейчас тут, как в тот же день,

Все пылает и золотится.

Только горечь в душе, как тень,

Черной кошкою копошится.

 

Можно все погрузить во мрак,

Жить и слушать, как ливни плачут,

Можно радость спустить, как стяг...

Можно так. А можно не так,

А ведь можно же все иначе!

 

И чего бы душа ни изведала,

Как ни било б нас вкривь и вкось,

Если счастье оборвалось,

Разве значит, что счастья не было?!

 

И какая б ни жгла нас мука,

Но всему ль суждено сгореть?

Тяжелейшая вещь - разлука,

Но разлука еще не смерть!

 

Я найду тебя. Я разрушу

Льды молчания. Я спешу!

Я зажгу твои взгляд и душу,

Все, чем жили мы - воскрешу!

 

Пусть все ветры тревогу свищут.

Я уверен: любовь жива!

Тот, кто любит, - дорогу сыщет!

Тот, кто любит, - найдет слова!

 

Ты шагнешь ко мне, верю, знаю,

Слез прорвавшихся не тая,

И прощая, и понимая.

Моя светлая, дорогая,

Удивительная моя!

 

Литературным недругам моим

 

Мне просто жаль вас, недруги мои.

Ведь сколько лет, здоровья не жалея,

Ведете вы с поэзией моею

Почти осатанелые бои.

 

Что ж, я вам верю: ревность — штука злая,

Когда она терзает и грызет,

Ни темной ночью спать вам не дает,

Ни днем работать, душу иссушая.

 

И вы шипите зло и раздраженно,

И в каждой фразе ненависти груз.

— Проклятье, как и по каким законам

Его стихи читают миллионы

И сколько тысяч знает наизусть!

 

И в ресторане, хлопнув по второй,

Друг друга вы щекочете спесиво!

— Асадов — чушь. Тут все несправедливо!

А кто талант — так это мы с тобой!..

 

Его успех на год, ну пусть на три,

А мода схлынет — мир его забудет.

Да, года три всего, и посмотри,

Такого даже имени не будет!

 

А чтобы те пророчества сбылись,

И тщетность их отлично понимая,

Вы за меня отчаянно взялись

И кучей дружно в одного впились,

Перевести дыханья не давая.

 

Орут, бранят, перемывают кости,

И часто непонятно, хоть убей,

Откуда столько зависти и злости

Порой бывает в душах у людей!

 

Но мчат года: уже не три, не пять,

А песни рвутся в бой и не сгибаются,

Смелей считайте: двадцать, двадцать пять.

А крылья — ввысь, и вам их не сломать,

А молодость живет и продолжается!

 

Нескромно? Нет, простите, весь свой век

Я был скромней апрельского рассвета,

Но если бьют порою как кастетом,

Бьют не стесняясь и зимой и летом,

Так может же взорваться человек!

 

Взорваться и сказать вам: посмотрите,

Ведь в залы же, как прежде, не попасть,

А в залах негде яблоку упасть.

Хотите вы того иль не хотите —

Не мне, а вам от ярости пропасть!

 

Но я живу не ради славы, нет,

А чтобы сделать жизнь еще красивей,

Кому-то сил придать в минуты бед,

Влить в чье-то сердце доброту и свет

Кого-то сделать чуточку счастливей!

 

А если вдруг мой голос оборвется,

О, как вы страстно кинетесь тогда

Со мной еще отчаянней бороться,

Да вот торжествовать-то не придется,

Читатель ведь на ложь не поддается,

А то и адресует кой-куда...

 

Со всех концов, и это не секрет,

Как стаи птиц, ко мне несутся строки.

Сто тысяч писем — вот вам мой ответ!

Сто тысяч писем светлых и высоких!

 

Не нравится? Вы морщитесь, кося?

Но ведь не я, а вы меня грызете!

А правду, ничего, переживете!

Вы — крепкие. И речь еще не вся.

 

А сколько в мире быть моим стихам,

Кому судить поэта и солдата?

Пускай не мне, зато уж и не вам!

Есть выше суд и чувствам и словам.

Тот суд — народ. И заявляю вам,

Что вот в него-то я и верю свято!

 

Еще я верю (а ведь так и станется!),

Что честной песни вам не погасить.

Когда от зла и дыма не останется,

Той песне, ей-же-богу, не состариться,

А только крепнуть, молодеть и жить!

 

Лунный вечер

 

Закат хрустально-алый мост

     Над речкой воздвигает,

     И вверх в сопровожденье звезд

     Луна, поднявшись в полный рост,

     Торжественно шагает.

 

     Ей все принадлежат сердца

     И замки на планете,

     А у тебя же ни дворца,

     И, кроме одного певца,

     Нет никого на свете.

 

     Но это, право, не беда,

     Взвей гордость, словно стяг.

     Один, он тоже иногда

     Уж не такой пустяк!

 

     Готов я верить и любить,

     О бедах не трубя.

     Одно не знаю: как мне быть?

     Какую песню сочинить,

     Достойную тебя?

 

     Твои слова, улыбки, взгляд

     Я в сердце собирал,

     И, встреться мы лет сто назад,

     Я так бы написал:

 

     Всегда поэзии полна,

     То холодна, то страстна,

     Ты - как полночная луна

     Таинственно-прекрасна!

 

     А впрочем, и средь наших дней

     Горит живая сила:

     И горделиво-светлой ей

     Ты, с строгой скромностью своей,

     Навряд ли б уступила.

 

     Ведь гордо-чистая луна

     Средь всех других планет

     Одной лишь стороной видна,

     Другой как словно нет.

 

     А та, другая, для кого,

     Где все темно и строго?

     Для неба или для того,

     Кто всех дороже. Для него -

     Сверхдруга или Бога!

 

     Луна одна и ты - одна.

     И знаю я: твой взгляд,

     Твоя дневная сторона

     И звездно-тайная страна

     Лишь мне принадлежат!

 

     И так как в верности своей

     Ты, как луна, тверда,

     Живи ж средь песен и людей

     И ныне, и всегда!

 

     А если вечность обойдет

     Капризно стороною

     И бабка старая придет

     С железною клюкою,

 

     Ну что ж, не нам белеть, как снег!

     Мир вечен - как замечено,

     Как горы, как движенье рек.

     В моих стихах тебе навек

     Бессмертье обеспечено!

 

Лучший совет

 

Почувствовав неправою себя,

Она вскипела бурно и спесиво,

Пошла шуметь, мне нервы теребя,

И через час, все светлое губя,

Мы с ней дошли едва ль не до разрыва.

 

И было столько недостойных слов,

Тяжеловесных, будто носороги,

Что я воскликнул: - Это не любовь! -

И зашагал сурово по дороге.

 

Иду, решая: нужен иль не нужен?

А сам в окрестной красоте тону:

За рощей вечер, отходя ко сну,

Готовит свой неторопливый ужин.

 

Как одинокий, старый холостяк,

Быть может зло познавший от подруги,

Присев на холм, небрежно, кое-как

Он расставляет блюда по округе:

 

Река в кустах сверкнула, как селедка,

В бокал пруда налит вишневый сок,

И, как «глазунья», солнечный желток

Пылает на небесной сковородке.

 

И я спросил у вечера: - Скажи,

Как поступить мне с милою моею?

- А ты ее изменой накажи! -

Ответил вечер, хмуро багровея.

 

И вот, когда любимая заплачет,

Обидных слез не в силах удержать,

Увидишь сам тогда, что это значит,-

Изменой злою женщину терзать!

 

Иду вперед, не успокоив душу,

А мимо мчится, развивая прыть,

Гуляка ветер. Я кричу: - Послушай!

Скажи мне, друг, как с милой поступить?

 

Ты всюду был, ты знаешь все на свете,

Не то что я - скромняга-человек!

- А ты ее надуй! - ответил ветер.-

Да похитрей, чтоб помнила весь век!

 

И вот, когда любимая заплачет,

Тоскливых слез не в силах удержать,

Тогда увидишь сам, что это значит,-

Обманным словом женщину терзать!

 

Вдали, серьгами царственно качая,

Как в пламени, рябина у реки.

- Красавица! - сказал я.- Помоги!

Как поступить мне с милою, не знаю!

 

В ответ рябина словно просияла:

- А ты ее возьми и обними!

И зла не поминай! - она сказала.-

Ведь женщина есть женщина. Пойми!

 

Не спорь, не говори, что обижаешься,

А руки ей на плечи положи

И поцелуй... И ласково скажи...

А что сказать - и сам ты догадаешься!

 

И вот, когда любимая заплачет,

Счастливых слез не в силах удержать,

Тогда узнаешь сам, что это значит,-

С любовью слово женщине сказать!

 

Любим мы друг друга или нет?..

 

Любим мы друг друга или нет?

     Кажется: какие тут сомненья?

     Только вот зачем, ища решенья,

     Нам нырять то в полночь, то в рассвет?

 

     Знать бы нам важнейший постулат:

     Чувства, хоть плохие, хоть блестящие,

     Теплые иль яростно горящие,

     Все равно: их строят и творят.

 

     Чувства можно звездно окрылить,

     Если их хранить, а не тиранить.

     И, напротив: горько загубить,

     Если всеми способами ранить.

 

     Можно находить и открывать

     Все, буквально все, что нас сближает.

     И, напротив: коль не доверять,

     Можно, как болячки ковырять,

     Именно все то, что разделяет.

 

     То у нас улыбки, то терзания,

     То упреков леденящий душ,

     То слиянье губ, и рук, и душ,

     То вражда почти до обожания.

 

     То блаженство опьяняет нас,

     То сердца мы беспощадно гложем,

     Осыпая ревностями фраз,

     Но причем ни на день, ни на час

     Разлучиться все-таки не можем.

 

     Кто ж поможет разгадать секрет:

     Любим мы друг друга или нет?

 

Люблю я собаку за верный нрав...

 

Люблю я собаку за верный нрав,

За то, что, всю душу тебе отдав,

В голоде, в холоде или разлуке

Не лижет собака чужие руки.

 

У кошки-дуры характер иной.

Кошку погладить может любой.

Погладил - и кошка в то же мгновенье,

Мурлыча, прыгает на колени.

 

Выгнет спину, трется о руку,

Щурясь кокетливо и близоруко.

Кошке дешевая ласка не стыдна,

Глупое сердце не дальновидно.

 

От ласки кошачьей душа не согрета.

За крохи немного дают взамен:

Едва лишь наскучит мурлыканье это -

Встанут и сбросят ее с колен.

 

Собаки умеют верно дружить,

Не то что кошки - лентяйки и дуры.

Так стоит ли, право, кошек любить

И тех, в ком живут кошачьи натуры?!

 

Любовь

 

Известно все: любовь не шутка,

Любовь - весенний стук сердец,

А жить, как ты, одним рассудком,

Нелепо, глупо наконец!

 

Иначе для его мечты?

Зачем тропинки под луною?

К чему лоточницы весною

Влюбленным продают цветы?!

 

Когда бы не было любви,

То и в садах бродить не надо.

Пожалуй, даже соловьи

Ушли бы с горя на эстраду.

 

Зачем прогулки, тишина.

Ведь не горит огонь во взгляде?

А бесполезная луна

Ржавела б на небесном складе.

 

Представь: никто не смог влюбиться.

И люди стали крепче спать,

Плотнее кушать, реже бриться,

Стихи забросили читать...

 

Но нет, недаром есть луна

И звучный перебор гитары,

Не зря приходит к нам весна

И по садам гуляют пары.

 

Бросай сомнения свои!

Люби и верь. Чего же проще?

Не зря ночные соловья

До хрипоты поют по рощам!

 

Любовь и трусость

 

Почему так нередко любовь непрочна?

Несхожесть характеров? Чья-то узость?

Причин всех нельзя перечислить точно,

Но главное все же, пожалуй, трусость.

 

Да, да, не раздор, не отсутствие страсти,

А именно трусость - первопричина.

Она-то и есть та самая мина,

Что чаще всего подрывает счастье.

 

Неправда, что будто мы сами порою

Не ведаем качеств своей души.

Зачем нам лукавить перед собою,

В основе мы знаем и то и другое,

Когда мы плохи и когда хороши.

 

Пока человек потрясений не знает,

Не важно - хороший или плохой,

Он в жизни обычно себе разрешает

Быть тем, кто и есть он. Самим собой.

 

Но час наступил - человек влюбляется

Нет, нет, на отказ не пойдет он никак.

Он счастлив. Он страстно хочет понравиться.

Вот тут-то, заметьте, и появляется

Трусость - двуличный и тихий враг.

 

Волнуясь, боясь за исход любви

И словно стараясь принарядиться,

Он спрятать свои недостатки стремится,

Она - стушевать недостатки свои.

 

Чтоб, нравясь быть самыми лучшими, первыми,

Чтоб как-то «подкрасить» характер свой,

Скупые на время становятся щедрыми,

Неверные - сразу ужасно верными.

А лгуньи за правду стоят горой.

 

Стремясь, чтобы ярче зажглась звезда,

Влюбленные словно на цыпочки встали

И вроде красивей и лучше стали.

«Ты любишь?» - «Конечно!»

«А ты меня?» - «Да!»

 

И все. Теперь они муж и жена.

А дальше все так, как случиться и должно;

Ну сколько на цыпочках выдержать можно?!

Вот тут и ломается тишина...

 

Теперь, когда стали семейными дни,

Нет смысла играть в какие-то прятки.

И лезут, как черти, на свет недостатки,

Ну где только, право, и были они?

 

Эх, если б любить, ничего не скрывая,

Всю жизнь оставаясь самим собой,

Тогда б не пришлось говорить с тоской:

«А я и не думал, что ты такая!»

«А я и не знала, что ты такой!»

 

И может, чтоб счастье пришло сполна,

Не надо душу двоить свою.

Ведь храбрость, пожалуй, в любви нужна

Не меньше, чем в космосе иль в бою!

 

Любовь, измена и колдун

 

В горах, на скале, о беспутствах мечтая,

     Сидела Измена худая и злая.

     А рядом под вишней сидела Любовь,

     Рассветное золото в косы вплетая.

 

     С утра, собирая плоды и коренья,

     Они отдыхали у горных озер.

     И вечно вели нескончаемый спор --

     С улыбкой одна, а другая с презреньем.

 

     Одна говорила: - На свете нужны

     Верность, порядочность и чистота.

     Мы светлыми, добрыми быть должны:

     В этом и - красота!

 

     Другая кричала: - Пустые мечты!

     Да кто тебе скажет за это спасибо?

     Тут, право, от смеха порвут животы

     Даже безмозглые рыбы!

 

     Жить надо умело, хитро и с умом,

     Где -- быть беззащитной, где -- лезть напролом,

     А радость увидела -- рви, не зевай!

     Бери! Разберемся потом!

 

     - А я не согласна бессовестно жить.

     Попробуй быть честной и честно любить!

     - Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха!

     Да есть ли что выше, чем радость греха?!

 

     Однажды такой они подняли крик,

     Что в гневе проснулся косматый старик,

     Великий Колдун, раздражительный дед,

     Проспавший в пещере три тысячи лет.

 

     И рявкнул старик: - Это что за война?!

     Я вам покажу, как будить Колдуна!

     Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры,

     Я сплавлю вас вместе на все времена!

 

     Схватил он Любовь колдовскою рукой,

     Схватил он Измену рукою другой

     И бросил в кувшин их, зеленый, как море,

     А следом туда же -- и радость, и горе,

     И верность, и злость, доброту, и дурман,

     И чистую правду, и подлый обман.

 

     Едва он поставил кувшин на костер,

     Дым взвился над лесом, как черный шатер, -

     Все выше и выше, до горных вершин.

     Старик с любопытством глядит на кувшин:

     Когда переплавится все, перемучится,

     Какая же там чертовщина получится?

 

     Кувшин остывает. Опыт готов.

     По дну пробежала трещина,

     Затем он распался на сотню кусков,

     И... появилась женщина...

 

Люди слова

 

Люблю человека слова:

- Приду! - И явился в срок.

- Я сделаю. - И готово!

Не надо спрашивать снова:

- А сможет? - Сказал и смог!

 

Мы лезем порой из кожи,

Мы мучим себя подчас,

Стремясь об одном и том же

Кого-то просить сто раз.

 

Но часто беспечный кто-то

Лишь руки к груди прижмет:

- Прости, не сумел... Заботы...

Все будет! - И вновь солжет.

 

При этом всего странней

И даже смешней, быть может,

Что сам он терпеть не может

Трещоток и трепачей.

 

И как только возникает

Вот этот «двойной» народ,

Что запросто обещает

И запросто нарушает

Слова. Будто воду пьет?!

 

В душе у них - ни черта!

И я повторяю снова,

Что быть человеком слова -

Бесценнейшая черта!

 

Ведь лучшее, что рождается

От чести до красоты,

Уверен я, начинается

Вот с этой как раз черты!

 

И тверди земной основа

Не мрамор и не гранит,

А верные люди слова -’

На них и земля стоит!

 

Люди стараются быть счастливыми...

 

Люди стараются быть счастливыми,

     Но в этих стремлениях и борьбе

     Все ли способны быть незлобивыми

     И снисходительно-справедливыми

     И к прочим согражданам, и к себе?

 

     Да, скажем по совести, не всегда

     Люди злопамятными бывают,

     И жуликов всяких порой прощают,

     И даже изменников иногда.

 

     С поступками скверными, даже злобными,

     С чертами-волками, с чертами-кобрами

     Мирится бездна подчас людей.

     Но вот, как ни странно, с чертами добрыми

     Дела зачастую куда сложней.

 

     Ведь вот как устроен порой человек

     Со всей любопытной душой своею:

     Того, кто красивее или сильнее

     Иль, скажем, талантливей и умнее,

     Хоть режь, а не может простить вовек!

 

     Ведь сколько рождалось таких, кто мог

     Согреть человека живым талантом,

     Но недруги сразу со злым азартом

     Кидались, чтоб сбить непременно с ног.

 

     А сколько же ярких было умов,

     Которым буквально никто не внемлет?

     И книг, и прекраснейших голосов,

     Нередко же втоптанных просто в землю!

 

     Пилот, что кипел в красоте и силе,

     Вдруг взял и явил мировой рекорд.

     Соседи ж за это ему вредили,

     Таланта они ему не простили:

     - Не прыгай в герои, крылатый черт!

 

     Смешно, но за ложь иль башку без дум

     Никто почему-то не обижается,

     А если талант или яркий ум -

     Такие грехи у нас не прощаются!

 

     При этом, конечно, в те лбы упрямые

     И мысль на мгновение не придет,

     Что двигают жизнь и дела вперед

     Мозги и таланты из самых самые!

 

     Не надо же, право, коситься, люди,

     На всех, кто красивее иль добрей,

     Талантливей, может быть, и умней,

     И жизнь наша много светлее будет!

 

Магнетизм

 

О, как же мы странно с тобой прощаемся:

     Твердим: «До свиданья», твердим: «Пока».

     Но только все время в руке рука,

     И мы их так слабо разнять пытаемся.

 

     Ужасное время -- пора разлуки...

     Но, кажется, силы у нас нашлись.

     Однако, едва лишь разжались руки,

     Как губы вдруг взяли да и слились.

 

     А губы слились -- значит, смолкли речи.

     Но чуть только мы их смогли обуздать,

     Как тут устремились друг к другу плечи

     И руки уже обнялись опять.

 

     О, Господи! Что же творит любовь?!

     Все планы практически рассыпаются:

     То руки мгновенно опять смыкаются,

     То губы встречаются вновь и вновь...

 

     А чуть распрощаемся до конца,

     Как все будто снова летит по кругу:

     То ноги несут нас опять друг к другу,

     То тянутся руки, то вновь сердца.

 

     О, люди! Запомните мой совет:

     Коль вдруг вот такое у вас случится,

     Не мучьтесь, а мчитесь бегом жениться.

     Другого решения просто нет!

 

Маленькие герои

 

В промозглую и злую непогоду,

     Когда ложатся под ветрами ниц

     Кусты с травой. Когда огонь и воду

     Швыряют с громом тучи с небосвода,

     Мне жаль всегда до острой боли птиц...

 

     На крыши, на леса и на проселки,

     На горестно поникшие сады,

     Где нет сухой ни ветки, ни иголки,

     Летит поток грохочущей воды.

 

     Все от стихии прячется в округе:

     И человек, и зверь, и даже мышь.

     Укрыт надежно муравей. И лишь

     Нет ничего у крохотной пичуги.

 

     Гнездо? Смешно сказать! Ну разве дом -

     Три ветки наподобие розетки!

     И при дожде, ей-богу, в доме том

     Ничуть не суше, чем на всякой ветке!

 

     Они к птенцам всей грудкой прижимаются,

     Малюсенькие, легкие, как дым,

     И от дождя и стужи заслоняются

     Лишь перьями да мужеством своим.

 

     И как представить даже, что они

     Из райских мест, сквозь бури и метели,

     Семь тысяч верст и ночи все, и дни

     Сюда, домой, отчаянно летели!

 

     Зачем такие силы были отданы?

     Ведь в тех краях - ни холода, ни зла,

     И пищи всласть, и света, и тепла,

     Да, там есть все на свете... кроме родины...

 

     Суть в том, без громких слов и укоризны,

     Что, все порой исчерпав до конца,

     Их маленькие, честные сердца

     Отчизну почитают выше жизни.

 

     Грохочет бурей за окошком ночь,

     Под ветром воду скручивая туго,

     И что бы я не отдал, чтоб помочь

     Всем этим смелым крохотным пичугам!

 

     Но тьма уйдет, как злобная старуха,

     Куда-то в черный и далекий лес,

     И сгинет гром, поварчивая глухо,

     А солнце брызнет золотом с небес.

 

     И вот, казалось, еле уцелев,

     В своих душонках маленьких пичуги

     Хранят не страх, не горечь и не гнев,

     А радость, словно сеятель посев,

     Как искры звонко сыплют по округе!

 

     Да, после злой ревущей черноты,

     Когда живым-то мудрено остаться,

     Потокам этой светлой доброты

     И голосам хрустальной чистоты,

     Наверно, можно только удивляться!

 

     Гремит, звенит жизнелюбивый гам!

     И, может быть, у этой крохи-птицы

     Порой каким-то стоящим вещам

     Большим и очень сильным существам

     Не так уж плохо было б поучиться...

 

Маленькие люди

 

Цветистая афиша возвещает

О том, что в летнем цирке в третий раз

С большим аттракционом выступает

Джаз лилипутов - «Театральный джаз»!

 

А кроме них, указано в программе,

Веселый ас - медведь-парашютист,

Жонглеры-обезьяны с обручами

И смелый гонщик - волк-мотоциклист.

 

Обиднейшее слово - лилипуты,

Как будто штамп поставили навек.

Как будто все решает рост. Как будто

Перед тобой уже не человек!

 

Нет, я живу не баснями чужими

И не из ложи цирковой слежу.

Я знаю их обиды, ибо с ними

Не первый год общаюсь и дружу!

 

Вот и сегодня тоненько звенят

В моей квартире шутки, смех и тосты.

Нет никого «больших», как говорят,

Сегодня здесь лишь «маленькие» гости!

 

Тут не желанье избежать общенья,

И не стремленье скрыться от людей,

И вовсе не любовь к уединенью -

Тут дело все и проще и сложней...

 

Мы часто пониманье проявляем

Там, где порой оно и ни к чему.

Случается, что пьяному в трамвае

Мы, чуть ли уж не место уступая,

Сердечно улыбаемся ему.

 

А к людям очень маленького роста

И очень уязвимым оттого,

Кому на свете жить не так уж просто,

Нет, кроме любопытства, ничего!

 

Бегут им вслед на улицах мальчишки.

- Эгей, сюда! Смотрите-ка скорей! -

Ну, хорошо, пусть это ребятишки.

А взрослые! Намного ли мудрей?

 

Порой прохожих растолкав упрямо,

И распахнув глазищи-фонари,

Какая-нибудь крашеная дама

Воскликнет вдруг:- Ах, Петя, посмотри!

 

И, все смекнув, когда-то, кто-то, где-то

С практично предприимчивой душой

На нездоровом любопытстве этом

Уже устроил бизнес цирковой.

 

И вот факиры, щурясь плутовато,

Одетых пестро маленьких людей

Под хохот превращают в голубей

И снова извлекают из халата!

 

И вот уже афиша возвещает

О том, что в летнем цирке в третий раз

С большим аттракционом выступает

Джаз лилипутов - «Театральный джаз»!

 

Грохочет зал, дрожат огни лучисто.

И может быть, не ведает никто,

Как снится ночью маленьким артистам

Пожар в зеленом цирке «Шапито».

 

Маэстро

 

Счастливый голос в трубке телефонной:

— Люблю, люблю! Без памяти! Навек!

Люблю несокрушимо и бездонно! —

И снова горячо и восхищенно:

— Вы самый, самый лучший человек!

 

Он трубку, улыбаясь, положил.

Бил в стекла ветер шумно и тревожно.

Ну что сказать на этот буйный пыл?

И вообще он даже не решил,

Что хорошо, а что тут невозможно?

 

Ее любовь, ее счастливый взгляд,

Да, это праздник радости, и все же

На свете столько всяческих преград,

Ведь оболгут, опошлят, заедят,

К тому ж он старше, а она моложе.

 

Ну что глупцам душа или талант!

Ощиплют под чистую, как цыпленка,

Начнут шипеть:— Известный музыкант,

И вдруг нашел почти наивный бант,

Лет двадцать пять... практически девчонка...

 

Но разве чувство не бывает свято?

И надо ль биться с яркою мечтой?

Ведь были же и классики когда-то,

Был Паганини в пламени заката,

Был Верди. Были Тютчев и Толстой.

 

А впрочем, нет, не в этом даже дело,

И что такое этажи из лжи

И всяческие в мире рубежи

Пред этим взглядом радостным и смелым!

 

Ведь если тут не пошлость и не зло

И главный смысл не в хмеле вожделений,

А если ей и впрямь его тепло

Дороже всех на свете поклонений?!

 

И если рвется в трубке телефонной:

— Люблю, люблю! Без памяти! Навек!

Люблю несокрушимо и бездонно! —

И снова горячо и восхищенно:

— Вы самый, самый лучший человек!

 

Так как решить все «надо» и «не надо»!

И как душе встревоженной помочь?

И что важней: житейские преграды

Иль этот голос, рвущийся сквозь ночь?

 

Кидая в ночь голубоватый свет,

Горит вдали последняя звезда,

Наверно, завтра он ответит «нет»,

Но нынче, взяв подаренный портрет,

Он по-секрету тихо скажет «да»!

 

Медвежонок

 

Беспощадный выстрел был и меткий.

     Мать осела, зарычав негромко,

     Боль, веревки, скрип телеги, клетка...

     Все как страшный сон для медвежонка...

 

     Город суетливый, непонятный,

     Зоопарк - зеленая тюрьма,

     Публика снует туда-обратно,

     За оградой высятся дома...

 

     Солнца блеск, смеющиеся губы,

     Возгласы, катанье на лошадке,

     Сбросить бы свою медвежью шубу

     И бежать в тайгу во все лопатки!

 

     Вспомнил мать и сладкий мед пчелы,

     И заныло сердце медвежонка,

     Носом, словно мокрая клеенка,

     Он, сопя, обнюхивал углы.

 

     Если в клетку из тайги попасть,

     Как тесна и как противна клетка!

     Медвежонок грыз стальную сетку

     И до крови расцарапал пасть.

 

     Боль, обида - все смешалось в сердце.

     Он, рыча, корябал доски пола,

     Бил с размаху лапой в стены, дверцу

     Под нестройный гул толпы веселой.

 

     Кто-то произнес: - Глядите в оба!

     Надо стать подальше, полукругом.

     Невелик еще, а сколько злобы!

     Ишь, какая лютая зверюга!

 

     Силищи да ярости в нем сколько,

     Попадись-ка в лапы - разорвет! -

     А «зверюге» надо было только

     С плачем ткнуться матери в живот.

 

Микроклимат

 

День и ночь за окном обложные дожди,

     Все промокло насквозь: и леса, и птицы.

     В эту пору, конечно, ни почты не жди,

     Да и вряд ли какой-нибудь гость постучится.

 

     Реки хмуро бурлят, пузырятся пруды.

     Все дождем заштриховано, скрыто и смыто.

     На кого и за что так природа сердита

     И откуда берет она столько воды?!

 

     Небо, замысла скверного не тая,

     Все залить вознамерилось в пух и прах.

     Даже странно представить, что есть края,

     Где почти и не ведают о дождях.

 

     Где сгорают в горячих песках следы

     И ни пятнышка туч в небесах седых,

     Где родник или просто стакан воды

     Часто ценят превыше всех благ земных.

 

     Дождь тоской заливает луга и выси,

     Лужи, холод да злющие комары.

     Но душа моя с юности не зависит

     Ни от хмурых дождей, ни от злой жары.

 

     И какой ни придумает финт природа,

     Не навеет ни холод она, ни сплин.

     Ведь зависит внутри у меня погода

     От иных, совершенно иных причин.

 

     Вот он - мудрый и очень простой секрет:

     Если что-то хорошее вдруг свершилось,

     Как погода бы яростно ни бесилась,

     В моем сердце хохочет весенний свет!

 

     Но хоть трижды будь ласковою природа,

     Только если тоска тебя вдруг грызет,

     То в душе совершенно не та погода,

     В ней тогда и бураны, и снег, и лед.

 

     Дождь гвоздит по земле, и промозглый ветер

     Плющит капли о стекла и рвет кусты.

     Он не знает, чудак, о прекрасном лете,

     О моем, о веселом и добром лете,

     Где живет красота, и любовь, и ты...

 

Мне так всегда хотелось верить в Бога!..

 

Мне так всегда хотелось верить в Бога!

     Ведь с верой легче все одолевать:

     Болезни, зло, и если молвить строго,

     То в смертный час и душу отдавать...

 

     В церквах с покрытых золотом икон,

     Сквозь блеск свечей и ладан благовонный

     В сияньи нимба всемогущий ОН

     Взирал на мир печальный и спокойный.

 

     И вот, кого ОН сердцем погружал

     В святую веру с лучезарным звоном,

     Торжественно и мудро объяснял,

     Что мир по Божьим движется законам.

 

     В Его руце, как стебельки травы, -

     Все наши судьбы, доли и недоли.

     Недаром даже волос с головы

     Упасть не может без Господней воли!

 

     А если так, то я хочу понять

     Первопричину множества событий:

     Стихий, и войн, и радостных открытий,

     И как приходят зло и благодать?

 

     И в жажде знать все то, что не постиг,

     Я так далек от всякого кощунства,

     Что было б, право, попросту безумство

     Подумать так хотя бы и на миг.

 

     Он создал весь наш мир. А после всех -

     Адама с Евой, как венец созданья.

     Но, как гласит Священное писанье,

     Изгнал их вон за первородный грех.

 

     Но если грех так тягостен Ему,

     Зачем ОН сам их создал разнополыми

     И поселил потом в Эдеме голыми?

     Я не шучу, я просто не пойму.

 

     А яблоко в зелено-райской куще?

     Миф про него - наивней, чем дитя.

     Ведь ОН же всеблагой и всемогущий,

     Все знающий вперед и вездесущий

     И мог все зло предотвратить шутя.

 

     И вновь и вновь я с жаром повторяю,

     Что здесь кощунства не было и нет.

     Ведь я мечтал и до сих пор мечтаю

     Поверить сердцем в негасимый свет.

 

     Мне говорят: - Не рвись быть слишком умным,

     Пей веру из Божественной реки. -

     Но как, скажите, веровать бездумно?

     И можно ль верить смыслу вопреки?

 

     Ведь если это правда, что вокруг

     Все происходит по Господней воле,

     Тогда откуда в мире столько мук

     И столько горя в человечьей доле?

 

     Когда нас всех военный смерч хлестал

     И люди кров и головы теряли,

     И гибли дети в том жестоком шквале,

     А ОН все видел? Знал и позволял?

 

     Ведь «Волос просто так не упадет...»

     А тут-то разве мелочь? Разве волос?

     Сама земля порой кричала в голос

     И корчился от муки небосвод.

 

     Слова, что это - кара за грехи,

     Кого всерьез, скажите, убедили?

     Ну хорошо, пусть взрослые плохи,

     Хоть и средь них есть честны и тихи,

     А дети? Чем же дети нагрешили?

 

     Кто допускал к насилью палачей?

     В чью пользу было дьявольское сальдо,

     Когда сжигали заживо детей

     В печах Треблинки или Бухенвальда?!

 

     И я готов, сто раз готов припасть

     К ногам того мудрейшего святого,

     Кто объяснит мне честно и толково,

     Как понимать Божественную власть?

 

     Любовь небес и - мука человечья.

     Зло попирает грубо благодать.

     Ведь тут же явно есть противоречье,

     Ну как его осмыслить и понять?

 

     Да вот хоть я. Что совершал я прежде?

     Какие были у меня грехи?

     Учился, дрался, сочинял стихи,

     Порой курил с ребятами в полъезде.

 

     Когда ж потом в трагическую дату

     Фашизм занес над Родиною меч,

     Я честно встал, чтоб это зло пресечь,

     И в этом был священный долг солдата.

 

     А если так, и без Всевышней воли

     И волос с головы не упадет,

     За что тогда в тот беспощадный год

     Была дана мне вот такая доля?

 

     Свалиться в двадцать в черные лишенья,

     А в небе - все спокойны и глухи,

     Скажите, за какие преступленья?

     И за какие смертные грехи?!

 

     Да, раз выходит, что без Высшей воли

     Не упадет и волос с головы,

     То тут права одна лишь мысль, увы,

     Одна из двух. Одна из двух, не боле:

 

     ОН добр, но слаб и словно бы воздушен

     И защитить не в силах никого.

     Или жесток, суров и равнодушен,

     И уповать нелепо на Него!

 

     Я в Бога так уверовать мечтаю

     И до сих пор надежду берегу.

     Но там, где суть вещей не понимаю -

     Бездумно верить просто не могу.

 

     И если с сердца кто-то снимет гири

     И обрету я мир и тишину,

     Я стану самым верующим в мире

     И с веры той вовеки не сверну!

 

Мне уже не шестнадцать, мама!

 

Ну что ты не спишь и все ждешь упрямо?

Не надо. Тревоги свои забудь.

Мне ведь уже не шестнадцать, мама!

Мне больше! И в этом, пожалуй, суть.

 

Я знаю, уж так повелось на свете,

И даже предчувствую твой ответ,

Что дети всегда для матери дети,

Пускай им хоть двадцать, хоть тридцать лет

 

И все же с годами былые средства

Как-то меняться уже должны.

И прежний надзор и контроль, как в детстве,

Уже обидны и не нужны.

 

Ведь есть же, ну, личное очень что-то!

Когда ж заставляют: скажи да скажи! -

То этим нередко помимо охоты

Тебя вынуждают прибегнуть к лжи.

 

Родная моя, не смотри устало!

Любовь наша крепче еще теперь.

Ну разве ты плохо меня воспитала?

Верь мне, пожалуйста, очень верь!

 

И в страхе пусть сердце твое не бьется,

Ведь я по-глупому не влюблюсь,

Не выйду навстречу кому придется,

С дурной компанией не свяжусь.

 

И не полезу куда-то в яму,

Коль повстречаю в пути беду,

Я тотчас приду за советом, мама,

Сразу почувствую и приду.

 

Когда-то же надо ведь быть смелее,

А если порой поступлю не так,

Ну что ж, значит буду потом умнее,

И лучше синяк, чем стеклянный колпак.

 

Дай твои руки расцеловать,

Самые добрые в целом свете.

Не надо, мама, меня ревновать,

Дети, они же не вечно дети!

 

И ты не сиди у окна упрямо,

Готовя в душе за вопросом вопрос.

Мне ведь уже не шестнадцать, мама.

Пойми. И взгляни на меня всерьез.

 

Прошу тебя: выбрось из сердца грусть,

И пусть тревога тебя не точит.

Не бойся, родная. Я скоро вернусь!

Спи, мама. Спи крепко. Спокойной ночи!

 

Могила Неизвестного солдата

 

Могила Неизвестного солдата!

О, сколько их от Волги до Карпат!

В дыму сражений вырытых когда-то

Саперными лопатами солдат.

 

Зеленый горький холмик у дороги,

В котором навсегда погребены

Мечты, надежды, думы и тревоги

Безвестного защитника страны.

 

Кто был в боях и знает край передний,

Кто на войне товарища терял,

Тот боль и ярость полностью познал,

Когда копал «окоп» ему последний.

 

За маршем - марш, за боем - новый бой!

Когда же было строить обелиски?!

Доска да карандашные огрызки,

Ведь вот и все, что было под рукой!

 

Последний «послужной листок» солдата:

«Иван Фомин», и больше ничего.

А чуть пониже две коротких даты

Рождения и гибели его.

 

Но две недели ливневых дождей,

И остается только темно-серый

Кусок промокшей, вздувшейся фанеры,

И никакой фамилии на ней.

 

За сотни верст сражаются ребяга.

А здесь, от речки в двадцати шагах,

Зеленый холмик в полевых цветах -

Могила Неизвестного солдата...

 

Но Родина не забывает павшего!

Как мать не забывает никогда

Ни павшего, ни без вести пропавшего,

Того, кто жив для матери всегда!

 

Да, мужеству забвенья не бывает.

Вот почему погибшего в бою

Старшины на поверке выкликают

Как воина, стоящего в строю!

 

И потому в знак памяти сердечной

По всей стране от Волги до Карпат

В живых цветах и день и ночь горят

Лучи родной звезды пятиконечной.

 

Лучи летят торжественно и свято,

Чтоб встретиться в пожатии немом,

Над прахом Неизвестного солдата,

Что спит в земле перед седым Кремлем!

 

И от лучей багровое, как знамя,

Весенним днем фанфарами звеня,

Как символ славы возгорелось пламя -

Святое пламя вечного огня!

 

Модные люди

 

Мода, мода! Кто ее рождает?

     Как ее постигнуть до конца?!

     Мода вечно там, где оглупляют,

     Где всегда упорно подгоняют

     Под стандарт и вкусы, и сердца.

 

     Подгоняют? Для чего? Зачем?

     Да затем, без всякого сомнения,

     Чтобы многим, если уж не всем,

     Вбить в мозги единое мышление.

 

     Ну, а что такое жить по моде?

     Быть мальком в какой-нибудь реке

     Или, извините, чем-то вроде

     Рядовой горошины в мешке.

 

     Трудятся и фильмы, и газеты -

     Подгоняй под моды, дурачье!

     Ибо человеки-трафареты,

     Будем честно говорить про это, -

     Всюду превосходное сырье!

 

     И ведь вот как странно получается:

     Человек при силе и красе

     Часто самобытности стесняется,

     А стремится быть таким, как все.

 

     Честное же слово - смех и грех:

     Но ведь мысли, вкусы и надежды,

     От словечек модных до одежды,

     Непременно только как у всех!

 

     Все стандартно, все, что вам угодно:

     Платья, кофты, куртки и штаны

     Той же формы, цвета и длины -

     Пусть подчас нелепо, лишь бы модно!

 

     И порой неважно человеку,

     Что ему идет, что вовсе нет,

     Лишь бы прыгнуть в моду, словно в реку,

     Лишь бы свой не обозначить след!

 

     Убежден: потомки до икоты

     Будут хохотать наверняка,

     Видя прабабушек на фото

     В мини-юбках чуть не до пупка!

 

     - Сдохнуть можно!.. И остро и мило!

     А ведь впрямь не деться никуда,

     Ибо в моде есть порою сила,

     Что весомей всякого стыда.

 

     Впрочем, тряпки жизни не решают.

     Это мы еще переживем.

     Тут гораздо худшее бывает,

     Ибо кто-то моды насаждает

     И во все духовное кругом.

 

     В юности вам сердце обжигали

     Музыка и сотни лучших книг.

     А теперь вам говорят: - Отстали!

     И понять вам, видимо, едва ли

     Модерновой модности язык.

 

     Кто эти «премудрые» гурманы,

     Что стремятся всюду поучать?

     Кто набил правами их карманы?

     И зачем должны мы, как бараны,

     Чепуху их всюду повторять?

 

     Давят без малейшего смущения,

     Ибо модник бесхребетно слаб

     И, забыв про собственное мнение,

     Всей душой - потенциальный раб!

 

     К черту в мире всяческие моды!

     Хватит быть бездарными весь век!

     Пусть живет, исполненный свободы,

     Для себя и своего народа

     Умный и красивый человек!

 

Моей маме

 

Пускай ты не сражалась на войне,

     Но я могу сказать без колебанья:

     Что кровь детей, пролитая в огне,

     Родителям с сынами наравне

     Дает навеки воинское званье!

 

     Ведь нам, в ту пору молодым бойцам,

     Быть может, даже до конца не снилось,

     Как трудно было из-за нас отцам

     И что в сердцах у матерей творилось.

 

     И лишь теперь, мне кажется, родная,

     Когда мой сын по возрасту - солдат,

     Я, как и ты десятки лет назад,

     Все обостренным сердцем принимаю.

 

     И хоть сегодня ни одно окно

     От дьявольских разрывов не трясется,

     Но за детей тревога все равно

     Во все века, наверно, остается.

 

     И скажем прямо (для чего лукавить?!),

     Что в бедах и лишеньях грозовых,

     Стократ нам легче было бы за них

     Под все невзгоды головы подставить!

 

     Да только ни в труде, ни на войне

     Сыны в перестраховке не нуждались.

     Когда б орлят носили на спине,

     Они бы в кур, наверно, превращались!

 

     И я за то тебя благодарю,

     Что ты меня сгибаться не учила,

     Что с детских лет не тлею, а горю,

     И что тогда, в нелегкую зарю,

     Сама в поход меня благословила.

 

     И долго-долго средь сплошного грома

     Все виделось мне в дальнем далеке,

     Как ты платком мне машешь у райкома,

     До боли вдруг ссутулившись знакомо

     С забытыми гвоздиками в руке.

 

     Да, лишь когда я сам уже отец,

     Я до конца, наверно, понимаю

     Тот героизм родительских сердец,

     Когда они под бури и свинец

     Своих детей в дорогу провожают.

 

     Но ты поверь, что в час беды и грома

     Я сына у дверей не удержу,

     Я сам его с рассветом до райкома,

     Как ты меня когда-то, провожу.

 

     И знаю я: ни тяготы, ни войны

     Не запугают парня моего.

     Ему ты верь и будь всегда спокойна:

     Все, что светло горело в нас - достойно

     Когда-то вспыхнет в сердце у него!

 

     И пусть судьба, как лист календаря,

     У каждого когда-то обрывается.

     Дожди бывают на земле не зря:

     Пылает зелень, буйствуют моря,

     И жизнь, как песня, вечно продолжается!

 

Моему старому другу

 

Над Киевом апрельский, журавлиный

Играет ветер клейкою листвой.

Эх, Борька, Борька! Друг ты мой старинный,

Ну вот и вновь мы встретились с тобой.

 

Под сводами завода «Арсенала»,

Куда стихи читать я приглашен,

Ты спрятался куда-то в гущу зала,

Мол, я не я и, дескать, он не он...

 

Ах ты мой скромник, милый чудачина!

Видать, таким ты будешь весь свой век.

Хоть в прошлом сквозь бои за Украину

Шагал отнюдь не робкий человек.

 

Вечерний город в звездах растворился,

А мы идем, идем по-над Днепром.

Нет, ты совсем, совсем не изменился,

Все так же ходишь чуточку плечом,

 

И так же ногу раненую ставишь,

И так же восклицаешь:- Это да!

И так же «р» отчаянно картавишь,

И так же прямодушен, как всегда.

 

Как два солдата летом и зимою,

Беря за перевалом перевал,

Уж двадцать с гаком дружим мы с тобою,

А кстати, «гак» не так уже и мал.

 

Но что, скажи, для нас с тобою годы?

Каких еще нам проб, каких преград?

Ведь если дружба рождена в невзгодах,

Она сильней всех прочих во сто крат!

 

Ты помнишь госпитальную палату,

В которой всех нас было двадцать пять,

Где из троих и одного солдата,

Пожалуй, сложно было бы собрать...

 

Я трудным был. Порою брежу ночью,

Потом очнусь, а рядом ты сидишь,

И губы мне запекшиеся мочишь,

И что-нибудь смешное говоришь.

 

Моя сиделка с добрыми руками!

Нет, ничего я, Боря, не забыл:

Ни как читал ты книги мне часами,

Ни как, бывало, с ложечки кормил.

 

И в дни, когда со смертью в трудном споре

Меня хирург кромсал и зашивал,

Ты, верно, ждал за дверью в коридоре

Сидел и ждал. И я об этом знал.

 

И все же, как нам ни бывало горько,

Мы часто были с шуткою на «ты»

И хохотали так, ты помнишь, Борька,

Что чуть порой не лопались бинты?!

 

А помнишь, вышло раз наоборот:

Был в лежку ты, а я кормить пытался,

И как сквозь боль ты вдруг расхохотался,

Когда я пролил в нос тебе компот.

 

Эх, Борька, Борька! Сколько звонких лет

С тех пор уплыло вешним ледоходом?

А дружбе нашей, видно, сносу нет,

Она лишь все надежней с каждым годом.

 

И хоть не часто видимся порою,

Ведь тыща верст и сотни разных дел...

Но в трудный час любой из нас с тобою

За друга бы и в пекло не сробел!

 

Мы хорошо, мы горячо живем

И ничего не делаем халтурно:

Ни ты, я знаю, в цехе заводском,

Ни я, поверь, в цеху литературном!

 

Уже рассвет над Киевом встает,

Ну вот и вновь нам надо расставаться.

Тебе, наверно, скоро на завод,

А мне в Москву... В дорогу собираться...

 

Не смей, злодей, покашливать так горько!

Не то и я... Я тоже ведь живой...

Дай поцелую... добрый, славный мой...

Мой лучший друг! Мой самый светлый, Борька!..

 

Мои сны

 

Я проснулся утром и сказал:

«Видел я сейчас забавный сон,

Будто был я нынче приглашен

Дятлом на какой-то птичий бал.

 

Хором песни пели петухи,

Лес кивал зеленою листвой.

А пингвин, малюсенький такой,

Вдруг прочел Есенина стихи».

 

Ты журнал с улыбкою закрыла,

Сладко потянулась, как всегда,

И, зевнув, спокойно перебила:

«Лес... пингвин... какая ерунда!..»

 

Ты смешна - прости, коли обижу.

Сон совсем не безразличен мне.

Днем живу во тьме я, а во сне,

Я во сне я, понимаешь, вижу.

 

Моя звезда

 

Наверно, так уж повелось от века,

В народе говорится иногда,

Что где-то есть порой у человека

Далекая, счастливая звезда.

 

А коль звезда по небу покатилась,

В глубокой тьме прочерчивая след,

То где-то, значит, жизнь остановилась

И что кого-то в мире больше нет.

 

Звезда моя! Прозрачно-голубая!

Всю жизнь воюя, споря и любя,

Как ты добра - я в точности не знаю.

Но с детских лет я верую в тебя.

 

Когда мне было радостно до боли

При свете милых удивленных глаз,

И в час, когда читал я в нашей школе

На выпускном стихи в последний раз,

 

И в час, когда шагал я с аттестатом

В лучах надежды утренней Москвой,

Когда я был счастливым и крылатым,-

Ты в полный жар сияла надо мной!

 

И в дни, когда под грохот эшелонов,

Под пенье пуль, навстречу воронью,

Я шел без сна в шинели и погонах

Сквозь сто смертей за Родину мою,

 

Когда я стыл под вьюгой ледяною,

Когда от жажды мучился в пути,

И в тихий час, и в самом пекле боя

Я знал, что ты мне светишь впереди.

 

Но так уж в мире, кажется, бывает,

Что дальняя счастливая звезда

Не всякий раз приветливо мигает

И полным жаром блещет не всегда...

 

И в том бою, когда земля горела

И Севастополь затянула мгла,

Ты, видимо, меня не разглядела

И уберечь от горя не смогла.

 

И вот, когда дыханье пропадает,

Уходят силы, а сознанье - дым...

Тогда для смерти время наступает,

И смерть пришла за сердцем за моим.

 

Да не сумела, не остановила.

То ль потому, что молодость жила,

Иль потому, что комсомольским было,

Но только зря старуха прождала!

 

Звезда моя! Я вовсе не стараюсь

Всего добиться даром, без труда.

Я снова сам работаю, сражаюсь,

И все же ты свети хоть иногда...

 

Ведь как порою нелегко бывает,

Когда несутся стрелы мне вослед

И недруги бранят не умолкая,

Тогда сижу, курю я и не знаю,

Горишь ты надо мною или нет!

 

А впрочем, что мне недруги и стрелы!

Звезда моя! Горячая звезда!

Да, ты горишь! А если б не горела,

Я не достиг бы счастья никогда!

 

А я достиг... Чего мне прибедняться!

Я знаю цель. Тверды мои шаги.

И я умею даже там смеяться,

Где слабый духом выл бы от тоски!

 

Звезда моя! Ты тоже не сдаешься,

Как я, таким же пламенем горя!

И в час, когда ты, вздрогнув, оборвешься,

Не скажут нам, что мы горели зря!

 

И я мечтаю вопреки примете,

Когда судьба нас вычеркнет навек,

Пусть в этот миг родится на планете

Какой-нибудь счастливый человек!

 

Моя любовь

 

Ну каким ты владеешь секретом?

Чем взяла меня и когда?

Но с тобой я всегда, всегда,

Днем и ночью, зимой и летом!

 

Площадями ль иду большими

Иль за шумным сижу столом,

Стоит мне шепнуть твое имя —

И уже мы с тобой вдвоем.

 

Когда радуюсь или грущу я

И когда обиды терплю,

И в веселье тебя люблю я,

И в несчастье тебя люблю.

Даже если крепчайше сплю,

Все равно я тебя люблю!

 

Говорят, что дней круговерть

Настоящих чувств не тревожит.

Говорят, будто только смерть

Навсегда погасить их может.

 

Я не знаю последнего дня,

Но без громких скажу речей:

Смерть, конечно, сильней меня,

Но любви моей не сильней.

 

И когда этот час пробьет

И окончу я путь земной,

Знай: любовь моя не уйдет,

А останется тут, с тобой.

 

Подойдет без жалоб и слез

И незримо для глаз чужих,

Словно добрый и верный пес,

На колени положит нос

И свернется у ног твоих...

о любви

 

Мы решили с тобой дружить...

 

Мы решили с тобой дружить,

Пустяками сердец не волнуя.

Мы решили, что надо быть

Выше вздоха и поцелуя...

 

Для чего непременно вздох,

Звезды, встречи... скамья в аллее?

Эти глупые «ах» да «ох»!..

Мы - серьезнее и умнее!

 

Если кто-то порой на танцах

Приглашал тебя в шумный круг,

Я лишь щелкал презрительно пальцем -

Можешь с ним хоть навек остаться.

Что за дело мне? Я же друг!

 

Ну а если с другой девчонкой

Я кружил на вешнем ветру,

Ты, плечами пожав в сторонке,

Говорила потом мне тонко:

- Молодец! Нашел кенгуру!

 

Всех людей насмешил вокруг.-

И, шепнув, добавляла хмуро:

- Заявляю тебе, как друг:

Не танцуй больше с этой дурой!

 

Мы дружили с тобой всерьез!

А влюбленность и сердца звон...

Да для нас подобный вопрос

Просто-напросто был смешон!

 

Как-то в сумрак, когда закат

От бульваров ушел к вокзалу,

Ты, прильнув ко мне, вдруг сказала:

- Что-то очень прохладно стало,

Ты меня обними... как брат...

 

И, обняв, я сказал ликуя,

Слыша сердца набатный стук:

- Я тебя сейчас поцелую!

Поцелую тебя... как друг...

 

Целовал я тебя до утра,

А потом и ты целовала

И, целуя, все повторяла:

-Это я тебя, как сестра...

 

Улыбаясь, десятки звезд

Тихо гасли на небосводе.

Мы решили дружить всерьез.

Разве плохо у нас выходит?

 

Кто и в чем помешает нам?

Ведь нигде же не говорится,

Что надежным, большим друзьям

Запрещается пожениться?

 

И отныне я так считаю:

Все влюбленности - ерунда.

Вот серьезная дружба - да!

Я по опыту это знаю...

 

На крыле

 

Галине Асадовой

 

     Нет, все же мне безбожно повезло,

     Что я нашел тебя. И мне сдается,

     Что счастье, усадив нас на крыло,

     Куда-то ввысь неистово несется!

 

     Все выше, выше солнечный полет,

     А все невзгоды, боли и печали

     Остались в прошлом, сгинули, пропали.

     А здесь лишь ты, да я, да небосвод!

 

     Тут с нами все - и планы и мечты,

     Надежды и восторженные речи.

     Тебе не страшно с этой высоты

     Смотреть туда, где были я и ты

     И где остались будни человечьи?!

 

     Ты тихо улыбаешься сейчас

     И нет на свете глаз твоих счастливей.

     И, озарен лучами этих глаз,

     Мир во сто крат становится красивей,

 

     Однако счастье слишком быстротечно,

     И нет, увы, рецепта против зла.

     И как бы ни любили мы сердечно,

     Но птица нас когда-нибудь беспечно

     Возьмет и сбросит все-таки с крыла.

 

     Закон вселенский, он и прост и ясен.

     И я готов на все без громких слов.

     Будь что угодно. Я на все согласен.

     Готов к пути, что тяжек и опасен,

     И лишь с тобой расстаться не готов!

 

     И что б со мною в мире ни стряслось,

     Я так сказал бы птице быстролетной:

     Ну что же, сбрось нас где и как угодно,

     Не только вместе. Вместе, а не врозь.

 

На осеннем пороге

 

В саду деревья стынут на рассвете,

     А ветер, по-напористому злой,

     Столбом взвивает листьев разноцветье

     И сыплет сверху белою крупой.

 

     А ты сейчас печалишься о днях,

     Что улетели птицами на юг.

     Глядишь в окно, и у тебя в глазах

     Не то морозец, а не то испуг.

 

     Но я прошу: не надо, улыбнись!

     Неужто ждать нам лета и весны?!

     Ведь климат в сердце, и настрой, и жизнь

     Во многом все же нам подчинены.

 

     И, господи! Ведь это ж в нашей власти

     Шагать сквозь все на свете холода

     И твердо знать о том, что наше счастье,

     Какие б вдруг ни грянули напасти,

     Уже остыть не сможет никогда!

 

     Давай же вместе вместо вьюг и зим

     Мы вечный май любовью создадим!

 

На пороге двадцатой весны

 

На пороге двадцатой весны

Снятся людям хорошие сны.

Снятся грозы, и летний день,

И застенчивая сирень.

 

Снятся фильм и ночная звезда,

И целинные поезда,

Пальма снится, и горный грот,

Снится легкий, как пух, зачет.

 

Снится все: и свиданья час,

И смешинки любимых глаз,

Снятся матчи и гул ракет,

Даже дети, которых нет.

 

На пороге двадцатой весны

Мне не снились такие сны.

В эту пору в тугих бинтах

Я валялся в госпиталях.

 

Снов не видел тогда ни я,

Ни гвардейцы - мои друзья.

Потому, что под тяжкий гром

Спали люди чугунным сном.

 

Но хотя мы там не могли

Видеть этих хороших снов,

Мы их все для вас сберегли,

Пронеся сквозь огни боев.

 

Донесли в вещевых мешках

Вместе с кладью простой своей.

Вот вам вздох и сирень в цветах -

Вам по двадцать и вам нужней!

 

Далеко позади война.

Нынче мир над страной и весна...

В переулках садов аромат,

Спят ребята, девчата спят.

 

Спят под звездами всей страны,

Им хорошие снятся сны.

Спите! Добрый привет вам шлю,

Я вас очень сейчас люблю!

 

За отсутствие пошлых драм,

За мечты и любовь к стихам,

За дела, что для вас легки

Там, где ежатся старики.

 

Да за то, что я вижу в вас,

Будто в зеркале давних дней,

Крылья, битвы, горячность фраз

Комсомольской души моей!

 

Кружит ветер вдоль всей страны

Паутинками ваши сны.

Как дневальный в полночный час,

Я незримо пройду средь вас.

 

Друг ваш добрый и старший брат,

Я поглажу чубы ребят,

И у девушек в головах

Я поставлю сады в цветах.

 

С неба сыплется звездопад...

Спят девчата, ребята спят...

На пороге двадцатой весны

Пусть красивые снятся сны!

 

Спите! Добрый привет вам шлю.

Я вас очень сейчас люблю!

 

Надёжное плечо

 

Ах, как же это важно, как же нужно

В час, когда беды лупят горячо

И рвут, как волки, яростно и дружно,

Иметь всегда надёжное плечо!

 

Неважно чьё: жены, или невесты,

Иль друга, что стучится на крыльце.

Всё это - сердцу дорогие вести.

Но всех важней, когда всё это - вместе,

Когда жена и друг в одном лице.

 

Пусть чувства те воспеты и прославлены,

И всё-таки добавим ещё раз,

Что коль любовь и дружба не разбавлены,

А добровольно воедино сплавлены,

То этот сплав прочнее, чем алмаз.

 

А если всё совсем наоборот,

Вот так же бьёт беда и лупит вьюга,

И нет нигде пощады от невзгод,

И ты решил, что тут-то и спасёт

Тебя плечо единственного друга!

 

И вот ты обернулся сгоряча,

Чтоб ощутить родное постоянство,

И вдруг - холодный ужас: нет плеча!

Рука хватает чёрное пространство...

 

Нет, не сбежала близкая душа,

И вроде в злом не оказалась стане,

А лишь в кусты отпрянула, спеша,

Считая бой проигранным заранее.

 

И наблюдая издали за тем,

Как бьют тебя их кулаки и стрелы,

Сурово укоряла: - Ну зачем

Ты взял да и ввязался в это дело?!

 

Вот видишь, как они жестоко бьют

И не щадят ни сил твоих, ни сердца,

А можно было и сберечь уют,

И где-то в ямке тихо отсидеться.

 

И вот, сражаясь среди злой пурги,

Ты думаешь с отчаяньем упрямым:

Ну кто тебе опаснее: враги

Или друзья, что прячутся по ямам?!

 

И пусть невзгоды лупят вновь и вновь,

Я говорю уверенно и круто:

Не признаю ни дружбу, ни любовь,

Что удирают в трудную минуту!

 

Да, в мире есть различные сердца.

Но счастлив тот, я этого не скрою,

Кому досталось именно такое:

В любое время, доброе и злое,

Надёжное навек и до конца!

 

Наивность

 

Сколько я прочел на свете строк

     О любви, как плетью оскорбленной,

     О любви, безжалостно сожженной,

     Из сплошных терзаний и тревог.

 

     Сколько раз я слышал от друзей

     О разбитом на осколки счастье

     И о злой или холодной власти,

     В пешки превращающей людей.

 

     И тогда мне думалось невольно:

     Пусть не все я знаю на земле,

     Но в науке о добре и зле

     Преуспел я нынче предовольно.

 

     - Что мне зло и хитрости ужи! -

     Думал я в самовлюбленном барстве.

     Знал. И слова тут мне не скажи!

     А споткнулся на глупейшей лжи

     И на примитивнейшем коварстве...

 

     Что ж, пускай! Не загрохочет гром,

     И звезда не задрожит в эфире.

     Просто помнить следует о том,

     Что одним доверчивым ослом

     Стало больше в этом мире!

 

Наша жизнь - как фонарика узкий свет...

 

Наша жизнь - как фонарика узкий свет.

     А от лучика влево и вправо -

     Темнота: миллионы безмолвных лет...

     Все, что было до нас и придет вослед,

     Увидать не дано нам, право.

 

     Хорошо б лет на тысячу растянуть

     Время каждого поколенья,

     Вот тогда получился бы путь как путь,

     А не наше одно мгновенье!

 

     Но Судьба усмехнулась бы: «Для чего

     Вы мечтами себя тревожите,

     Если даже мгновенья-то одного

     Часто толком прожить не можете!»

 

Не бейте детей!

 

Не бейте детей, никогда не бейте!

Поймите, вы бьете в них сами себя,

Неважно, любя их иль не любя,

Но делать такого вовек не смейте!

 

Вы только взгляните: пред вами - дети,

Какое ж, простите, геройство тут?!

Но сколько ж таких, кто жестоко бьют,

Вложив чуть не душу в тот черный труд,

Заведомо зная, что не ответят!

 

Кричи на них, бей! А чего стесняться?!

Ведь мы ж многократно сильней детей!

Но если по совести разобраться,

То порка - бессилье больших людей!

 

И сколько ж порой на детей срывается

Всех взрослых конфликтов, обид и гроз.

Ну как же рука только поднимается

На ужас в глазах и потоки слез?!

 

И можно ль распущенно озлобляться,

Калеча и душу, и детский взгляд,

Чтоб после же искренно удивляться

Вдруг вспышкам жестокости у ребят.

 

Мир жив добротою и уваженьем,

А плетка рождает лишь страх и ложь.

И то, что не можешь взять убежденьем -

Хоть тресни - побоями не возьмешь!

 

В ребячьей душе все хрустально-тонко,

Разрушим - вовеки не соберем.

И день, когда мы избили ребенка,

Пусть станет позорнейшим нашим днем!

 

Когда-то подавлены вашей силою,

Не знаю, как жить они после будут,

Но только запомните, люди милые,

Они той жестокости не забудут.

 

Семья - это крохотная страна.

И радости наши произрастают,

Когда в подготовленный грунт бросают

Лишь самые добрые семена!

про детей

 

Не горюй

 

Ты не плачь о том, что брошена,

Слезы - это ерунда!

Слезы, прошены ль, не прошены,-

Лишь соленая вода!

 

Чем сидеть в тоске по маковку,

«Повезло - не повезло»,

Лучше стиснуть сердце накрепко,

Всем терзаниям назло!

 

Лучше, выбрав серьги броские,

Все оружье ахнуть в бой,

Всеми красками-прическами

Сделать чудо над собой!

 

Коль нашлась морщинка - вытравить!

Нет, так сыщется краса!

И такое платье выгрохать,

Чтоб качнулись небеса!

 

Будет вечер - обязательно

В шум и гомон выходи,

Подойди к его приятелям

И хоть тресни, а шути!

 

Но не жалко, не потерянно

(Воевать так воевать!),

А спокойно и уверенно:

Все прошло - и наплевать!

 

Пусть он смотрит настороженно.

- Все в кино? И я - в кино! -

Ты ли брошен, я ли брошена -

Даже вспомнить-то смешно!

 

Пусть судьба звенит и крутится,

Не робей, не пропадешь!

Ну а что потом получится

И кому придется мучиться -

Вот увидишь и поймешь!

 

Не могу понять

 

Можно ли дружить, не разделяя

Убеждений друга своего?

Можно ли дружить, не одобряя

В нем почти буквально ничего?

 

Разным и по мыслям и по взглядам,

Им давным-давно расстаться б надо,

Чтоб друг друга в ссорах не казнить

И не отравлять друг друга ядом.

А они, посмотришь, вечно рядом,

Точно впрямь обязаны дружить.

 

Можно ли любить, не уважая?

Говорить о нежности навек,

В то же время ясно понимая,

Что любимый - низкий человек?!

 

Говорят: любовь не различает,

Где какая пролегает грань.

Это верно. Но и так бывает:

Человек прекрасно понимает -

Это дрянь. И любит эту дрянь!

 

Принято считать, что для поэта

Нет загадок в области души.

Если есть сердечные секреты,

Ты, поэт, раскрой и опиши!

 

Что поэтам мели и пороги?!

Им ведь дан лирический язык.

Но поэты тоже ведь не боги!

А нелепость встретив на дороге,

И они становятся в тупик!

 

Как же так, любить, не уважая?

Для чего дружить и враждовать?

Нет, такого я не понимаю

И, наверно, не смогу понять!

 

Не надо отдавать любимых

 

Не надо отдавать любимых,

Ни тех, кто рядом, и ни тех,

Кто далеко, почти незримых.

Но зачастую ближе всех!

 

Когда всё превосходно строится

И жизнь пылает, словно стяг,

К чему о счастье беспокоиться?!

Ведь всё сбывается и так!

 

Когда ж от злых иль колких слов

Душа порой болит и рвётся -

Не хмурьте в раздраженьи бровь.

Крепитесь! Скажем вновь и вновь:

За счастье следует бороться!

 

А в бурях острых объяснений

Храни нас, Боже, всякий раз

От нервно-раскалённых фраз

И непродуманных решений.

 

Известно же едва ль не с древности:

Любить бесчестно не дано,

А потому ни мщенье ревности,

Ни развлечений всяких бренности,

Ни хмель, ни тайные неверности

Любви не стоят всё равно!

 

Итак, воюйте и решайте:

Пусть будет радость, пусть беда,

Боритесь, спорьте, наступайте,

И лишь любви не отдавайте,

Не отдавайте никогда!

 

Не привыкайте никогда к любви...

 

Не привыкайте никогда к любви!

Не соглашайтесь, как бы ни устали,

Чтоб замолчали ваши соловьи

И чтоб цветы прекрасные увяли.

 

И, главное, не верьте никогда,

Что будто всё проходит и уходит.

Да, звёзды меркнут, но одна звезда

По имени Любовь всегда-всегда

Обязана гореть на небосводе!

 

Не привыкайте никогда к любви,

Разменивая счастье на привычки,

Словно костёр на крохотные спички,

Не мелочись, а яростно живи!

 

Не привыкайте никогда к губам,

Что будто бы вам издавна знакомы,

Как не привыкнешь к солнцу и ветрам

Иль ливню средь грохочущего грома!

 

Да, в мелких чувствах можно вновь и вновь

Встречать, терять и снова возвращаться,

Но если вдруг вам выпала любовь,

Привыкнуть к ней - как обесцветить кровь

Иль до копейки разом проиграться!

 

Не привыкайте к счастью никогда!

Напротив, светлым озарясь гореньем,

Смотрите на любовь свою всегда

С живым и постоянным удивленьем.

 

Алмаз не подчиняется годам

И никогда не обратится в малость.

Дивитесь же всегда тому, что вам

Заслужено иль нет - судить не нам,

Но счастье в мире всё-таки досталось!

 

И, чтоб любви не таяла звезда,

Исполнитесь возвышенным искусством:

Не позволяйте выдыхаться чувствам,

Не привыкайте к счастью никогда.

 

Не уходи из сна моего

 

Не уходи из сна моего!

     Сейчас ты так хорошо улыбаешься,

     Как будто бы мне подарить стараешься

     Кусочек солнышка самого.

     Не уходи из сна моего!

 

     Не уходи из сна моего!

     Ведь руки, что так нежно обняли,

     Как будто бы радугу в небо подняли,

     И лучше их нет уже ничего.

     Не уходи из сна моего!

 

     В былом у нас - вечные расстояния,

     За встречами - новых разлук терзания,

     Сплошной необжитости торжество.

     Не уходи из сна моего!

 

     Не уходи из сна моего!

     Теперь, когда ты наконец-то рядом,

     Улыбкой и сердцем, теплом и взглядом,

     Мне мало, мне мало уже всего!

     Не уходи из сна моего!

 

     Не уходи из сна моего.

     И пусть все упущенные удачи

     Вернуться к нам снова, смеясь и плача,

     Ведь это сегодня важней всего.

     Не уходи из сна моего!

 

     Не уходи из сна моего!

     Во всех сновиденьях ко мне являйся!

     И днем, даже в шутку, не расставайся

     И лучше не сделаешь ничего.

     Не уходи из сна моего!

 

Нежные слова

 

То ли мы сердцами остываем,

То ль забита прозой голова,

Только мы все реже вспоминаем

Светлые и нежные слова.

 

Словно в эру плазмы и нейтронов,

В гордый век космических высот

Нежные слова, как граммофоны,

Отжили и списаны в расход.

 

Только мы здесь, видимо, слукавили

Или что-то около того:

Вот слова же бранные оставили,

Сберегли ведь все до одного!

 

Впрочем, сколько человек ни бегает

Средь житейских бурь и суеты,

Только сердце все равно потребует

Рано или поздно красоты.

 

Не зазря ж оно ему дается!

Как ты ни толкай его во мглу,

А оно возьмет и повернется

Вновь, как компас, к ласке и теплу.

 

Говорят, любовь немногословна:

Пострадай, подумай, раскуси...

Это все, по-моему, условно,

Мы же люди, мы не караси!

 

И не очень это справедливо -

Верить в молчаливую любовь.

Разве молчуны всегда правдивы?

Лгут ведь часто и без лишних слов!

 

Чувства могут при словах отсутствовать.

Может быть и все наоборот.

Ну а если говорить и чувствовать?

Разве плохо говорить и чувствовать?

Разве сердце этого не ждет?

 

Что для нас лимон без аромата?

Витамин, не более того.

Что такое небо без заката?

Что без песен птица? Ничего!

 

Пусть слова сверкают золотинками,

И не год, не два, а целый век!

Человек не может жить инстинктами,

Человек - на то и человек!

 

И уж коль действительно хотите,

Чтоб звенела счастьем голова,

Ничего-то в сердце не таите,

Говорите, люди, говорите

Самые хорошие слова!

 

Ночная песня

 

Фиолетовый вечер забрался в сад,

     Рассыпая пушинками сновиденья.

     А деревья все шепчутся и не спят,

     А деревья любуются на закат,

     И кивают, и щурятся с наслажденьем.

 

     - Спать пора, - прошептал, улыбаясь, вечер,

     Он приятелю синим платком махнул,

     И тогда, по-разбойничьи свистнув, ветер

     Подлетел и багровый закат задул.

 

     Покружил и умчал по дороге прочь.

     Сразу стало темно и пустынно даже.

     Это в черных одеждах шагнула ночь

     И развесила мрак, как густую пряжу.

 

     И от этой сгустившейся темноты,

     Что застыла недвижно, как в карауле,

     Все деревья, все травы и все цветы

     Тихо-тихо ресницы свои сомкнули.

 

     А чтоб спать им светло и спокойно было

     И никто не нарушил бы тишину,

     Ночь бесшумно созвездья вверху включила

     И большую оранжевую луну.

 

     Всюду блики: по саду и у крылечка,

     Будто кто-то швырнул миллион монет.

     За оврагом, притихшая сонно речка,

     Словно мокрый асфальт, отражает свет,

 

     У рябины во мраке дрожат рубины

     Темно-красным огнем. А внизу под ней

     Сруб колодца, как горло бутылки винной,

     Что закопана в землю до вешних дней.

 

     В вышину, точно в вечность, раскрыты двери.

     Над кустами качается лунный дым,

     И трава, будто мех дорогого зверя,

     Отливает то синим, то золотым...

 

     Красота - все загадочней, ярче, шире,

     Словно всюду от счастья висят ключи.

     Тонко звезды позванивают в эфире...

     И затмить красоту эту может в мире

     Лишь любовь, что шагнет вдруг к тебе в ночи!

 

Ночь

 

Как только разжались объятья,

Девчонка вскочила с травы,

Смущенно поправила платье

И встала под сенью листвы.

 

Чуть брезжил предутренний свет,

Девчонка губу закусила,

Потом еле слышно спросила:

— Ты муж мне теперь или нет?

 

Весь лес в напряжении ждал,

Застыли ромашка и мята,

Но парень в ответ промолчал

И только вздохнул виновато...

 

Видать, не поверил сейчас

Он чистым лучам ее глаз.

Ну чем ей, наивной, помочь

В такую вот горькую ночь?!

 

Эх, знать бы ей, чуять душой,

Что в гордости, может, и сила,

Что строгость еще ни одной

Девчонке не повредила.

 

И может, все вышло не так бы,

Случись эта ночь после свадьбы.

 

Нытики и зануды

 

Ненавижу я всяких зануд и нытиков,

Отравляющих радость за годом год,

Раздраженно-плаксивых и вечных критиков

Наших самых ничтожных порой невзгод!

 

Люди строят завод, корпуса вздымают,

Люди верят сквозь трудности в свой успех.

А зануда не верит. Он больше знает.

А зануда зарплату и жизнь ругает,

А зануда скулит и терзает всех.

 

Как досадно бывает подчас в дороге,

Где шагают ребята в жару и стынь:

Все устали и все натрудили ноги,

А бранится и стонет за всех один.

 

Он скрипит, он по ниточкам тянет нервы:

«Жмет ботинок... Когда же мы отдохнем?»

И рюкзак-то тяжел, и не те консервы,

Да и тем ли идем вообще путем?!

 

И с такой он душой о себе хлопочет,

Будто жизнью иною, чем все, живет:

Есть и пить только он ведь один и

хочет И один только в мире и устает.

 

Да, один устает и один страдает,

Всюду самый хороший порыв губя.

Лишь одно его в жизни не утомляет —

Это страстно любить самого себя.

 

Ну скажите на милость: когда? зачем

Кто-то выдумал нытика и зануду?

Ведь они, будто ржавчина, есть повсюду,

Пусть немного, а жизнь отравляют всем.

 

И хотелось бы тихо их попросить:

— Хватит жар загребать чужими руками.

Не скулите! Не путайтесь под ногами,

Не мешайте всем людям хорошим жить!

 

О скверном и святом

 

Что в сердце нашем самое святое?

     Навряд ли надо думать и гадать.

     Есть в мире слово самое простое

     И самое возвышенное - Мать!

 

     Так почему ж большое слово это,

     Пусть не сегодня, а давным-давно,

     Но в первый раз ведь было кем-то, где-то

     В кощунственную брань обращено?

 

     Тот пращур был и темный, и дурной

     И вряд ли даже ведал, что творил,

     Когда однажды взял и пригвоздил

     Родное слово к брани площадной.

 

     И ведь пошло же, не осело пылью,

     А поднялось, как темная река.

     Нашлись другие. Взяли, подхватили

     И понесли сквозь годы и века...

 

     Пусть иногда кому-то очень хочется

     Хлестнуть врага словами, как бичом,

     И резкость на язык не только просится,

     А в гневе и частенько произносится,

     Но только мать тут все-таки при чем?

 

     Пусть жизнь сложна, пускай порой сурова.

     И все же трудно попросту понять,

     Что слово «мат» идет от слова «мать»,

     Сквернейшее - от самого святого!

 

     Неужто вправду за свою любовь,

     За то, что родила нас и растила,

     Мать лучшего уже не заслужила,

     Чем этот шлейф из непристойных слов?!

 

     Ну как позволить, чтобы год за годом

     Так оскорблялось пламя их сердец?!

     И сквернословам всяческого рода

     Пора сказать сурово наконец:

 

     Бранитесь или ссорьтесь как хотите,

     Но не теряйте звания людей:

     Не трогайте, не смейте, не грязните

     Ни имени, ни чести матерей!

 

О смысле жизни

 

- В чем смысл твоей жизни? - Меня спросили. -

Где видишь ты счастье свое, скажи?

- В сраженьях, - ответил я, - против гнили

И в схватках, - добавил я, - против лжи!

 

По-моему, в каждом земном пороке,

Пусть так или сяк, но таится ложь.

Во всем, что бессовестно и жестоко,

Она непременно блестит, как нож.

 

Ведь все, от чего человек терзается,

Все подлости мира, как этажи,

Всегда пренахальнейше возвышаются

На общем фундаменте вечной лжи.

 

И в том я свое назначенье вижу,

Чтоб биться с ней каждым своим стихом,

Сражаясь с цинизма колючим льдом,

С предательством, наглостью, черным злом,

Со всем, что до ярости ненавижу!

 

Еще я хочу, чтоб моя строка

Могла б, отверзая тупые уши,

Стругать, как рубанком, сухие души

До жизни, до крохотного ростка!

 

Есть люди, что, веря в пустой туман,

Мечтают, чтоб счастье легко и весело

Подсело к ним рядом и ножки свесило:

Мол, вот я, бери и клади в карман!

 

Эх, знать бы им счастье совсем иное:

Когда, задохнувшись от высоты,

Ты людям вдруг сможешь отдать порою

Что-то взволнованное, такое,

В чем слиты и труд, и твои мечты!

 

Есть счастье еще и когда в пути

Ты сможешь в беду, как зимою в реку,

На выручку кинуться к человеку,

Подставить плечо ему и спасти.

 

И в том моя вера и жизнь моя.

И, в грохоте времени быстротечного,

Добавлю открыто и не тая,

Что счастлив еще в этом мире я

От женской любви и тепла сердечного...

 

Борясь, а не мудрствуя по-пустому,

Всю душу и сердце вложив в строку,

Я полон любви ко всему живому:

К солнцу, деревьям, к щенку любому,

К птице и к каждому лопуху!

 

Не веря ни злым и ни льстивым судьям,

Я верил всегда только в свой народ.

И, счастлив от мысли, что нужен людям,

Плевал на бураны и шел вперед.

 

От горя - к победам, сквозь все этапы!

А если летел с крутизны порой,

То падал, как барс, на четыре лапы

И снова вставал и кидался а бой.

 

Вот то, чем живу я и чем владею:

Люблю, ненавижу, борюсь, шучу.

А жить по-другому и не умею,

Да и, конечно же, не хочу!

 

О том, чего терять нельзя

 

Нынче век электроники и скоростей.

Нынче людям без знаний и делать нечего.

Я горжусь озареньем ума человечьего,

Эрой смелых шагов и больших идей.

 

Только, видно, не все идеально в мире,

И ничто безнаказанно не получается:

Если рамки в одном становятся шире,

То в другом непременно, увы, сужаются.

 

Чем глазастей радар, чем хитрей ультразвук

И чем больше сверхмощного и сверхдальнего,

Тем все меньше чего-то наивно-тайного,

Романтически-сказочного вокруг.

 

Я не знаю, кто прав тут, а кто не прав,

Только что-то мы, видно, навек спугнули.

Сказка... Ей неуютно в ракетном гуле,

Сказке нужен скворечник и шум дубрав.

 

Нужен сказке дурман лугового лета,

Стук копыт, да мороз с бородой седой,

Да сверчок, да еще чтоб за печкой где-то

Жил хоть кроха, а все-таки домовой...

 

Ну а мы, будто в вихре хмельного шквала,

Все стремимся и жить и любить быстрей.

Даже музыка нервной какой-то стала,

Что-то слишком визгливое слышится в ней!

 

Пусть река - не ожившая чья-то лента,

И в чащобах не прячутся колдуны.

Только людям нужны красивые сны,

И Добрыни с Аленушками нужны,

И нельзя, чтоб навеки ушла легенда.

 

Жизнь скучна, обнаженная до корней,

Как сверх меры открытая всем красавица.

Ведь душа лишь тогда горячо влюбляется,

Если тайна какая-то будет в ней.

 

Я - всем сердцем за технику и прогресс!

Только пусть не померкнут слова и краски,

Пусть хохочет в лесах берендеевский бес,

Ведь экстракт из хвои не заменит лес,

И радар никогда не заменит сказки!

 

Обидная любовь

 

Пробило десять. В доме тишина.

Она сидит и напряженно ждет.

Ей не до книг сейчас и не до сна,

Вдруг позвонит любимый, вдруг придет?!

 

Пусть вечер люстру звездную включил,

Не так уж поздно, день еще не прожит.

Не может быть, чтоб он не позвонил!

Чтобы не вспомнил - быть того не может!

 

«Конечно же, он рвался, и не раз,

Но масса дел: то это, то другое...

Зато он здесь и сердцем и душою».

К чему она хитрит перед собою

И для чего так лжет себе сейчас?

 

Ведь жизнь ее уже немало дней

Течет отнюдь не речкой Серебрянкой:

Ее любимый постоянно с ней -

Как хан Гирей с безвольной полонянкой.

 

Случалось, он под рюмку умилялся

Ее душой: «Так преданна всегда!»

Но что в душе той - радость иль беда?

Об этом он не ведал никогда,

Да и узнать ни разу не пытался.

 

Хвастлив иль груб он, трезв или хмелен,

В ответ - ни возражения, ни вздоха.

Прав только он и только он умен,

Она же лишь «чудачка» и «дуреха».

 

И ей ли уж не знать о том, что он

Ни в чем и никогда с ней не считался,

Сто раз ее бросал и возвращался,

Сто раз ей лгал и был всегда прощен.

 

В часы невзгод твердили ей друзья:

- Да с ним пора давным-давно расстаться.

Будь гордою. Довольно унижаться!

Сама пойми: ведь дальше так нельзя!

 

Она кивала, плакала порой.

И вдруг смотрела жалобно на всех:

- Но я люблю... Ужасно... Как на грех!..

И он уж все же не такой плохой!

 

Тут было бесполезно препираться,

И шла она в свой добровольный плен,

Чтоб вновь служить, чтоб снова унижаться

И ничего не требовать взамен.

 

Пробило полночь. В доме тишина...

Она сидит и неотступно ждет.

Ей не до книг сейчас и не до сна:

Вдруг позвонит? А вдруг еще придет?

 

Любовь приносит радость на порог.

С ней легче верить, и мечтать, и жить.

Но уж не дай, как говорится, бог

Вот так любить!

 

Одиночество

 

Мне казалось когда-то, что одиночество -

     Это словно в степи: ни души вокруг.

     Одиночество - это недобрый друг

     И немного таинственный, как пророчество.

 

     Одиночество - это когда душа

     Ждет, прикрыв, как писали когда-то, вежды,

     Чтобы выпить из сказочного ковша

     Золотые, как солнце, глотки надежды...

 

     Одиночество - дьявольская черта,

     За которой все холодно и сурово,

     Одиночество - горькая пустота,

     Тишина... И вокруг ничего живого...

 

     Только время стрелою летит порой,

     И в душе что-то новое появляется.

     И теперь одиночество открывается

     По-другому. И цвет у него иной.

 

     Разве мог я помыслить хоть раз о том,

     Что когда-нибудь в мире, в иные сроки

     В центре жизни, имея друзей и дом,

     Я, исхлестанный ложью, как злым кнутом,

     Вдруг застыну отчаянно-одинокий?!..

 

     И почувствую, словно на раны соль,

     Как вокруг все безжалостно изменилось,

     И пронзит мою душу такая боль,

     О какой мне и в тягостном сне не снилось.

 

     День, как рыба, ныряет в густую ночь.

     Только ночь - жесточайшая это штука:

     Мучит, шепчет о подлостях и разлуках,

     Жжет тоской - и не в силах никто помочь!

 

     Только помощь до крика в душе нужна!

     Вот ты ходишь по комнате в лунных бликах...

     До чего это все же чудно и дико,

     Что вокруг тебя жуткая тишина...

 

     Пей хоть водку, хоть бренди, хоть молоко!

     Всюду - люди. Но кто тебе здесь поможет?!

     Есть и сердце, что многое сделать может,

     Только как оно дьвольски далеко!

 

     Обратись к нему с правдой, с теплом и страстью.

     Но в ответ лишь холодная тишина...

     Что оно защищает - превыше счастья,

     Зло - ничтожно. Но сколько в нем черной власти!

     Мышь способна порой победить слона!

 

     На земле нашей сложно и очень людно.

     Одиночество - злой и жестокий друг.

     Люди! Милые! Нынче мне очень трудно,

     Протяните мне искренность ваших рук!

 

     Я дарил вам и сердце свое, и душу,

     Рядом с вами был в праздниках и в беде.

     Я и нынче любви своей не нарушу,

     Я - ваш друг и сегодня везде-везде!

 

     Нынче в душу мне словно закрыли дверь.

     Боль крадется таинственными шагами.

     Одиночество - очень когтистый зверь,

     Только что оно, в сущности, рядом с вами?!

 

     Сколько раз меня било тупое зло,

     Сколько раз я до зверской тоски терзался,

     Ах, как мне на жестокую боль везло!

     Только вновь я вставал и опять сражался!

 

     Ложь, обиды, любые земные муки

     Тяжелы. Но не гибнуть же, наконец!

     Люди! Милые! Дайте мне ваши руки

     И по лучику ваших живых сердец!

 

     Пусть огонь их в едином пучке лучится,

     Чтобы вспыхнуть, чтоб заново возродиться,

     Я сложу все их бережно: луч - к лучу,

     Словно перья прекрасной, как мир, жар-птицы,

     И, разбив одиночество, как темницу,

     Вновь, быть может, до радости долечу.

 

Одна

 

К ней всюду относились с уваженьем:

И труженик и добрая жена.

А жизнь вдруг обошлась без сожаленья:

Был рядом муж - и вот она одна...

 

Бежали будни ровной чередою.

И те ж друзья и уваженье то ж,

Но что-то вдруг возникло и такое,

Чего порой не сразу разберешь:

 

Приятели, сердцами молодые,

К ней заходя по дружбе иногда,

Уже шутили так, как в дни былые

При муже не решались никогда.

 

И, говоря, что жизнь почти ничто,

Коль будет сердце лаской не согрето,

Порою намекали ей на то,

Порою намекали ей на это...

 

А то при встрече предрекут ей скуку

И даже раздражатся сгоряча,

Коль чью-то слишком ласковую руку

Она стряхнет с колена иль с плеча.

 

Не верили: ломается, играет,

Скажи, какую сберегает честь!

Одно из двух: иль цену набивает,

Или давно уж кто-нибудь да есть.

 

И было непонятно никому,

Что и одна, она верна ему!

 

Одно письмо

 

Как мало все же человеку надо!

Одно письмо. Всего-то лишь одно.

И нет уже дождя над мокрым садом,

И за окошком больше не темно...

 

Зажглись рябин веселые костры,

И все вокруг вишнево-золотое...

И больше нет ни нервов, ни хандры,

А есть лишь сердце радостно-хмельное!

 

И я теперь богаче, чем банкир.

Мне подарили птиц, рассвет и реку,

Тайгу и звезды, море и Памир.

Твое письмо, в котором целый мир.

Как много все же надо человеку!

 

Он ей восхищенно цветы дарил

 

Он ей восхищенно цветы дарил,

Она — с усмешкою принимала.

Он о любви ей своей твердил,

Она — снисходительно разрешала.

 

Вот так и встречались: огонь и лед.

Она всему улыбалась свету.

Его же почти не брала в расчет.

Скажет: «приду!»— а сама не придет.

Он к ней, а любимой и дома нету!..

 

Он пробовал все: и слова, и ласки,

И вновь за букетом дарил букет.

Но все понапрасну: держась по-царски,

Она лишь смеялась ему в ответ.

 

И вдруг как включили обратный ход:

«Царица», забыв про свою корону,

То письма ему сердитые шлет,

То требует вечером к телефону.

 

Но что за причина сердечной вьюги?

Ответ до смешного, увы, простой:

Он взял и сказал:— Ну и шут с тобой!-

И ходит с цветами к ее подруге...

 

Он не страдал, он не ходил за нею...

 

Он не страдал, он не ходил за нею.

Не объяснялся, кепку теребя...

Она сама, однажды, чуть робея

Ему сказала: «Я люблю тебя».

 

Его друзья томились в ожиданье.

Худели от бессонницы и дум.

А вечером просили для свиданья

Его же новый, синенький костюм.

 

А тут сама в морозы прибегала.

На стул бросала шапку и пальто.

И он решил: ему такого мало.

И он решил, что это всё не то.

 

Ушёл, уехал, ждал особой встречи.

Других красивых провожал домой.

Ловя себя на том, что каждый вечер

Он, засыпая, думает о той.

 

Ей написал письмо на трёх страницах,

А через месяц получил назад.

Ну что с такой обидою сравнится,

Чем эта надпись «Выбыл адресат».

 

Вдруг стало всё бесцветным...

Не клеилась работа как на грех.

И виноват никто, как будто, не был,

Но счастье стало трудным, как у всех.

 

Она была так хороша собой...

 

Она была так хороша собой,

Что все мужчины с жаром каждый раз

Любой каприз, любой ее приказ

Бросались выполнять наперебой.

 

А время шло, тускнел пожар волос,

Она ж не чтила никаких резонов,

И как-то раз, капризно сморщив нос,

Она сказала: - Я хочу пионов!

 

И вдруг удар: никто не встрепенулся,

На божество никто не поднял глаз.

И только муж пробормотал: - Сейчас, -

Пробормотал, а сам не шелохнулся.

 

Легко ли было ей в ее терзаньях,

Ей, так привыкшей всем повелевать?!

Как важно в жизни, помня о желаньях,

Возможностей своих не забывать.

 

Она уснула на плече моем

 

Она уснула на плече моем

     И, чуть вздыхая, как ребенок, дышит,

     И, вешним заколдованная сном,

     Ни чувств, ни слов моих уже не слышит...

 

     И среди этой лунной тишины,

     Где свет и мрак друг в друге растворяются,

     Какие снятся ей сегодня сны?

     Чему она так славно улыбается?

 

     А кто сейчас приходит к ней во сне?

     Я знаю. Ибо я умен и зорок!

     Улыбки эти безусловно - мне,

     Ведь я любим и непременно дорог!

 

     Сквозь молодость и зрелость столько лет

     Идем мы рядом, устали не зная,

     Встречая бури радостей и бед

     И в трудный час друг друга выручая.

 

     Но мудрая и добрая луна

     Вдруг рассмеялась: «Чур, не обижаться!

     Ты прав, конечно, но она - жена,

     Пусть милая, а все-таки жена,

     А им мужья, как правило не снятся!

 

     На свете часто все наоборот:

     Ты - муж прекрасный! Глупо сомневаться!

     Но вот скажи мне: ты запретный плод?

     Нет, я серьезно: ты запретный плод?

     Ах, нет? Тогда не стоит волноваться!

 

     Муж существует в доме для того,

     Чтобы нести обязанность любую.

     Он нужен для того и для сего,

     Короче, абсолютно для всего,

     Но толко не для ласк и поцелуя...

 

     А если сам захочешь навещать

     Вдруг чьи-то сны под звездным небосводом,

     То должен тоже непременно стать,

     Хоть в прошлом, хоть теперь, но только стать

     Вот этим самым «запрещенным плодом».

 

     Она уснула на плече моем,

     Неслышно ночь под потолком сгущается...

     Любимая моя, согрета сном,

     Совсем по-детски тихо улыбается...

 

     Лезть к ближним в мысли люди не должны,

     И споры ничего не достигают.

     Ну что ж, пускай средь вешней тишины

     Ей сладко снятся лишь такие сны,

     Что дорогое что-то воскрешают...

 

     И если мне никак не суждено

     Быть тем, кто снится в дымке восхищений

     Иль в тайне острых головокружений,

     Я снов чужих не трону все равно!

 

     И я ревнивых игл не устрашусь,

     Ведь может статься, озарен судьбою,

     Я все равно когда-нибудь явлюсь,

     Вот именно, возьму да и приснюсь

     Душе, готовой восхищаться мною...

 

     Пусть сны любимой остро-хороши,

     Однако может все-таки случиться,

     Что ведь и я не олух из глуши

     И в песне чьей-то трепетной души

     Могу и я торжественно явиться!

 

Они студентами были

 

Они студентами были.

     Они друг друга любили.

     Комната в восемь метров - чем не семейный дом?!

     Готовясь порой к зачетам,

     Над книгою или блокнотом

     Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем.

 

     Она легко уставала,

     И если вдруг засыпала,

     Он мыл под краном посуду и комнату подметал.

     Потом, не шуметь стараясь

     И взглядов косых стесняясь,

     Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал.

 

     Но кто соседок обманет -

     Тот магом, пожалуй, станет.

     Жужжал над кастрюльным паром их дружный

     осиный рой.

     Ее называли «лентяйкой»,

     Его - ехидно - «хозяйкой»,

     Вздыхали, что парень - тряпка и у жены под пятой.

 

     Нередко вот так часами

     Трескучими голосами

     Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь.

     И хоть за любовь стояли,

     Но вряд ли они понимали,

     Что, может, такой и бывает истинная любовь!

 

     Они инженерами стали.

     Шли годы без ссор и печали.

     Но счастье - капризная штука, нестойка порой,

     как дым.

     После собранья, в субботу,

     Вернувшись домой с работы,

     Жену он застал однажды целующейся с другим.

 

     Нет в мире острее боли.

     Умер бы лучше, что ли!

     С минуту в дверях стоял он, уставя в пространство

     взгляд.

     Не выслушал объяснений,

     Не стал выяснять отношений,

     Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул

     назад...

     С неделю кухня гудела:

     «Скажите, какой Отелло!

     Ну целовалась, ошиблась... немного взыграла кровь!..

     А он не простил - слыхали?»

     Мещане! Они и не знали,

     Что, может, такой и бывает истинная любовь!

 

Орел

 

Царем пернатых мир его зовет.

     И он как будто это понимает:

     Всех смелостью и силой поражает

     И выше туч вздымает свой полет.

 

     О, сколько раз пыталось воронье,

     Усевшись на приличном отдаленье,

     Бросать с ревнивой ненавистью тени

     На гордое орлиное житье.

 

     За что он славу издавна имеет?

     С чего ему почтение и честь?

     Ни тайной долголетья не владеет,

     Ни каркать по-вороньи не умеет,

     Ни даже просто падали не ест.

 

     И пусть он как угодно прозывается,

     Но если поразмыслить похитрей,

     То чем он от вороны отличается?

     Ну разве что крупнее да сильней!

 

     И как понять тупому воронью,

     Что сердце у орла, не зная страха,

     Сражается до гибели, до праха

     С любым врагом в родном своем краю.

 

     И разве может походить на них

     Тот, кто, зенит крылами разрезая,

     Способен в мире среди всех живых

     Один смотреть на солнце не мигая!

 

Осенние строки

 

Багряные листья, словно улитки,

     Свернувшись, на влажной земле лежат.

     Дорожка от старой дачной калитки

     К крыльцу пробирается через сад.

 

     Тучки, качаясь, плывут, как лодки,

     В саду стало розово от рябин,

     А бабушка-ель на пне-сковородке

     Жарит румяный солнечный блин.

 

     На спинке скамейки напротив дачи

     Щегол, заливаясь, горит крылом,

     А шахматный конь, что, главы не пряча,

     Искал для хозяев в боях удачи,

     Забытый, валяется под столом.

 

     Вдали свое соло ведет лягушка,

     Усевшись на мостике за прудом.

     А прудик пустячный, почти игрушка,

     Затянутый ряски цветным ковром.

 

     Рядом, продравшись через малину,

     Ветер, лихая его душа,

     Погладил краснеющую калину

     И что-то шепнул ей, хитро дыша.

 

     И вдруг, рассмеявшись, нырнул в малинник,

     И снова - осенняя тишина:

     Не прозвенит за стеной будильник,

     Не вспыхнет огонь в глубине окна...

 

     Зимой здесь в сугробах утонут ели

     И дом, средь морозной голубизны,

     Словно медведь, под напев метели

     В спячку погрузится до весны...

 

     Но будет и май, и цветенье будет,

     И вновь зазвенит голосами дом,

     И снова какие-то будут люди

     Пить чай под березами за столом.

 

     Все тот же малинник, и мрак, и свет,

     И та же скамейка, и та же дача,

     Все то же как будто... но только... нет,

     Отныне все будет совсем иначе.

 

     Вернутся и шутки, и дождь, и зной,

     И ветер, что бойко щекочет кожу,

     Но только не будет здесь больше той,

     Что в целой вселенной ни с кем не схожа...

 

     Не вскинутся весело к солнцу руки,

     Не вспыхнет задумчивой грустью взгляд,

     И тихого смеха грудные звуки

     Над книгой раскрытой не прозвучат.

 

     Отцветший шиповник не зацветет,

     Молодость снова не повторяется,

     И счастье, когда оно промелькнет,

     Назад к человеку не возвращается.

 

Остров романтики

 

От Арктики до Антарктики

Люди весь мир прошли.

И только остров Романтики

На карты не нанесли.

 

А он существует, заметьте-ка,

Там есть и луна и горы,

Но нет ни единого скептика

И ни одного резонера.

 

Ни шепота обывателей,

Ни скуки и ни тоски.

Живут там одни мечтатели,

Влюбленные и чудаки.

 

Там есть голубые утесы

И всех ветров голоса,

Белые альбатросы

И алые паруса.

 

Там есть залив Дон-Кихота,

И мыс Робинзона есть.

Гитара в большом почете,

А первое слово - «честь»!

 

Там сплошь туристские тропы,

И перед каждым костром

Едят черепах с укропом

Под крепкий ямайский ром.

 

Там песня часто увенчана

Кубком в цветном серебре,

А оскорбивший женщину

Сжигается на костре.

 

Гитары звенят ночами,

К созвездьям ракеты мчат,

Там только всегда стихами

Влюбленные говорят.

 

От Арктики до Антарктики

Люди весь мир прошли,

И только остров Романтики

На карты не нанесли.

 

Но, право, грустить не надо

О картах. Все дело в том,

Что остров тот вечно рядом -

Он в сердце живет твоем!

 

От скромности не подымая глаз...

 

От скромности не подымая глаз,

С упрямою улыбкой на губах,

Ты говоришь, уже в который раз,

О том, чтоб я воспел тебя в стихах.

 

Зачем стихи? Не лучше ль, дорогая,

Куплю тебе я перстень золотой?!

- Купить - купи, но и воспеть - воспой.

Одно другому вовсе не мешает!

 

Эх, люди, люди! Как внушить вам все же,

Что тот, кто для поэзии рожден,

Способен в жизни «покривить» рублем,

Всем, чем угодно: злом или добром,

А вот строкою покривить не может.

 

Ведь я же превосходно понимаю,

Каких стихов ты неотступно ждешь.

Стихов, где вся ты ласково-простая,

Где твой характер ангельски хорош;

 

Где взгляд приветлив, добр и не коварен

И сердце полно верного огня;

И где тебе я вечно благодарен

За то, что ты заметила меня.

 

Вот так: то хмуря бровь, то намекая,

Ты жаждешь поэтических похвал.

И будь все это правдой, уверяю,

Я б именно вот так и написал!

 

Но ты же знаешь и сама, конечно,

Что все не так, что все наоборот,

И то, что я скажу чистосердечно,

В восторг тебя навряд ли приведет.

 

И если я решусь на посвященье,

Мне не придется заблуждаться в том,

Что будет ожидать меня потом

За этакое «злое преступленье»!

 

Я лучше ничего не напишу.

Я просто головою дорожу!

 

Оттепель

 

Звенит капель, звенит капель:

От-те-пель, от-те-пель!

Однако это не весна,

Еще январь, а не апрель.

 

Вчера буран, беря разбег,

Дул в лица стужей ледяной.

И было все - зима и снег,

Совсем как и у нас с тобой...

 

Сегодня злобная метель

Вползла под арку у ворот.

Сегодня - синяя капель

И в лужах - мир наоборот!

 

Сегодня - в радуге стекло

И легкий пар над мостовой,

Сегодня - временно тепло,

Совсем как и у нас с тобой...

 

Но долго лужам не сверкать.

Ведь это солнце и вода,

С утра исчезнут без следа,

Когда мороз придет опять.

 

Метель, надвинув шаль на бровь,

Дохнет колючею тоской,

И все заледенеет вновь,

Совсем как и у нас с тобой...

 

Но сколько бы пурге не месть,

И как не куралесить зло,

Однако у природы есть

И настоящее тепло.

 

Оно придет с тугим дождем,

С веселой, клейкою листвой,

Придет, швыряя гулкий гром,

И станет радостно кругом,

Совсем не как у нас с тобой...

 

Отцы и дети

 

Сегодня я слово хочу сказать

Всем тем, кому золотых семнадцать,

Кому окрыленных, веселых двадцать,

Кому удивительных двадцать пять.

 

По-моему, это пустой разговор,

Когда утверждают, что есть на свете

Какой-то нелепый, извечный спор,

В котором воюют отцы и дети.

 

Пускай болтуны что хотят твердят,

У нас же не две, а одна дорога.

И я бы хотел вам, как старший брат,

О ваших отцах рассказать немного.

 

Когда веселитесь вы или даже

Танцуете так, что дрожит звезда,

Вам кто-то порой с осужденьем скажет:

- А мы не такими были тогда!

 

Вы строгою меркою их не мерьте.

Пускай. Ворчуны же всегда правы!

Вы только, пожалуйста, им не верьте.

Мы были такими же, как и вы.

 

Мы тоже считались порой пижонами

И были горласты в своей правоте,

А если не очень-то были модными,

То просто возможности были не те.

 

Когда ж танцевали мы или бузили

Да так, что срывалась с небес звезда,

Мы тоже слышали иногда:

- Нет, мы не такими когда-то были!

 

Мы бурно дружили, мы жарко мечтали.

И все же порою - чего скрывать!-

Мы в парты девчонкам мышей совали,

Дурили. Скелетам усы рисовали,

И нам, как и вам, в дневниках писали:

«Пусть явится в срочном порядке мать!»

 

И все-таки в главном, большом, серьезном

Мы шли не колеблясь, мы прямо шли.

И в лихолетьи свинцово-грозном,

Мы на экзамене самом сложном

Не провалились. Не подвели.

 

Поверьте, это совсем не просто

Жить так, чтоб гордилась тобой страна,

Когда тебе вовсе еще не по росту

Шинель, оружие и война.

 

Но шли ребята, назло ветрам,

И умирали, не встретив зрелость,

По рощам, балкам и по лесам,

А было им столько же, сколько вам,

И жить им, конечно, до слез хотелось.

 

За вас, за мечты, за весну ваших снов,

Погибли ровесники ваши - солдаты:

Мальчишки, не брившие даже усов,

И не слыхавшие нежных слов,

Еще не целованные девчата.

 

Я знаю их, встретивших смерть в бою.

Я вправе рассказывать вам об этом,

Ведь сам я, лишь выживший чудом, стою

Меж их темнотою и вашим светом.

 

Но те, что погибли, и те, что пришли,

Хотели, надеялись и мечтали,

Чтоб вы, их наследники, в светлой дали

Большое и звонкое счастье земли

Надежно и прочно потом держали.

 

Но быть хорошими, значит ли жить

Стерильными ангелочками?

Ни станцевать, ни спеть, ни сострить,

Ни выпить пива, ни закурить,

Короче: крахмально белея, быть

Платочками-уголочками?!

 

Кому это нужно и для чего?

Не бойтесь шуметь нисколько.

Резкими будете - ничего!

И даже дерзкими - ничего!

Вот бойтесь цинизма только.

 

И суть не в новейшем покрое брюк,

Не в платьях, порой кричащих,

А в правде, а в честном пожатье рук

И в ваших делах настоящих.

 

Конечно, не дай только бог, ребята,

Но знаю я, если хлестнет гроза,

Вы твердо посмотрите ей в глаза

Так же, как мы смотрели когда-то.

 

И вы хулителям всех мастей

Не верьте. Нет никакой на свете

Нелепой проблемы «отцов и детей»,

Есть близкие люди: отцы и дети!

 

Идите ж навстречу ветрам событий,

И пусть вам всю жизнь поют соловьи.

Красивой мечты вам, друзья мои!

Счастливых дорог и больших открытий!

 

Оценка любви

 

Он в гости меня приглашал вчера.

- Прошу, по-соседски, не церемониться!

И, кстати, я думаю, познакомиться

Вам с милой моею давно пора.

 

Не знаю, насколько она понравится,

Да я и не слишком ее хвалю.

Она не мыслитель и не красавица,

Такая, как сотни. Ничем не славится,

Но я, между прочим, ее люблю!

 

Умчался приветливый мой сосед,

А я вдруг подумал ему вослед:

Не знаю, насколько ты счастлив будешь,

Много ль протянется это лет

И что будет дальше? Но только нет,

Любить ты, пожалуй, ее не любишь...

 

Ведь если душа от любви хмельна,

То может ли вдруг человек счастливый

Хотя бы помыслить, что вот она

Не слишком-то, кажется, и умна,

И вроде не очень-то и красива.

 

Ну можно ли жарко мечтать о ней

И думать, что милая, может статься,

Ничем-то от сотен других людей

Не может в сущности отличаться?

 

Нет, если ты любишь, то вся она,

Бесспорно же, самая романтичная,

Самая-самая необычная,

Ну, словно из радости соткана.

 

И в синей дали, и в ненастной мгле

Горит она радугой горделивою,

Такая умная и красивая,

Что равных и нету ей на земле!

 

Ошибка

 

К нему приезжали три очень солидных врача.

     Одна все твердила о грыже и хирургии.

     Другой, молоточком по телу стуча,

     Рецепт прописал и, прощаясь, промолвил ворча

     О том, что тут явно запущена пневмония.

 

     А третий нашел, что банальнейший грипп у него,

     Что вирус есть вирус. Все просто и все повседневно.

     Плечо же болит вероятней всего оттого,

     Что чистил машину и гвозди вколачивал в стену.

 

     И только четвертый, мальчишка, почти практикант,

     На пятые сутки со «Скорой» примчавшийся

     в полночь,

     Мгновенно поставил диагноз: обширный инфаркт.

     Внесли кардиограф. Все точно: обширный инфаркт.

     Уколы, подушки... Да поздно нагрянула помощь.

 

     На пятые сутки диагноз... И вот его нет!

     А если бы раньше? А если б все вовремя ведать?

     А было ему только сорок каких-нибудь лет,

     И сколько бы смог он еще и увидеть и сделать!

 

     Ошибка в диагнозе? Как? Отчего? Почему?!

     В ответ я предвижу смущенье, с обидой улыбки:

     - Но врач - человек! Так неужто, простите, ему

     Нельзя совершить, как и всякому в мире, ошибки?!

 

     Не надо, друзья. Ну к чему тут риторика фраз?

     Ведь честное слово, недобрая это дорога!

     Минер ошибается в жизни один только раз,

     А сколько же врач? Или все тут уж проще намного?!

 

     Причины? Да будь их хоть сотни, мудреных мудрей,

     И все же решенье тут очень, наверно, простое:

     Минер за ошибку расплатится жизнью своей,

     А врач, ошибаясь, расплатится жизнью чужою.

 

     Ошибка - конец. Вновь ошибка, и снова - конец!

     А в мире ведь их миллионы, с судьбою плачевной,

     Да что миллионы, мой смелый, мой юный отец,

     Народный учитель, лихой комиссар и боец,

     Когда-то погиб от такой вот «ошибки» врачебной.

 

     Не видишь решенья? Возьми и признайся: - Не знаю! -

     Талмуды достань иль с другими вопрос обсуди.

     Не зря ж в Гиппократовой клятве есть фраза такая:

     «Берясь за леченье, не сделай беды. Не вреди!»

 

     Бывает неважной швея или слабым рабочий,

     Обидно, конечно, да ладно же, все нипочем,

     Но врач, он не вправе быть слабым иль так, между

     прочим,

     Но врач, он обязан быть только хорошим врачом!

 

     Да, доктор не бог. Тут иного не может быть мненья.

     И смерть не отменишь. И годы не сдвинутся вспять.

     Но делать ошибки в диагнозах или леченье -

     Вот этих вещей нам нельзя ни терпеть, ни прощать!

 

     И пусть повторить мне хотя бы стократно придется:

     Ошибся лекальщик - и тут хоть брани его век,

     Но в ящик летит заготовка. А врач ошибется,

     То «в ящик сыграет», простите, уже человек!

 

     Как быть? А вот так: нам не нужно бумаг и подножья

     Порой для престижа. Тут главное - ум и сердца,

     Учить надо тех, в ком действительно искорка божья,

     Кто трудится страстно и будет гореть до конца!

 

     Чтоб к звездам открытий взмыть крыльям, бесстрашно

     звенящим,

     Пускай без статистик и шумных парадных речей

     Дипломы вручаются только врачам настоящим

     И в жизнь выпускают одних прирожденных врачей.

 

     Чтоб людям при хворях уверенно жить и лечиться,

     Ищите, ребята, смелее к наукам ключи.

     У нас же воистину есть у кого поучиться,

     Ведь рядом же часто первейшие в мире врачи.

 

     Идите же дальше! Сражайтесь упрямо и гибко.

     Пусть счастьем здоровья от вашего светит труда!

     Да здравствует жизнь! А слова «роковая ошибка»

     Пусть будут забыты уверенно и навсегда!

 

Падает снег

 

Падает снег, падает снег -

Тысячи белых ежат...

А по дороге идет человек,

И губы его дрожат.

 

Мороз под шагами хрустит, как соль,

Лицо человека - обида и боль,

В зрачках два черных тревожных флажка

Выбросила тоска.

 

Измена? Мечты ли разбитой звон?

Друг ли с подлой душой?

Знает об этом только он

Да кто-то еще другой.

 

Случись катастрофа, пожар, беда -

Звонки тишину встревожат.

У нас милиция есть всегда

И «Скорая помощь» тоже.

 

А если просто: падает снег

И тормоза не визжат,

А если просто идет человек

И губы его дрожат?

 

А если в глазах у него тоска -

Два горьких черных флажка?

Какие звонки и сигналы есть,

Чтоб подали людям весть?!

 

И разве тут может в расчет идти

Какой-то там этикет,

Удобно иль нет к нему подойти,

Знаком ты с ним или нет?

 

Падает снег, падает снег,

По стеклам шуршит узорным.

А сквозь метель идет человек,

И снег ему кажется черным...

 

И если встретишь его в пути,

Пусть вздрогнет в душе звонок,

Рванись к нему сквозь людской поток.

Останови! Подойди!

 

Пеликан

 

Смешная птица пеликан!

     Он грузный, неуклюжий,

     Громадный клюв, как ятаган,

     И зоб - тугой, как барабан,

     Набитый впрок на ужин...

 

     Гнездо в кустах на островке,

     В гнезде птенцы галдят,

     Ныряет мама в озерке,

     А он стоит невдалеке,

     Как сторож и солдат.

 

     Потом он, голову пригнув,

     Распахивает клюв.

     И, сунув шейки, как в трубу,

     Птенцы в его зобу

     Хватают жадно, кто быстрей,

     Хрустящих окуней.

 

     А степь с утра и до утра

     Все суше и мрачнее.

     Стоит безбожная жара,

     И даже кончики пера

     Черны от суховея.

 

     Трещат сухие камыши...

     Жара - хоть не дыши!

     Как хищный беркут над землей,

     Парит тяжелый зной.

 

     И вот на месте озерка -

     Один засохший ил.

     Воды ни капли, ни глотка.

     Ну хоть бы лужица пока!

     Ну хоть бы дождь полил!

 

     Птенцы затихли. Не кричат.

     Они как будто тают...

     Чуть только лапами дрожат

     Да клювы раскрывают.

 

     Сказали ветры: - Ливню быть,

     Но позже, не сейчас. -

     Птенцы ж глазами просят: - Пить! -

     Им не дождаться, не дожить!

     Ведь дорог каждый час!

 

     Но стой, беда! Спасенье есть,

     Как радость, настоящее.

     Оно в груди отца, вот здесь!

     Живое и горящее.

 

     Он их спасет любой ценой,

     Великою любовью.

     Не чудом, не водой живой,

     А выше, чем живой водой, -

     Своей живою кровью.

 

     Привстал на лапах пеликан,

     Глазами мир обвел

     И клювом грудь себе вспорол,

     А клюв как ятаган!

 

     Сложились крылья-паруса,

     Доплыв до высшей цели.

     Светлели детские глаза,

     Отцовские - тускнели...

 

     Смешная птица пеликан:

     Он грузный, неуклюжий,

     Громадный клюв как ятаган,

     И зоб - тугой как барабан,

     Набитый впрок на ужин...

 

     Пусть так. Но я скажу иным

     Гогочущим болванам:

     - Снимите шапки перед ним,

     Перед зобастым и смешным,

     Нескладным пеликаном!

 

Первый поцелуй

 

Мама дочь ругает строго

     За ночное возвращенье.

     Дочь зарделась у порога

     От обиды и смущенья.

 

     А слова звучат такие,

     Что пощечин тяжелей.

     Оскорбительные, злые,

     Хуже яростных шмелей.

 

     Друг за другом мчат вдогонку,

     Жгут, пронзают, как свинец...

     Но за что клянут девчонку?!

     В чем же дело, наконец?

 

     Так ли страшно опозданье,

     Если в звоне вешних струй

     Было первое свиданье,

     Первый в жизни поцелуй!

 

     Если счастье не из книжки,

     Если нынче где-то там

     Бродит он, ее парнишка,

     Улыбаясь звездным вспышкам,

     Людям, окнам, фонарям...

 

     Если нежность их созрела,

     Школьным догмам вопреки.

     Поцелуй - он был несмелым,

     По-мальчишьи неумелым,

     Но упрямым по-мужски.

 

     Шли то медленно, то быстро,

     Что-то пели без конца...

     И стучали чисто-чисто,

     Близко-близко их сердца.

 

     Так зачем худое слово?

     Для чего нападок гром?

     Разве вправду эти двое

     Что-то делают дурное?

     Где ж там грех? Откуда? В чем?

 

     И чем дочь громить словами,

     Распаляясь, как в бою,

     Лучше б просто вспомнить маме

     Сад с ночными соловьями,

     С песней, с робкими губами -

     Юность давнюю свою.

 

     Как была счастливой тоже,

     Как любила и ждала,

     И тогда отнюдь не строже,

     Даже чуточку моложе

     Мама дочери была.

 

     А ведь вышло разве скверно?

     До сих пор не вянет цвет!

     Значит, суть не в том, наверно:

     Где была? Да сколько лет?

 

     Суть не в разных поколеньях,

     Деготь может быть везде.

     Суть здесь в чистых отношеньях,

     В настоящей красоте!

 

     Мама, добрая, послушай:

     Ну зачем сейчас гроза?!

     Ты взгляни девчонке в душу,

     Посмотри в ее глаза.

 

     Улыбнись и верь заране

     В золотинки вешних струй,

     В это первое свиданье,

     В первый в жизни поцелуй!

 

Перекройка

 

Сдвинув вместе для удобства парты,

     Две «учебно-творческие музы»

     Разложили красочную карту

     Бывшего Советского Союза.

 

     Молодость к новаторству стремится,

     И, рождая новые привычки,

     Полная идей географичка

     Режет карту с бойкой ученицей.

 

     Все летит со скоростью предельной,

     Жить, как встарь, - сегодня не резон!

     Каждую республику отдельно

     С шуточками клеят на картон.

 

     Гордую, великую державу,

     Что крепчала сотни лет подряд,

     Беспощадно ножницы кроят,

     И - прощай величие и слава!

 

     От былых дискуссий и мытарств

     Не осталось даже и подобья:

     Будет в школе новое пособье -

     «Карты иностранных государств».

 

     И, свершая жутковатый «труд»,

     Со времен Хмельницкого впервые

     Ножницы напористо стригут

     И бегут, безжалостно бегут

     Между Украиной и Россией.

 

     Из-за тучи вырвался закат,

     Стала ярко-розовою стенка.

     А со стенки классики глядят:

     Гоголь, Пушкин. Чехов и Шевченко.

 

     Луч исчез и появился вновь.

     Стал багрянцем наливаться свет.

     Показалось вдруг, что это кровь

     Капнула из карты на паркет...

 

     Где-то глухо громыхают грозы,

     Ветер зябко шелестит в ветвях,

     И блестят у классиков в глазах

     Тихо навернувшиеся слезы...

 

Переоценка

 

Разрушили великую страну,

     Ударив в спину и пронзая сердце.

     И коль спросить и пристальней вглядеться,

     На чьи же плечи возложить вину?

 

     А, впрочем, это долгий разговор.

     Вопрос другой, не менее суровый:

     Куда мы нынче устремляем взор

     И что хотим от этой жизни «новой»?

 

     Твердят нам: «Если прежней нет страны,

     То нет былых ни сложностей, ни бренностей.

     Сейчас иные мерки нам нужны.

     У нас теперь переоценка ценностей!»

 

     Переоценка, говорите вы?

     А кто для нас настроил эти стенки?

     Ведь от любых границ и до Москвы.

     Уж если брать не с глупой головы,

     Какие тут еще «переоценки»?!

 

     Как в прошлом каждый в государстве жил?

     Не все блестяще было, что ж, не скрою.

     Диктат над нами безусловно был,

     И «черный воронок» мелькал порою...

 

     Да, было управленье силовое.

     Теперь все это вовсе не секрет.

     Но было же, но было и другое,

     Чего сегодня и в помине нет!

 

     Пусть цифры строги и немного сухи,

     Но лезли круто диаграммы вверх.

     То строилась страна после разрухи!

     И за успехом вспыхивал успех!

 

     Росла в плечах плотина Днепростроя,

     Звенели сводки, как победный марш,

     Кружились в песнях имена героев,

     Турксиб летел в сиянии и зное,

     Рос Комсомольск, Магнитка, Уралмаш!

 

     Но вновь нам горло стиснула война.

     Опять разруха и опять работа!

     Но снова вспыхнул свет за поворотом:

     И вновь, как в сказке, выросла страна!

 

     Ну а теперь какими же мы стали?

     Ведь в прошлом, бурно двигаясь вперед,

     Мы из разрухи родину вздымали,

     А нынче просто все наоборот!

 

     А нынче, друг мой, сердцем посмотри:

     Страшась в бою открытых с нами схваток,

     Противники коварно, изнутри

     Вонзили нам ножи между лопаток.

 

     Сперва, собравшись на краю земли,

     К взрывчатке тайно приложили жало,

     А после: трах! И к черту разнесли,

     И родины былой - как не бывало!

 

     И все, что люди прежде воздвигали,

     И чем мы все гордились столько лет,

     Разрушили, снесли, позакрывали,

     Разграбили державу и... привет!

 

     И на глазах буквально у народа

     Все то, что создавалось на века,

     Плотины, шахты, фабрики, заводы, -

     Практически спустили с молотка!

 

     Возможно ль, впав в осатанелый раж,

     Буквально все и растащить, и слопать?!

     И можно ль честно деньги заработать,

     Чтобы купить аж целый Уралмаш?!

 

     А ведь купил! Нашелся скромный «гений».

     Раз деньги есть, то и нахальство есть!

     А Уралмаш - лишь часть его владений,

     А всех богатств, пожалуй, и не счесть!

 

     Когда же всем нам истина откроется,

     Что мы идем практически ко дну,

     Коль педагоги по помойкам роются,

     А те, с кем даже власть уже не борется,

     Спокойно грабят целую страну!

 

     «Переоценка», говорите вы?

     Вы к нищенству уже спустили планку.

     Историю России и Москвы, -

     Все вывернули нынче наизнанку!

 

     Мол, Русь тупа, культура нам лишь снится,

     Науки нет совсем, а потому

     Нам якобы уж нечем и гордиться,

     А чтобы хоть чего-нибудь добиться,

     Должны мы раболепно поклониться

     Любому заграничному дерьму!

 

     Жизнь рушится и к черту рассыпается.

     Ну вот и вся «переоценка ценностей»!

     И если молвить без вранья и лености,

     То чепуха же просто получается!

 

     И, может, лучше в самом же начале

     Признать провалом совершенный путь.

     И то, что мы недавно отрицали,

     Свергали и ругательски ругали,

     Вновь нынче с благодарностью вернуть?!

 

Песня-тост

 

Парень живет на шестом этаже.

     Парень с работы вернулся уже,

     Курит и книгу листает.

     А на четвертом - девчонка живет,

     Моет окошко и песни поет,

     Все понежней выбирает.

 

     Но парень один - это парень, и все.

     Девчонка одна - девчонка, и все.

     Обычные, неокрыленные.

     А стоит им встретиться - счастье в глазах,

     А вместе они - это радость и страх,

     А вместе они - влюбленные!

 

     «Влюбленный» не слово - фанфарный сигнал,

     Весеннего счастья воззвание!

     Поднимем же в праздник свой первый бокал

     За это красивое звание!

 

     Месяцы пестрой цепочкой бегут,

     Птицы поют, и метели метут,

     А встречи все так же сердечны.

     Но, как ни высок душевный накал,

     Какие слова бы он ей ни шептал,

     Влюбленный - ведь это не вечно!

 

     Влюбленный - это влюбленный, и все.

     Подруга его - подруга, и все.

     Немало влюбленных в округе.

     Когда же влюбленные рядом всегда,

     Когда пополам и успех, и беда,

     То это уже супруги!

 

     «Супруги» - тут все: и влюбленности пыл,

     И зрелость, и радость познания.

     Мой тост - за супругов! За тех, кто вступил

     Навек в это славное звание!

 

     Время идет. И супруги, любя,

     Тихо живут в основном для себя.

     Но вроде не те уже взоры.

     Ведь жить для себя - это годы терять,

     Жить для себя - пустоцветами стать,

     Все чаще вступая в раздоры.

 

     Муж - это муж, и не больше того.

     Жена есть жена, и не больше того.

     Не больше того и не краше.

     Но вдруг с появленьем смешного птенца

     Они превращаются в мать и отца,

     В добрых родителей наших!

 

     И тост наш - за свет и тепло их сердец,

     С улыбкой и словом признанья.

     За звание «мать»! И за званье «отец»!

     Два самые высшие звания!

 

Письмо любимой

 

Мы в дальней разлуке. Сейчас между нами

Узоры созвездий и посвист ветров,

Дороги с бегущими вдаль поездами

Да скучная цепь телеграфных столбов.

 

Как будто бы чувствуя нашу разлуку,

Раскидистый тополь, вздохнув горячо,

К окну потянувшись, зеленую руку

По-дружески мне положил на плечо.

 

Душа хоть какой-нибудь весточки просит,

Мы ждем, загораемся каждой строкой.

Но вести не только в конвертах приносят,

Они к нам сквозь стены проходят порой.

 

Представь, что услышишь ты вести о том,

Что был я обманут в пути подлецом,

Что руку, как другу, врагу протянул,

А он меня в спину с откоса толкнул...

 

Все тело в ушибах, разбита губа...

Что делать? Превратна порою судьба!

И пусть тебе станет обидно, тревожно,

Но верить ты можешь. Такое - возможно!

 

А если вдруг весть, как метельная мгла,

Ворвется и скажет, словами глухими,

Что смерть недопетую песнь прервала

И черной каймой обвела мое имя.

 

Веселые губы сомкнулись навек...

Утрата, ее не понять, не измерить!

Нелепо! И все-таки можешь поверить:

Бессмертны лишь скалы, а я - человек!

 

Но если услышишь, что вешней порой

За новым, за призрачным счастьем в погоне

Я сердце своё не тебе, а другой

Взволнованно вдруг протянул на ладони,

 

Пусть слезы не брызнут, не дрогнут ресницы,

Колючею стужей не стиснет беда!

Не верь! Вот такого не может случиться!

Ты слышишь? Такому не быть никогда!

 

Письмо с фронта

 

Мама! Тебе эти строки пишу я,

Тебе посылаю сыновний привет,

Тебя вспоминаю, такую родную,

Такую хорошую - слов даже нет!

 

Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,

Немного лентяя и вечно не в срок

Бегущего утром с портфелем под мышкой,

Свистя беззаботно, на первый урок.

 

Грустила ты, если мне физик, бывало,

Суровою двойкой дневник «украшал»,

Гордилась, когда я под сводами зала

Стихи свои с жаром ребятам читал.

 

Мы были беспечными, глупыми были,

Мы все, что имели, не очень ценили,

А поняли, может, лишь тут, на войне:

Приятели, книжки, московские споры -

Все - сказка, все в дымке, как снежные горы...

Пусть так, возвратимся - оценим вдвойне!

 

Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,

Застыли орудья, как стадо слонов,

И где-то по-мирному в гуще лесов,

Как в детстве, мне слышится голос кукушки...

 

За жизнь, за тебя, за родные края

Иду я навстречу свинцовому ветру.

И пусть между нами сейчас километры -

Ты здесь, ты со мною, родная моя!

 

В холодной ночи, под неласковым небом,

Склонившись, мне тихую песню поешь

И вместе со мною к далеким победам

Солдатской дорогой незримо идешь.

 

И чем бы в пути мне война ни грозила,

Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!

Я знаю, что ты меня благословила,

И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!

 

Подмосковный рассвет

 

Кристине Асадовой

 

     До чего ж рассвет сегодня звонок

     В пенисто-вишневых облаках.

     Он сейчас, как маленький ребенок,

     Улыбнулся радостно спросонок

     У природы в ласковых руках.

 

     А внизу туман то валом катится,

     То медведем пляшет у реки,

     Ежится рябинка в тонком платьице,

     Спят, сутулясь, клены-старики.

 

     Яркая зарянка в небо прямо

     Золотую ввинчивает трель,

     И с болот, как по сигналу, с гамом

     Вскинулась гусиная метель.

 

     Ни страшинки, а сплошная вера

     В солнце, в жизнь и доброту лесов.

     И нигде ни пули браконьера,

     Л лишь чистый, без границ и меры,

     Густо-пряный аромат лугов.

 

     И бежит по дачному порядку

     Физкультурно-резвый ветерок,

     То подпрыгнет, то пойдет вприсядку,

     То швырнет, как бы играя в прятки,

     В занавеску сонную песок.

 

     Дверь веранды пропищала тонко,

     И, сощурясь, вышла на крыльцо,

     Как букетик, крошечка-девчонка,

     В солнечных накрапушках лицо.

 

     Вдоль перил две синие букашки

     Что-то ищут важное, свое.

     А у ног -- смеющиеся кашки,

     Огненные маки да ромашки,

     Как на новом платьице ее!

 

     И от этой буйной пестроты

     Девочка смешливо удивляется:

     То ль цветы к ней забрались на платьице,

     То ли с платья прыгают цветы?

 

     Стоголосо птахи заливаются,

     В ореолах песенных горя,

     А заря все выше подымается,

     Чистая и добрая заря.

 

     Бабочке панамкою маша,

     Девочка заливисто смеется.

     Аистенком тополь в небо рвется.

     Отчего же словно бы сожмется

     Вдруг на краткий миг моя душа?

 

     Что поделать. Память виновата.

     Словно штык, царапнула она,

     Что в такой вот день давно когда-то

     (Не избыть из сердца этой даты!)

     Черным дымом вскинулась война...

 

     Не хочу, не надо, не согласен!

     Этого не смеют повторить!

     Вон как купол беспредельно ясен,

     Как упруга солнечная нить.

 

     Новый день берет свои права,

     Мышцами веселыми играя.

     А за ним - цветущая Москва,

     Шумная и солнцем залитая.

 

     Не вернутся дымные года,

     Вырастай и смело к счастью взвейся,

     Смейся, моя маленькая, смейся,

     Это все навечно, навсегда!

 

Подруги

 

Дверь общежитья... сумрак... поздний час.

Она спешит, летит по коридору,

Способная сейчас и пол и штору

Поджечь огнем своих счастливых глаз!

 

В груди ее уже не сердце бьется,

А тысяча хрустальных бубенцов.

Бежит девчонка, гулко раздается

Веселый стук задорных каблучков.

 

Хитро нахмурясь, в комнату вошла.

- Кто здесь не спит? - начальственно спросила.

И вдруг, расхохотавшись, подскочила

К подруге, что читала у стола.

 

Затормошила... чертики в глазах:

- Ты все зубришь, ты все сидишь одна!

А за окошком, посмотри, весна!

И, может, счастье где-то в двух шагах!

 

Смешная, скажешь? Ладно, принимаю!

На все согласна. И не в этом суть.

Влюбленных все забавными считают

И даже глуповатыми чуть-чуть...

 

Но я сейчас на это не в обиде.

Не зря есть фраза: «горе от ума».

Так дайте же побыть мне в глупом виде!

Вот встретишь счастье и поймешь сама.

 

Шучу, конечно. Впрочем, нет, послушай,

Ты знаешь, что сказал он мне сейчас?

«Ты, говорит, мне смотришь прямо в душу,

И в ней светло-светло от этих глаз».

 

Смеется над любой моей тревогой,

Во всем такой уверенный, чудак.

Меня зовет кувшинкой-недотрогой

И волосы мои пушит вот так...

 

Слегка смутилась. Щеки пламенели.

И в радости заметить не смогла,

Что у подруги пальцы побелели,

До боли стиснув краешек стола.

 

Глаза подруги - ледяное пламя.

Спросила непослушными губами,

Чужим и дальним голос прозвучал:

- А он тебя в тайгу не приглашал?

 

Не говорил: «Наловим карасей,

Костер зажжем под старою сосною,

И будем в мире только мы с тобою

Да сказочный незримый Берендей!»

 

А он просил: подругам ни гугу?

А посмелее быть не убеждал?

И если так, я, кажется, могу

Помочь тебе и предсказать финал!

 

Умолкла. Села. Глянула в тревоге,

Смешинок нет, восторг перегорел,

А пламя щек кувшинки-недотроги

Все гуще белый заливает мел...

 

Кругом весна... до самых звезд весна!

В зеленых волнах кружится планета.

И ей сейчас неведомо, что где-то

Две девушки, не зажигая света,

Подавленно застыли у окна.

 

Неведомо? Но синекрылый ветер

Трубит сквозь ночь проверенную весть

О том, что счастье есть на белом свете,

Пускай не в двух шагах, а все же есть!

 

Поют ручьи, блестят зарницы домен,

Гудя, бегут по рельсам поезда.

Они кричат о том, что мир огромен

И унывать не надо никогда,

 

Что есть на свете преданные люди,

Что радость, может, где-нибудь в пути.

Что счастье будет, непременно будет!

Вы слышите, девчата, счастье будет!

И дай вам бог скорей его найти!

 

Последний тост

 

Ему постоянно с ней не везло:

     На отдыхе, в спорах, в любой работе

     Она, очевидно ему назло,

     Делала все и всегда напротив.

 

     Он скажет ей: «Слушай, пойдем в кино!»

     Она ему: «Что ты! Поедем на лыжах!»

     Он буркнет: «Метель... За окном темно!!!»

     Она: «Ну, а я все прекрасно вижу!»

 

     Он скажет: «Ты знаешь, весь факультет

     Отправится летом на Чусовую!» -

     «А я предлагаю и голосую,

     Чтоб нам с тобою двинуться на Тайшет!»

 

     При встречах он был, как самум, горяч

     И как-то сказал ей: «Пора жениться!»

     Она рассмеялась: «Ты мчишься вскачь,

     Тогда как зачетка твоя - хоть плачь!

     Нет, милый, сначала давай учиться!

 

     Поверь мне: все сбудется. Не ершись!

     Конечно, совет мой как дым, занудный,

     Но я тебя вытяну, ты смирись!

     А главное... главное, не сердись -

     Такой у меня уж характер трудный!»

 

     Но он только холодно вскинул бровь:

     «Ну что ж, и сиди со своей наукой!

     А мы потеплее отыщем кровь,

     Тебе же такая вещь, как любовь,

     Чужда и, наверное, горше лука!»

 

     В любви он был зол, а в делах хитер,

     И в мае, в самый момент критический

     Он, чтоб до конца не испить позор,

     Вымолил отпуск академический.

 

     Лето прошло, и семестр прошел.

     Но он не простил ее, не смирился.

     И, больше того, в довершение зол

     Ранней зимой, как лихой орел,

     Взял и на новой любви женился.

 

     Пир был такой, что качался зал.

     Невеста была из семьи богатой,

     И пили, и лопали так ребята,

     Что каждый буквально по швам трещал!

 

     И вдруг, словно ветер в разгаре бала

     От столика к столику пробежал.

     Это она вдруг шагнула в зал,

     Вошла и бесстрашно прошла по залу...

 

     Ей протянули фужер с вином.

     Она чуть кивнула в ответ достойно

     И, став пред невестою и женихом,

     Сказала приветливо и спокойно:

 

     «Судьба человеческая всегда

     Строится в зареве звездной пыли

     Из воли, из творческого труда,

     Ну, а еще, чтоб чрез все года

     Любил человек и его любили.

 

     И я пожелать вам хочу сейчас,

     А радости только ведь начинаются,

     Пусть будет счастливою жизнь у вас

     И все непременно мечты сбываются!

 

     И все-таки, главное, вновь и вновь

     Хочу я вас искренне попросить:

     Умейте, умейте всю жизнь ценить

     И сердце нежное и любовь!

 

     Гуляйте ж и празднуйте до утра!

     И слов моих добрых не забывайте.

     А я уезжаю. А мне - пора...

     Билет уже куплен. Ну все... Прощайте».

 

     Затем осушила бокал и... прочь!

     С улыбкой покинула праздник людный.

     Ушла и... повесилась в ту же ночь..

     Такой уж был, видно, «характер трудный».

 

Поют цыгане

 

Как цыгане поют - передать невозможно.

     Да и есть ли на свете такие слова?!

     То с надрывной тоскою, темно и тревожно,

     То с весельем таким, что хоть с плеч голова!

 

     Как цыгане поют? Нет, не сыщутся выше

     Ни душевность, ни боль, ни сердечный накал.

     Ведь не зря же Толстой перед смертью сказал:

     - Как мне жаль, что я больше цыган не услышу!

 

     За окном полыхает ночная зарница,

     Ветер ласково треплет бахромки гардин.

     Жмурясь сотнями глаз, засыпает столица

     Под стихающий рокот усталых машин...

 

     Нынче дом мой как бубен гудит молдаванский:

     Степь да звезды! Ни крыши, ни пола, ни стен...

     Кто вы, братцы: друзья из театра «Ромэн»

     Или просто неведомый табор цыганский?!

 

     Ваши деды в лихих конокрадах ходили,

     Ваши бабки, пленяя и «Стрельну» и «Яр»

     Громом песен, купцов, как цыплят, потрошили

     И хмелели от тостов влюбленных гусар!

 

     Вы иные: без пестрых и скудных пожиток,

     Без колоды, снующей в проворных руках,

     Без костров, без кнутов, без коней и кибиток,

     Вы в нейлоновых кофтах и модных плащах.

 

     Вы иные, хоть больше, наверное, внешне.

     Ведь куда б ни вели вас другие пути,

     Все равно вам на этой земле многогрешной

     От гитар и от песен своих не уйти!

 

     Струны дрогнули. Звон прокатился и стих...

     И запела, обнявши меня, точно сына,

     Щуря взгляд, пожилая цыганка Сантина

     Про старинные дроги и пару гнедых.

 

     И еще, и еще!.. Звон гитар нарастает,

     Все готово взлететь и сорваться в ничто!

     Песня песню кружит, песня песню сжигает,

     Что мне сделать для вас? Ну скажите мне, что?

 

     Вздрогнув, смолкли веселые струны-бродяги,

     Кто-то тихо ответил смущенно почти:

     - Золотой, ты прочти нам стихи о дворняге.

     Ну о той, что хозяин покинул, прочти!

 

     Май над миром гирлянды созвездий развесил,

     Звон гитар... дрожь серег... тополиный дурман...

     Я читаю стихи, я качаюсь от песен,

     От хмельных, обжигающих песен цыган!

 

     Ах вы, песни! Ах, други чавалэ-ромалэ!

     Что такое привычный домашний уют?

     Все ничто! Все качнулось на миг и пропало,

     Только звезды, да ночь, да цыгане поют!

 

     Небо красное, черное, золотое...

     Кровь то пышет, то стынет от острой тоски.

     Что ж вы, черти, творите со мною такое!

     Вы же сердце мое разорвали в куски!

 

     И навек, и навек эту радость храня,

     Я целую вас всех и волненья не прячу!

     Ну, а слезы... За это простите меня!

     Я ведь редко, товарищи, плачу...

 

Преступление и наказание

 

Однажды парком в предзакатный час

     Шла женщина неспешно по дороге.

     Красавица и в профиль, и в анфас,

     И в глубине зеленоватых глаз -

     Одна весна и никакой тревоги.

 

     Была она как ветер молода,

     И, видимо, наивна до предела,

     Иначе б непременно разглядела

     Три тени за кустами у пруда.

 

     Не всем, видать, предчувствие дано.

     Тем паче если не было примеров

     Чего-то злого. В парке не темно,

     И шла она уверенно в кино

     Без всяческих подруг и кавалеров.

 

     Но быть в кино ей, видно, не судьба:

     Внезапно с речью остроэкзотичной

     Шагнули к ней три здоровенных лба

     С нацеленностью явно эротичной.

 

     Один промолвил, сплюнув сигарету:

     «Она - моя! И споров никаких!»

     Другой: «Ну нет! Я сам сожру конфету!»

     А третий хмыкнул: «Мы красотку эту

     По-дружески разделим на троих!»

 

     Закат погас, и в парке стало хмуро.

     Вдали сверкнули россыпи огней...

     «Ну, хватит! Брось таращиться как дура!

     Ступай сюда в кусты!» И три фигуры,

     Дыша спиртным, придвинулись плотней.

 

     «Ребята, что вы?!»... Голос замирает,

     А трое смотрят хмуро как сычи.

     «Вы шутите? Ну что вас раздирает?!» -

     «Мы шутим? Да серьезней не бывает!

     Снимай же все, что надо, и молчи!»

 

     Один дохнул: «Заспоришь - придушу!

     Сейчас исполнишь все, что нам угодно!

     Чтоб выжить - покажи, на что способна!»

     Она вздохнула: «Ладно... Покажу!»

 

     Неторопливо сбросила жакетку

     И первому, уже без лишних фраз,

     Ребром ладони яростно и метко

     По горлу - словно сталью: раз! И раз!

 

     И вновь - удар! «Теперь души, скотина!»

     И тут буквально чудо наяву:

     Почти со шкаф величиной, мужчина

     Как сноп мгновенно рухнул на траву!

 

     Другой, взревев, рванулся к ней навстречу,

     Но тут - прием и новый взмах рукой!

     И вот уже второй за этот вечер

     Как бык уткнулся в землю головой...

 

     А третий, зло зубами скрежеща

     И целясь впиться в горло пятернею,

     Вдруг резко вырвал нож из-под плаща

     И прыгнул кошкой с бранью беспощадною.

 

     Она же резко вымолвила: «Врешь!»

     И, сжавшись, распрямилась как пружина.

     И вот, роняя зазвеневший нож,

     На землю третий грохнулся детина.

 

     И тут, покуда, ползая ужом,

     Они стонали, мучаясь от боли,

     Она, как вспышка воплощенной воли,

     Шагнула к ним с подобранным ножом.

 

     «Ну что, мерзавцы? Отвечайте, что?!

     Насильничать решили? Дескать, сила?

     Скажите же спасибо мне за то,

     Что я вам жизни нынче сохранила!

 

     Сейчас я вновь в кинотеатр иду,

     А ровно через два часа - обратно.

     Однако же прошу иметь в виду:

     Чтоб даже духу вашего в саду

     Здесь просто близко не было. Понятно?!

 

     А притаитесь где-то за кустом,

     Тогда, клянусь, что я на этом месте

     Лишу вас вашей жеребячьей чести

     Вот этим самым вашим же ножом!

 

     А если ж вдруг найдете пистолет,

     Намного хлеще сыщете ответ:

     Ведь я кладу почти что пулю в пулю

     И рисковать вам даже смысла нет!»

 

     Чуть улыбнувшись, строго посмотрела,

     Губной помадой освежила рот,

     Неторопливо кофточку надела

     И легким шагом двинулась вперед.

 

     Шла женщина спокойно и упрямо,

     И строгий свет горел в ее глазах,

     А сзади три насильника и хама,

     Рыча от боли, корчились в кустах...

 

     О, люди! В жизни трудно все предвидеть!

     И все-таки не грех предупредить

     Мужчин, способных женщину обидеть

     И даже силу где-то применить:

 

     Чтить женщину есть множество причин:

     Когда умом, да и силенкой тоже

     Она сегодня часто стоить может

     И двух, и трех, и пятерых мужчин!

 

Проверяйте любовь

 

С давних пор ради той, что дороже мира,

Ради взгляда, что в сердце зажег весну,

Шли мужчины на плаху и на войну,

На дуэли и рыцарские турниры.

 

И, с единственным именем на устах,

Став бесстрашно порой против тьмы и света,

Бились честно и яростно на мечах,

На дубинах, на шпагах и пистолетах.

 

И пускай те сражения устарели.

К черту кровь! Но, добро отделив от зла,

Скажем прямо: проверка любви на деле

Как-никак, а у предков тогда была!

 

Поединок - не водочная гульба!

Из-за маленьких чувств рисковать не будешь.

Если женщину впрямь горячо не любишь -

Никогда не подставишь под пулю лба!

 

Не пора ли и нам, отрицая кровь

И отвергнув жестокость, умно и гибко,

Все же как-то всерьез проверять любовь,

Ибо слишком уж дороги тут ошибки.

 

Неужели же вправду, сказать смешно,

Могут сердце порой покорить заране

Чей-то редкий подарок, театр, кино

Или ужин, заказанный в ресторане?!

 

Пусть готовых рецептов на свете нет.

Ничего в торопливости не решайте.

Проверяйте любовь на тепло и свет,

На правдивость придирчиво проверяйте.

 

Проверяйте на смелость и доброту,

Проверяйте на время на расстоянья,

На любые житейские испытанья,

На сердечность, на верность и прямоту.

 

Пусть не выдержат, может быть, крутизны

Легкомыслие, трусость и пустота.

Для любви испытания не страшны,

Как для золота серная кислота.

 

И плевать, если кто-то нахмурит бровь.

Ничего голословно не принимайте.

Ведь не зря же нам жизнь повторяет вновь:

- Проверяйте любовь, проверяйте любовь,

Непременно, товарищи, проверяйте!

 

Прощеное воскресенье

 

Кристине Асадовой

 

     Пекут блины. Стоит веселый чад.

     На масленицу - всюду разговенье!

     Сегодня на Руси, как говорят,

     Прощеное святое воскресенье!

 

     И тут, в весенне-радужном огне,

     Веселая, как утренняя тучка,

     Впорхнула вместо ангела ко мне

     Моя самостоятельная внучка.

 

     Хохочет заразительно и звонко,

     Способная всю землю обойти,

     Совсем еще зеленая девчонка

     И совершенно взрослая почти.

 

     Чуть покружившись ярким мотыльком,

     Уселась на диване и сказала:

     - Сегодня День прощенья. Значит, в нем

     Сплелись, быть может, лучшие начала.

 

     И вот, во имя этакого дня,

     Коль в чем-то провинилась, допускаю,

     Уж ты прости, пожалуйста, меня. -

     И, поцелуем сердце опьяня,

     Торжественно:

     - И я тебя прощаю!

 

     - С древнейших лет на свете говорят,

     Что тот, кто душам праведным подобен,

     Тот людям окружающим способен

     Прощать буквально все грехи подряд. -

 

     И, возбужденно вскакивая с места,

     Воскликнула: - Вот я тебя спрошу

     Не ради там какого-нибудь теста,

     А просто для души. Итак, прошу!

 

     Вот ты готов врагов своих простить?

     - Смотря каких... - сказал я осторожно.

     - Нет, ну с тобою просто невозможно!

     Давай иначе будем говорить:

 

     Ну мог бы ты простить, к примеру, ложь?

     - Ложь? - я сказал, - уж очень это скверно.

     Но если лгун раскаялся, ну что ж,

     И больше не солжет - прощу, наверно.

 

     - Ну, а любовь? Вот кто-то полюбил,

     Потом - конец! И чувства не осталось...

     Простил бы ты?

     - Пожалуй бы простил,

     Когда б она мне искренне призналась.

 

     - Ну, а теперь... Не будем говорить,

     Кто в мире злей, а кто добрей душою.

     Вопрос вот так стоит перед тобою:

     А смог бы ты предательство простить? -

 

     Какой ответ сейчас я должен дать?

     Вопрос мне задан ясно и солидно.

     Как просто тем, кто может все прощать!

     А я молчу... Мне нечего сказать...

     Нет, не бывать мне в праведниках, видно!

 

Прямой разговор

 

Боль свою вы делите с друзьями,

Вас сейчас утешить норовят,

А его последними словами,

Только вы нахмуритесь, бранят.

 

Да и человек ли, в самом деле,

Тот, кто вас, придя, околдовал,

Стал вам близким через две недели,

Месяц с вами прожил и удрал?

 

Вы общались, дорогая, с дрянью.

Что ж нам толковать о нем сейчас?!

Дрянь не стоит долгого вниманья,

Тут важнее говорить о вас.

 

Вы его любили? Неужели?

Но полшага - разве это путь?!

Сколько вы пудов с ним соли съели?

Как успели в душу заглянуть?!

 

Что вы знали, ведали о нем?

To, что у него есть губы, руки,

Комплимент, цветы, по моде брюки -

Вот и все, пожалуй, в основном?

 

Что б там ни шептал он вам при встрече,

Как возможно с гордою душой

Целоваться на четвертый вечер

И в любви признаться на восьмой?!

 

Пусть весна, пускай улыбка глаз...

Но ведь мало, мало две недели!

Вы б сперва хоть разглядеть успели,

Что за руки обнимают вас!

 

Говорите, трудно разобраться,

Если страсть. Допустим, что и так.

Но ведь должен чем-то отличаться

Человек от кошек и дворняг!

 

Но ведь чувства тем и хороши,

Что горят красиво, гордо, смело.

Пусть любовь начнется. Но не с тела,

А с души, вы слышите,- с души!

 

Трудно вам. Простите. Понимаю.

Но сейчас вам некого ругать.

Я ведь это не мораль читаю,

Вы умны, и вы должны понять:

 

Чтоб ценили вас, и это так,

Сами цену впредь себе вы знайте.

Будьте горделивы. Не меняйте

Золота на первый же медяк!

про отношения

 

Пустые слова

 

Ну как это можно, не понимаю!

Просто кругом идет голова:

Все время пустые, пустые слова

Тебя, точно облаком, окружают.

 

Цветистые, пестрые, равнодушные.

Они кувыркаются в тишине.

И ты их, словно шары воздушные,

Целыми гроздьями даришь мне.

 

Люди о ком-то порой говорят:

«Необязательный», «необязательная» —

Какие противные прилагательные!

Я б выбросил к черту их все подряд!

 

Выходит, что чуть ли не все — пустяк:

Слово дается, слово берется...

Прости, но неужто тебе вот так

И впрямь хорошо на земле живется?!

 

Возможно ли говорить уверенно:

— Приеду. Сделаю. Буду звонить.—

Без тени сомнения говорить

И знать, что ни грамма не будет сделано!

 

И, не смущаясь и в малой мере,

Плыть дальше, зная наверняка,

Что где-то ждут твоего звонка,

Что кто-то в твое обещанье верит.

 

Пустые слова, пустые слова!

Фальшивые копии слов счастливых,

Красивые, точно люпин-трава,

И зло-недобрые, как крапива.

 

Слова: «до последних минут моих!»,

«Верность», «любовь», «счастливая дата!»-

Ты так легко произносишь их,

Что даже становится жутковато.

 

А в шатких местах у тебя готово:

«Честное слово!» Ну не смешно ли?!

Зачем произносится: «Честное слово!»

А все остальные — лживые, что ли?!

 

Жизнь — как придуманная история,

Слова — точно мыльные пузыри.

Зачем тебе вся эта бутафория,

Ответь мне, шут тебя подери!

 

А впрочем, за все говорят дела,

Которых как раз-то и не бывает.

Душа, не рождающая тепла,

Только пустые слова рождает!

 

Но мира не будет меж мной и ими!

Пойми и на что-то одно решайся:

Или же ты расставайся с ними,

Или со мной расставайся!

 

Пусть меня волшебником назначат

 

(Шутка)

 

Эх, девчата! Чтоб во всем удача,

Чтоб была нетленною краса,

Пусть меня волшебником назначат,

И тогда наступят чудеса.

 

Я начну с того, что на планете -

Сразу ни обманов, ни тревог.

Все цветы, какие есть на свете,

Я, как бог, сложу у ваших ног!

 

Я вам всем, брюнетки и блондинки,

Раскрою на кофточки зарю,

Радугу разрежу на косынки,

Небо на отрезы раздарю.

 

С красотою будет все в порядке:

Каждый профиль хоть в музей неси!

Ну, а чтоб какие недостатки

Я оставил! Боже упаси!

 

А для танцев и нарядов бальных

В виде дополненья к красоте

Я вручил бы каждой персонально

По живой мерцающей звезде.

 

Ну, а чтобы не было примеров

Ни тоски, ни одиноких слез,

Я по сотне лучших кавалеров

Каждой бы на выбор преподнес!

 

Я волшебной утвердил бы властью

Царство весен, света и стихов,

Чтоб смеялась каждая от счастья

В день от трех и до восьми часов!

 

Эх, девчата! Чтоб во всем удача,

Чтоб всегда звенели соловьи,

Хлопочите, милые мои,

Пусть меня волшебником назначат!

 

Разговор с другом

 

Знакомя, друг сказал мне сокровенно:

- Рекомендую: Коля. Пианист.

Прекрасный парень и душою чист,

И ты его полюбишь непременно!

 

«Прекрасный парень» в меру был живой.

Сел за рояль, Прокофьева сыграл,

Смеялся шуткам, подымал бокал,

Потом простился и ушел домой.

 

Ушел и канул в темноту и снег...

И я спросил у друга своего:

- Вот ты прекрасным называл его.

А чем прекрасен этот человек?

 

С минуту друг растерянно молчал.

Ходил, курил и молвил наконец:

- Он никому вреда не причинял,

Не лицемер, не склочник, не подлец...

 

И вновь спросил я друга своего:

- А доброго он людям сделал много? -

Мой друг вздохнул:- Да вроде ничего.

И все-таки он неплохой, ей-богу!

 

И тут мелькнуло: а не так ли я

Хвалю порой того, кто не подлец?

Но сколько рядом истинных сердец?

И все ль друзья действительно друзья?

 

Не прямодушен - ладно, ничего!

Не сделал зла - приветствуем его.

Мог утащить, а он не утащил

И чуть ли уж не подвиг совершил.

 

Иль, скажем, парень в девушку влюбился,

Жениться обещал. И под конец

Не оскорбил, не бросил, а женился -

И вот уже герой и молодец!

 

А то вдруг вам как на голову снег

Свалилось горе. Друг о том проведал.

Он мог добить, предать, но он не предал.

Нет, не помог ничем, а лишь не предал,-

И вот уж он «прекрасный человек».

 

Смешно, но факт: мы, будто с ценной ношей,

Со странной меркой носимся порой:

«Прекрасный» - лишь за то, что не плохой,

А не за то, что истинно хороший!

 

Так не пора ль действительно начать

С других позиций доблести считать?

 

Раздумье над классикой

 

Возможно, я что-то не так скажу,

     И пусть будут спорными строки эти,

     Но так уж я, видно, живу на свете,

     Что против души своей не грешу.

 

     В дружбу я верил с мальчишьих лет,

     Но только в действительно настоящую,

     До самого неба костром летящую,

     Такую, какой и прекрасней нет!

 

     Но разве же есть на земле костер

     Жарче того, что зажгли когда-то

     Два сердца с высот Воробьевых гор,

     На веки веков горячо и свято?!

 

     О, как я о дружбе такой мечтал

     И как был канонами околдован,

     Пока не осмыслил, пока не познал

     И в чем-то вдруг не был разочарован.

 

     Пусть каждый ярчайшею жизнью жил,

     Но в этом союзе, клянусь хоть небом,

     Что только один из двоих дружил,

     Другой же тем другом высоким не был!

 

     Да, не был. Пусть сложен житейский круг,

     Но я допускаю, хотя и туго,

     Что к другу приехавший в гости друг

     Мог даже влюбиться в супругу друга.

 

     Влюбиться, но смуты своей сердечной

     Даже и взглядом не показать,

     Тем паче, что друг его, что скрывать,

     Любил свою милую бесконечно.

 

     Сердце... Но можно ль тут приказать?

     Не знаю. Но если и вспыхнут страсти,

     Пусть трудно чувствами управлять,

     Но что допустить и как поступать,

     Вот это все-таки в нашей власти!

 

     Я гению чту за могучий ум,

     За «колокол», бивший в сердца набатом,

     И все же могу я под грузом дум

     Считать, что не все тут, быть может, свято.

 

     И надо ли, правды не уроня,

     Внушать мне, как высшую из примеров,

     Дружбу, в которую у меня

     Нету великой и светлой веры.

 

     Ведь дружба - есть чувство, как жизнь, святое,

     Так как же уверовать и понять,

     Что можно дружить и навек отнять

     У друга самое дорогое?!

 

     А вера моя до могилы в том,

     Что подлинный друг, ну, а как иначе,

     Лишь тот, кому твердо доверишь дом,

     Деньги, жену и себя в придачу!

 

     Стараясь все мудрое познавать,

     Держусь я всю жизнь непреклонных взглядов,

     Что классику следует уважать

     Осмысливать, трепетно изучать,

     Но падать вот ниц перед ней не надо.

 

     А тех, кто сочтет это слишком смелым

     Иль попросту дерзким, хочу спросить:

     Желали б вы в жизни вот так дружить?

     Молчите? Вот в этом-то все и дело...

 

Разные натуры

 

Да, легко живет, наверно, тот,

     Кто всерьез не любит никого.

     Тот, кто никому не отдает

     Ни души, ни сердца своего.

 

     У него - ни дружбы, ни любви,

     Ибо втайне безразличны все.

     Мчит он, как по гладкому шоссе,

     С равнодушным холодком в крови.

 

     И, ничьей бедой не зажжено,

     Сердце ровно и спокойно бьется,

     А вот мне так в мире не живется,

     Мне, видать, такого не дано.

 

     Вот расстанусь с другом и тоскую,

     Сам пишу и жду, чтоб вспомнил он.

     Встречу подлость - бурно протестую,

     Ну, буквально лезу на рожон!

 

     Мне плевать на злобную спесивость,

     Пусть хоть завтра вздернут на суку!

     Не могу терпеть несправедливость

     И смотреть на подлость не могу!

 

     Видимо, и в прошлом, и теперь

     Дал мне бог привязчивое сердце,

     И для дружбы я не то что дверцу,

     А вовсю распахиваю дверь!

 

     Впрочем, дружба - ладно. Чаще проще:

     Где-нибудь на отдыхе порой

     Свел знакомство на прогулке в роще

     С доброю компанией живой.

 

     Встретились и раз, и пять, и восемь,

     Подружились, мыслями зажглись,

     Но уже трубит разлуку осень,

     Что поделать? Жизнь - ведь это жизнь!

 

     Люди разлетелись. И друг друга,

     Может, и не будут вспоминать.

     Только мне разлука - злая вьюга,

     Не терплю ни рвать, ни забывать.

 

     А порой, глядишь, и так случится:

     В поезде соседи по вагону

     Едут. И покуда поезд мчится,

     Все в купе успели подружиться

     По дорожно-доброму закону.

 

     А закон тот вечно обостряет

     Чувства теплоты и доброты.

     И уже знаком со всеми ты,

     И тебя все превосходно знают.

 

     Поверяют искренно и тихо

     Ворох тайн соседям, как друзьям.

     И за чаем или кружкой пива

     Чуть не душу делят пополам.

 

     И по тем же взбалмошным законам

     (Так порой устроен человек) -

     Не успели выйти из вагона,

     Как друг друга в городских трезвонах

     Позабыли чуть ли не на век!

 

     Вот и мне бы жить позабывая,

     Сколько раз ведь получал урок!

     Я ж, как прежде, к людям прикипаю

     И сижу, и глупо ожидаю

     Кем-нибудь обещанный звонок.

 

     А любви безжалостные муки?!

     Ведь сказать по правде, сколько раз

     Лгали мне слова и лгали руки.

     Лгали взгляды преданнейших глаз!

 

     Кажется, и понял, и измерил

     Много душ и множество дорог,

     Все равно: при лжи не лицемерил

     И, подчас, по-идиотски верил

     И привыкнуть к лжи никак не мог.

 

     Не хвалю себя и не ругаю,

     Только быть другим не научусь.

     Все равно, встречаясь, - доверяю,

     Все равно душою прикипаю

     И ужасно трудно расстаюсь!..

 

     Ну, а если б маг или святой

     Вдруг сказал мне: - Хочешь превращу

     В существо с удачливой душой,

     Сытой и бесстрастно-ледяной? -

     Я сказал бы тихо:

     - Не хочу...

 

Разные свойства

 

Заяц труслив, по труслив оттого,

     Что вынужден жить в тревоге,

     Что нету могучих клыков у него,

     А все спасение - ноги.

 

     Волк жаден скорее всего потому,

     Что редко бывает сытым,

     А зол оттого, что, наверно, ему

     Не хочется быть убитым.

 

     Лисица хитрит и дурачит всех

     Тоже не без причины:

     Чуть зазевалась - и все! Твой мех

     Уже лежит в магазине.

 

     Щука жестоко собратьев жрет,

     Но сделайте мирными воды,

     Она кверху брюхом тотчас всплывет

     По всем законам природы.

 

     Меняет окраску хамелеон

     Бессовестно и умело.

     - Пусть буду двуличным, - решает он. -

     Зато абсолютно целым.

 

     Деревья глушат друг друга затем,

     Что жизни им нет без света.

     А в поле, где солнца хватает всем,

     Друг к другу полны привета.

 

     Змея премерзко среди травы

     Ползает, пресмыкается.

     Она б, может, встала, но ей, увы,

     Ноги не полагаются...

 

     Те - жизнь защищают. А эти - мех.

     Тот бьется за лучик света.

     А вот - человек. Он сильнее всех!

     Ему-то зачем все это?

 

Разрыв

 

Битвы словесной стихла гроза.

Полные гнева, супруг и супруга

Молча стояли друг против друга,

Сузив от ненависти глаза.

 

Все корабли за собою сожгли,

Вспомнили все, что было плохого.

Каждый поступок и каждое слово -

Все, не щадя, на свет извлекли.

 

Годы их дружбы, сердец их биенье -

Все перечеркнуто без сожаленья.

Часто на свете так получается:

В ссоре хорошее забывается.

 

Тихо. Обоим уже не до споров.

Каждый умолк, губу закусив.

Нынче не просто домашняя ссора,

Нынче конец отношений. Разрыв.

 

Все, что решить надлежало,- решили.

Все, что раздела ждало,- разделили.

Только в одном не смогли согласиться,

Это одно не могло разделиться.

 

Там, за стеною, в ребячьем углу

Сын их трудился, сопя, на полу.

Кубик на кубик. Готово! Конец!

Пестрый, как сказка, вырос дворец.

 

- Милый! - подавленными голосами

Молвили оба.- Мы вот что хотим...-

Сын повернулся к папе и маме

И улыбнулся приветливо им.

 

- Мы расстаемся... совсем... окончательно...

Так нужно, так лучше... И надо решить,

Ты не пугайся. Слушай внимательно:

С мамой иль с папой будешь ты жить?

 

Смотрит мальчишка на них встревожено.

Оба взволнованны... Шутят иль нет?

Палец в рот положил настороженно.

- И с мамой и с папой,- сказал он в ответ.

 

- Нет, ты не понял! - И сложный вопрос

Каждый ему втолковать спешит.

Но сын уже морщит облупленный нос

И подозрительно губы кривит...

 

Упрямо сердце мальчишечье билось,

Взрослых не в силах понять до конца.

Не выбирало и не делилось,

Никак не делилось на мать и отца!

 

Мальчишка! Как ни внушали ему,

Он мокрые щеки лишь тер кулаками,

Понять не умея никак: почему

Так лучше ему, папе и маме?

 

В любви излишен, друзья, совет.

Трудно в чужих делах разбираться.

Пусть каждый решает, любить или нет?

И где сходиться и где расставаться?

 

И все же порой в сумятице дел,

В ссоре иль в острой сердечной драме

Прошу только вспомнить, увидеть глазами

Мальчишку, что драмы понять не сумел

И только щеки тер кулаками.

 

Ревность

 

Сдвинув брови, твердыми шагами

Ходит парень возле перекрестка.

В этот вечер под его ногами

Снег хрустит решительно и жестко.

 

Час назад, в просторном зале клуба,

Пестрый вихрь кружился, бушевал,

Пело сердце, рокотали трубы -

Был в разгаре молодежный бал.

 

Час назад он думал, что развеет

Подозрений горьковатый дым,

Час назад он верил, что владеет

Все еще сокровищем своим.

 

Но когда любимую увидел

С тем же длинным парнем в тюбетейке,

В сердце злые шевельнулись змейки,

Он смотрел, молчал и ненавидел.

 

На площадке лестницы пустой

Видел он, как обнял тот подругу,

Вот они придвинулись друг к другу,

Вот поцеловались раз, другой...

 

Нет, им даром это не пройдет!

Он отвергнут, только он не сдался.

Он им все итоги подведет.

Зря он, что ли, боксом занимался!

 

Потому суровыми шагами

Ходит парень возле перекрестка.

И недаром под его ногами

Снег хрустит так твердо и так жестко.

 

Только для чего готовить мщенье

И катать на скулах желваки?

Если сердце терпит пораженье,

Разве тут помогут кулаки?!

 

Реликвии страны

 

Скажи мне: что с тобой, моя страна?

     К какой сползать нам новой преисподней,

     Когда на рынках продают сегодня

     Знамена, и кресты, и ордена?!

 

     Неважно, как реликвию зовут:

     Георгиевский крест иль орден Ленина,

     Они высокой славою овеяны,

     За ними кровь, бесстрашие и труд!

 

     Ответьте мне: в какой еще стране

     Вы слышали иль где-нибудь встречали,

     Чтоб доблесть и отвагу на войне

     На джинсы с водкой запросто меняли!

 

     В каком, скажите, царстве-государстве

     Посмели бы об армии сказать

     Не как о самом доблестном богатстве,

     А как о зле иль нравственном распадстве,

     Кого не жаль хоть в пекло посылать?!

 

     Не наши ли великие знамена,

     Что вскинуты в дыму пороховом

     Рукой Петра, рукой Багратиона

     И Жукова! - без чести и закона

     Мы на базарах нынче продаем!

 

     Пусть эти стяги разными бывали:

     Андреевский, трехцветный или красный,

     Не в этом суть, а в том, над чем сияли,

     Какие чувства люди в них влагали

     И что жило в них пламенно и властно!

 

     Так повелось, что в битве, в окруженье,

     Когда живому не уйти без боя,

     Последний вомн защищал в сраженье

     Не жизнь свою, а знамя полковое.

 

     Так как же мы доныне допускали,

     Чтоб сопляки ту дедовскую славу,

     Честь Родины, без совести и права,

     Глумясь, на рынках запросто спускали!

 

     Любой народ на свете бережет

     Реликвии свои, свои святыни.

     Так почему же только наш народ

     Толкают нынче к нравственной трясине?!

 

     Ну как же докричаться? Как сказать,

     Что от обиды и знамена плачут!

     И продавать их - значит предавать

     Страну свою и собственную мать

     Да и себя, конечно же, в придачу!

 

     Вставайте ж, люди, подлость обуздать!

     Не ждать же вправду гибели и тризны,

     Не позволяйте дряни торговать

     Ни славою, ни совестью Отчизны!

 

Роза друга

 

Отважному защитнику Брестской крепости

     и Герою Труда Самвелу Матевосяну

 

     За каждый букет и за каждый цветок

     Я людям признателен чуть не до гроба.

     Люблю я цветы! Но средь них особо

     Я эту вот розу в душе сберег.

 

     Громадная, гордая, густо-красная,

     Благоухая, как целый сад,

     Стоит она, кутаясь в свой наряд,

     Как-то по-царственному прекрасная.

 

     Ее вот такою взрастить сумел,

     Вспоив голубою водой Севана,

     Солнцем и песнями Еревана,

     Мой жизнерадостный друг Самвел.

 

     Девятого мая, в наш день солдатский,

     Спиной еще слыша гудящий ИЛ,

     Примчался он, обнял меня по-братски

     И это вот чудо свое вручил.

 

     Сказал: - Мы немало дорог протопали,

     За мир, что дороже нам всех наград,

     Прими же цветок как солдат Севастополя

     В подарок от брестских друзей-солдат.

 

     Прими, дорогой мой, и как поэт

     Этот вот маленький символ жизни,

     И в память о тех, кого с нами нет,

     Чьей кровью окрашен был тот рассвет -

     Первый военный рассвет Отчизны. -

 

     Стою я и словно бы онемел...

     Сердце вдруг сладкой тоскою сжало.

     Ну, что мне сказать тебе, друг Самвел?!

     Ты так мою душу сейчас согрел,

     Любого «спасибо» здесь будет мало!

 

     Ты прав: мы немало прошли с тобой,

     И все же начало дороги славы -

     У Бреста. Под той крепостной стеной,

     Где принял с друзьями ты первый бой,

     И люди об этом забыть не вправе!

 

     Чтоб миру вернуть и тепло, и смех,

     Вы первыми встали, голов не пряча,

     А первым всегда тяжелее всех

     Во всякой беде, а в войне - тем паче!

 

     Мелькают рассветы минувших лет,

     Словно костры у крутых обочин.

     Но нам ли с печалью смотреть им вслед?!

     Ведь жаль только даром прошедших лет,

     А если с толком - тогда не очень!

 

     Вечер спускается над Москвой,

     Мягко долив позолоты в краски,

     Весь будто алый и голубой,

     Праздничный, тихий и очень майский.

 

     Но вот в эту вешнюю благодать

     Салют громыхнул и цветисто лопнул,

     Как будто на звездный приказ прихлопнул

     Гигантски-огненную печать.

 

     То гром, то минутная тишина,

     И вновь, рассыпая огни и стрелы,

     Падает радостная волна,

     Но ярче всех в синем стекле окна -

     Пламенно-алый цветок Самвела!

 

     Как маленький факел горя в ночи,

     Он словно растет, обдавая жаром.

     И вот уже видно, как там, в пожарах,

     С грохотом падают кирпичи,

 

     Как в зареве вздыбленном, словно конь,

     Будто играя со смертью в жмурки,

     Отважные, крохотные фигурки,

     Перебегая, ведут огонь.

 

     И то, как над грудой камней и тел,

     Поднявшись навстречу свинцу и мраку,

     Всех, кто еще уцелеть сумел,

     Бесстрашный и дерзкий комсорг Самвел

     Ведет в отчаянную атаку.

 

     Но, смолкнув, погасла цветная вьюга,

     И скрылось видение за окном.

     И только горит на столе моем

     Пунцовая роза - подарок друга.

 

     Горит, на взволнованный лад настроив,

     Все мелкое прочь из души гоня,

     Как отблеск торжественного огня,

     Навечно зажженного в честь героев!

 

Романтики дальних дорог

 

Прихлынет тоска или попросту скука

Однажды присядет к тебе на порог,

Ты знай, что на свете есть славная штука -

Романтика дальних и трудных дорог.

 

Конечно же, есть экзотичные страны:

Слоны и жирафы средь зелени вечной,

Где ночью на пальмах кричат обезьяны

И пляшут туземцы под грохот тамтамов,

При этом почти без одежды, конечно.

 

Экзотика... Яркие впечатленья.

Романтика с этим не очень схожа.

Она не пираты, не приключенья,

Тут все и красивей гораздо и строже:

 

Соленые брызги, как пули, захлопали

По плитам набережной Севастополя,

Но в ночь штормовую в туман до утра

Уходят дозорные катера.

 

А возле Кронштадта грохочет Балтика.

Курс - на Вайгач. Рулевой на посту.

А рядом незримо стоит Романтика

И улыбается в темноту.

 

А где-то в тайге, в комарином гуде,

Почти у дьявола на рогах,

Сидят у костра небритые люди

В брезенте и стоптанных сапогах.

 

Палатка геологов - сесть и пригнуться.

Приборы, спецовки - сплошной неуют.

Скажи о романтике им - усмехнутся:

- Какая уж, к черту, романтика тут?!

 

Но вы им не верьте! В глухие чащобы

Не рубль их погнал за родимый порог.

Это романтики чистой пробы,

Романтики дальних и трудных дорог!

 

Один романтик штурмует науку,

Другой разрыл уникальный храм,

А кто-то завтра протянет руку

К новым созвездиям и мирам.

 

Вот мчит он, вцепившись в кресло из пластика,

Взор сквозь стекло устремив к луне,

А рядом незримо висит Романтика

В невесомости и тишине...

 

Скитальцы морей, покорители Арктики!

А здесь, посреди городской толкотни,

Есть ли в обычной жизни романтики?

Кто они? Где? И какие они?

 

Да те, кто живут по макушку счастливые

Мечтами, любимым своим трудом,

Те, кто умеет найти красивое

Даже в будничном и простом.

 

Кто сделает замком снежную рощицу,

Кому и сквозь тучи звезда видна,

Кто к женщине так, между прочим, относится,

Как в лучшие рыцарские времена.

 

Немного застенчивы и угловаты,

Живут они так до момента, когда

Однажды их властно потянут куда-то

Дороги, метели и поезда.

 

Не к пестрой экзотике - пальмам и зебрам

Умчат они сердцем, храня мечту,

А чтобы обжить необжитые дебри,

Чтоб вырвать из мрака алмазные недра

И людям потом подарить красоту!

 

Мешать им не надо. Успеха не будет.

Ведь счастье их - ветры борьбы и тревог.

Такие уж это крылатые люди -

Романтики дальних и трудных дорог!

 

России

 

Ты так всегда доверчива, Россия,

     Что, право, просто оторопь берет.

     Еще с времен Тимура и Батыя

     Тебя, хитря, терзали силы злые

     И грубо унижали твой народ.

 

     Великая трагедия твоя

     Вторично в мире сыщется едва ли:

     Ты помнишь, как удельные князья,

     В звериной злобе, отчие края

     Врагам без сожаленья предавали?!

 

     Народ мой добрый! Сколько ты страдал

     От хитрых козней со своим доверьем!

     Ведь Рюрика на Русь никто не звал.

     Он сам с дружиной Новгород подмял

     Посулами, мечом и лицемерьем!

 

     Тебе ж внушали испокон веков,

     Что будто сам ты, небогат умами,

     Слал к Рюрику с поклонами послов:

     «Идите, княже, володейте нами!»

 

     И как случилось так, что триста лет

     После Петра в России на престоле, -

     Вот именно, ведь целых триста лет! -

     Сидели люди, в ком ни капли нет

     Ни русской крови, ни души, ни боли!

 

     И сколько раз среди смертельной мглы

     Навек ложились в Альпах ли, в Карпатах

     За чью-то спесь и пышные столы

     Суворова могучие орлы,

     Брусилова бесстрашные солдаты.

 

     И в ком, скажите, сердце закипело?

     Когда тебя, лишая всякой воли,

     Хлыстами крепостничества пороли,

     А ты, сжав зубы, каменно терпела?

 

     Когда ж, устав от захребетной гнили,

     Ты бунтовала гневно и сурово,

     Тебе со Стенькой голову рубили

     И устрашали кровью Пугачева.

 

     В семнадцатом же тяжкие загадки

     Ты, добрая, распутать не сумела:

     С какою целью и за чьи порядки

     Твоих сынов столкнули в смертной схватке,

     Разбив народ на «красных» и на «белых»?!

 

     Казалось: цели - лучшие на свете:

     «Свобода, братство, равенство труда!»

     Но все богатыри просты, как дети,

     И в этом их великая беда.

 

     Высокие святые идеалы

     Как пыль смело коварством и свинцом,

     И все свободы смяло и попрало

     «Отца народов» твердым сапогом.

 

     И все же, все же, много лет спустя

     Ты вновь зажглась от пламени плакатов,

     И вновь ты, героиня и дитя,

     Поверила в посулы «демократов».

 

     А «демократы», господи прости,

     Всего-то и умели от рожденья,

     Что в свой карман отчаянно грести

     И всех толкать в пучину разоренья.

 

     А что в недавнем прошлом, например?

     Какие честь, достоинство и слава?

     Была у нас страна СССР -

     Великая и гордая держава.

 

     Но ведь никак же допустить нельзя,

     Чтоб жить стране без горя и тревоги!

     Нашлись же вновь «удельные князья»,

     А впрочем, нет! Какие там «князья»!

     Сплошные крикуны и демагоги!

 

     И как же нужно было развалить

     И растащить все силы и богатства,

     Чтоб нынче с ней не то что говорить,

     А даже и не думают считаться!

 

     И сколько ж нужно было провести

     Лихих законов, бьющих злее палки,

     Чтоб мощную державу довести

     До положенья жалкой приживалки!

 

     И, далее уже без остановки,

     Они, цинично попирая труд,

     К заморским дядям тащат и везут

     Леса и недра наши по дешевке!

 

     Да, Русь всегда доверчива. Все так.

     Но сколько раз в истории случалось,

     Как ни ломал, как ни тиранил враг,

     Она всегда, рассеивая мрак,

     Как птица Феникс, снова возрождалась!

 

     А если так, то, значит, и теперь

     Все непременно доброе случится,

     И от обид, от горя и потерь

     Россия на куски не разлетится!

 

     И грянет час, хоть скорый, хоть не скорый,

     Когда Россия встанет во весь рост.

     Могучая, от недр до самых звезд

     И сбросит с плеч деляческие своры!

 

     Подымет к солнцу благодарный взор,

     Сквозь искры слез, взволнованный и чистый,

     И вновь обнимет любящих сестер,

     Всех, с кем с недавних и недобрых пор

     Так злобно разлучили шовинисты!

 

     Не знаю, доживем мы или нет

     До этих дней, мои родные люди,

     Но твердо верю: загорится свет,

     Но точно знаю: возрожденье будет!

 

     Когда наступят эти времена?

     Судить не мне. Но разлетятся тучи!

     И знаю твердо: правдой зажжена,

     Еще предстанет всем моя страна

     И гордой, и великой, и могучей!

 

Россия начиналась не с меча!

 

Россия начиналась не с меча,

Она с косы и плуга начиналась.

Не потому, что кровь не горяча,

А потому, что русского плеча

Ни разу в жизни злоба не касалась...

 

И стрелами звеневшие бои

Лишь прерывали труд ее всегдашний.

Недаром конь могучего Ильи

Оседлан был хозяином на пашне.

 

В руках, веселых только от труда,

По добродушью иногда не сразу

Возмездие вздымалось. Это да.

Но жажды крови не было ни разу.

 

А коли верх одерживали орды,

Прости, Россия, беды сыновей.

Когда бы не усобицы князей,

То как же ордам дали бы по мордам!

 

Но только подлость радовалась зря.

С богатырем недолговечны шутки:

Да, можно обмануть богатыря,

Но победить - вот это уже дудки!

 

Ведь это было так же бы смешно,

Как, скажем, биться с солнцем и луною.

Тому порукой - озеро Чудское,

Река Непрядва и Бородино.

 

И если тьмы тевтонцев иль Батыя

Нашли конец на родине моей,

То нынешняя гордая Россия

Стократ еще прекрасней и сильней!

 

И в схватке с самой лютою войною

Она и ад сумела превозмочь.

Тому порукой - города-герои

В огнях салюта в праздничную ночь!

 

И вечно тем сильна моя страна,

Что никого нигде не унижала.

Ведь доброта сильнее, чем война,

Как бескорыстье действеннее жала.

 

Встает заря, светла и горяча.

И будет так вовеки нерушимо.

Россия начиналась не с меча,

И потому она непобедима!

 

Рыбье счастье

 

(Сказка-шутка)

 

     В вышине, отпылав, как гигантский мак,

     Осыпался закат над речушкой зыбкой.

     Дернул удочку резко с подсечкой рыбак

     И швырнул на поляну тугую рыбку.

 

     Вынул флягу, отпил, затуманя взгляд,

     И вздохнул, огурец посыпая солью:

     - Отчего это рыбы всегда молчат?

     Ну мычать научились хотя бы, что ли!

 

     И тогда, будто ветер промчал над ним,

     Потемнела вода, зашумев тревожно,

     И громадный, усатый, как боцман, налим

     Появился и басом сказал: - Это можно!

 

     Я тут вроде царя. Да не трусь, чудак!

     Влей-ка в пасть мне из фляги. Вот так... Спасибо!

     Нынче зябко... А речка - не печка. Итак,

     Почему, говоришь, бессловесны рыбы?

 

     Стар я, видно, да ладно, поговорим.

     Рыбы тоже могли бы, поверь, судачить.

     Только мы от обиды своей молчим,

     Не хотим - и шабаш! Бойкотируем, значит!

 

     Мать-природа, когда все вокруг творила,

     Не забыла ни львов, ни паршивых стрекоз,

     Всех буквально щедротами одарила

     И лишь рыбам коленом, пардон, под хвост!

 

     Всем на свете: от неба до рощ тенистых, -

     Травы, солнышко... Пользуйтесь! Благодать!

     А вот нам ни ветров, ни цветов душистых,

     Ни носов, чтоб хоть что-то уж там вдыхать!

 

     Кто зимою в меху, кто еще в чем-либо

     Греют спины в берлоге, в дупле - везде!

     Только ты, как дурак, в ледяной воде

     Под корягу залез - и скажи спасибо!

 

     Мокро, скверно... Короче - одна беда!

     Ну а пища? Ведь дрянь же едим сплошную.

     Плюс к тому и в ушах и во рту вода.

     Клоп и тот не польстится на жизнь такую.

 

     А любовь? Ты взгляни, как делила любовь

     Мать-природа на всех и умно и складно:

     Всем буквально - хорошую, теплую кровь.

     Нам - холодную. Дескать, не сдохнут, ладно!

 

     В общем, попросту мачеха, а не мать.

     Вот под вечер с подругой заплыл в протоку,

     Тут бы надо не мямлить и не зевать,

     Тут обнять бы, конечно! А чем обнять?

     Даже нет языка, чтоб лизнуть хоть в щеку.

 

     А вдобавок скажу тебе, не тая,

     Что в красавицу нашу влюбиться сложно -

     Ничего, чем эмоции вызвать можно:

     Плавники да колючая чешуя...

 

     Скажешь, мелочи... плюньте, да и каюк!

     Нет, постой, не спеши хохотать так лихо!

     Как бы ты, интересно, смеялся, друг,

     Если б, скажем, жена твоя чудом вдруг

     Превратилась в холодную судачиху?

 

     А взгляни-ка на жен наших в роли мам.

     Вот развесят икру перед носом папы,

     И прощай! А икру собирай хоть в шляпу

     И выращивай, папочка милый, сам!

 

     Ну а рыбьи мальки, только срок придет -

     Сразу ринутся тучей! И смех, и драма:

     Все похожи. И черт их не разберет,

     Чьи детишки, кто папа и кто там мама!

 

     Так вот мы и живем средь морей и рек.

     Впрочем, разве живем? Не живем, а маемся.

     Потому-то сидим и молчим весь век

     Или с горя на ваши крючки цепляемся!

 

     Э, да что... Поневоле слеза пробьет...

     Ну, давай на прощанье глотнем из фляги.-

     Он со вздохом поскреб плавником живот,

     Выпил, тихо икнул и ушел под коряги...

 

Рыжик

 

У низенькой калитки

Судьба столкнула их.

Блестели солнца слитки

На травах молодых.

 

Два паренька молчали -

Ведь цель у них одна,

Одни у них печали:

Вот здесь живет она...

 

Та, что смеется звонко,

О ком их сердце мрет,

Глазастая девчонка,

Колхозный счетовод.

 

Двоим хоть поругаться.

И право, как им быть?

Кому из них остаться,

Кому из них входить?

 

Один не даст подругу

Отбить: высок, плечист...

Краса на всю округу,

Шофер и футболист!

 

Другой пониже ростом,

Но ладно, крепко сбит,

Себя он держит просто

Да бойко говорит.

 

Дежурный с полустанка,

Фуражка - алый цвет!

Проснувшись спозаранку,

Он даже взял букет.

 

Большой букет сирени,

А может, зря и брал?

Но, потеряв терпенье,

Высокий вдруг сказал:

 

- Довольно зря топтаться!

Ждать больше нету сил.

Идем! Пора дознаться,

Пусть скажет, кто ей мил.

 

Все выяснить без злобы,

Без драки и без ссор -

Так порешили оба

И двинулись во двор.

 

Горел закат над лугом,

Без тропок, целиной,

«Краса на всю округу»

Уныло брел домой.

 

На сердце было тяжко:

Другой остался с ней.

В своей большой фуражке -

Гриб «рыжик», ей-же-ей!

 

А покорил подругу,

Но почему и как?!

«Краса на всю округу»

С досады сжал кулак.

 

Он шел по первоцветам,

Сердился и не знал,

Что «рыжик» был поэтом,

Он ей стихи читал.

 

Сатана

 

Ей было двенадцать, тринадцать - ему.

Им бы дружить всегда.

Но люди понять не могли: почему

Такая у них вражда?!

 

Он звал ее Бомбою и весной

Обстреливал снегом талым.

Она в ответ его Сатаной,

Скелетом и Зубоскалом.

 

Когда он стекло мячом разбивал,

Она его уличала.

А он ей на косы жуков сажал,

Совал ей лягушек и хохотал,

Когда она верещала.

 

Ей было пятнадцать, шестнадцать - ему,

Но он не менялся никак.

И все уже знали давно, почему

Он ей не сосед, а враг.

 

Он Бомбой ее по-прежнему звал,

Вгонял насмешками в дрожь.

И только снегом уже не швырял

И диких не корчил рож.

 

Выйдет порой из подъезда она,

Привычно глянет на крышу,

Где свист, где турманов кружит волна,

И даже сморщится:- У, Сатана!

Как я тебя ненавижу!

 

А если праздник приходит в дом,

Она нет-нет и шепнет за столом:

- Ах, как это славно, право, что он

К нам в гости не приглашен!

 

И мама, ставя на стол пироги,

Скажет дочке своей:

- Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,

Зачем нам твои враги?!

 

Ей девятнадцать. Двадцать - ему.

Они студенты уже.

Но тот же холод на их этаже,

Недругам мир ни к чему.

 

Теперь он Бомбой ее не звал,

Не корчил, как в детстве, рожи,

А тетей Химией величал,

И тетей Колбою тоже.

 

Она же, гневом своим полна,

Привычкам не изменяла:

И так же сердилась:- У, Сатана! -

И так же его презирала.

 

Был вечер, и пахло в садах весной.

Дрожала звезда, мигая...

Шел паренек с девчонкой одной,

Домой ее провожая.

 

Он не был с ней даже знаком почти,

Просто шумел карнавал,

Просто было им по пути,

Девчонка боялась домой идти,

И он ее провожал.

 

Потом, когда в полночь взошла луна,

Свистя, возвращался назад.

И вдруг возле дома:- Стой, Сатана!

Стой, тебе говорят!

 

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?

Значит, встречаешься с ней?!

С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!

Не смей! Ты слышишь? Не смей!

 

Даже не спрашивай почему! -

Сердито шагнула ближе

И вдруг, заплакав, прижалась к нему:

- Мой! Не отдам, не отдам никому!

Как я тебя ненавижу!

о любви
про отношения

 

Свободная любовь

 

Слова и улыбки ее, как птицы,

Привыкли, чирикая беззаботно,

При встречах кокетничать и кружиться,

Незримо на плечи парней садиться

И сколько, и где, и когда угодно!

 

Нарядно, но с вызовом разодета.

А ласки раздаривать не считая

Ей проще, чем, скажем, сложить газету,

Вынуть из сумочки сигарету

Иль хлопнуть коктейль коньяка с «Токаем».

 

Мораль только злит ее: — Души куцые!

Пещерные люди! Сказать смешно!

Даешь сексуальную революцию,

А ханжество — к дьяволу за окно!—

 

Ох, диво вы дивное, чудо вы чудное!

Ужель вам и впрямь не понять вовек,

Что «секс-революция» ваша шумная

Как раз ведь и есть тот «пещерный век»!

 

Когда ни души, ни ума не трогая,

В подкорке и импульсах тех людей

Царила одна только зоология

На уровне кошек или моржей.

 

Но человечество вырастало,

Ведь те, кто мечтает, всегда правы.

И вот большинству уже стало мало

Того, что довольно таким, как вы.

 

И люди узнали, согреты новью,

Какой бы инстинкт ни взыграл в крови,

О том, что один поцелуй с любовью

Дороже, чем тысяча без любви!

 

И вы поспешили-то, в общем, зря

Шуметь про «сверхновые отношения»,

Всегда на земле и при всех поколениях

Были и лужицы и моря.

 

Были везде и когда угодно

И глупые куры и соловьи,

Кошачья вон страсть и теперь «свободна»,

Но есть в ней хоть что-нибудь от любви?!

 

Кто вас оциничивал — я не знаю.

И все же я трону одну струну:

Неужто вам нравится, дорогая,

Вот так, по-копеечному порхая,

Быть вроде закуски порой к вину?

 

С чего вы так — с глупости или холода?

На вечер игрушка, живой «сюрприз»,

Ведь спрос на вас только пока вы молоды,

А дальше, поверьте, как с горки вниз!

 

Конечно, смешно только вас винить.

Но кто и на что вас принудить может?

Ведь в том, что позволить иль запретить,

Последнее слово за вами все же.

 

Любовь не минутный хмельной угар.

Эх, если бы вам да всерьез влюбиться!

Ведь это такой высочайший дар,

Такой красоты и огней пожар,

Какой пошляку и во сне не снится!

 

Рванитесь же с гневом от всякой мрази,

Твердя себе с верою вновь и вновь,

Что только одна, но зато любовь

Дороже, чем тысяча жалких связей!

о любви

 

Сегодня редко певцы поют

 

Сегодня редко певцы поют.

Сейчас на эстраде всего моднее

Истошно орать. И они орут,

Поскольку ведь петь же всегда труднее.

 

И надо им, право, сказать сейчас:

Пожалуйста, пойте, а не кричите.

А если же голоса нет у вас,

То будет честнее, коль вы для нас

Попросту дружески помолчите.

 

Сердечная история

 

Сто раз решал он о любви своей

Сказать ей твердо. Все как на духу!

Но всякий раз, едва встречался с ней,

Краснел и нес сплошную чепуху!

 

Хотел сказать решительное слово,

Но, как на грех, мучительно мычал.

Невесть зачем цитировал Толстого

Или вдруг просто каменно молчал.

 

Вконец растратив мужество свое,

Шагал домой, подавлен и потерян.

И только с фотографией ее

Он был красноречив и откровенен.

 

Перед простым любительским портретом

Он смелым был, он был самим собой.

Он поверял ей думы и секреты,

Те, что не смел открыть перед живой.

 

В спортивной белой блузке возле сетки,

Прядь придержав рукой от ветерка,

Она стояла с теннисной ракеткой

И, улыбаясь, щурилась слегка.

 

А он смотрел, не в силах оторваться,

Шепча ей кучу самых нежных слов.

Потом вздыхал:- Тебе бы все смеяться,

А я тут пропадай через любовь!

 

Она была повсюду, как на грех:

Глаза... И смех - надменный и пьянящий...

Он и во сне все слышал этот смех.

И клял себя за трусость даже спящий.

 

Но час настал. Высокий, гордый час!

Когда решил он, что скорей умрет,

Чем будет тряпкой. И на этот раз

Без ясного ответа не уйдет!

 

Средь городского шумного движенья

Он шел вперед походкою бойца.

Чтоб победить иль проиграть сраженье,

Но ни за что не дрогнуть до конца!

 

Однако то ли в чем-то просчитался,

То ли споткнулся где-то на ходу,

Но вновь краснел, и снова заикался,

И снова нес сплошную ерунду.

 

- Ну вот и все! - Он вышел на бульвар,

Достал портрет любимой машинально,

Сел на скамейку и сказал печально:

- Вот и погиб «решительный удар»!

 

Тебе небось смешно. Что я робею.

Скажи, моя красивая звезда:

Меня ты любишь? Будешь ли моею?

Да или нет?- И вдруг услышал:- Да!

 

Что это, бред? Иль сердце виновато?

Иль просто клен прошелестел листвой?

Он обернулся: в пламени заката

Она стояла за его спиной.

 

Он мог поклясться, что такой прекрасной

Еще ее не видел никогда.

- Да, мой мучитель! Да, молчун несчастный!

Да, жалкий трус! Да, мой любимый! Да!

 

Сердечный сонет

 

Я тебе посвящаю столько стихов,

     Что вокруг тебя вечно смеется лето.

     Я тебя вынимаю из всех грехов

     И сажаю на трон доброты и света.

 

     Говорят, что без минусов нет людей.

     Ну так что ж, это я превосходно знаю!

     Недостатки я мысленно отсекаю,

     Оставляя лишь плюсы души товоей.

 

     Впрочем, только лишь плюсы души одной?

     А весь образ, таящий одни блаженства?!

     Коль творить тебя с радостью и душой -

     То выходит действительно совершенство.

 

     Я, как скульптор, из песен тебя леплю -

     И чем дольше, тем больше тебя люблю!

 

Сердца моих друзей

 

Виктору Чибисову, Александру Горячевскому,

     Борису сергееву, Юрию Коровенко

 

     Пришли друзья. Опять друзья пришли!

     Ну как же это славно получается:

     Вот в жизни что-то горькое случается,

     И вдруг - они! Ну как из-под земли!

 

     Четыре честно-искренние взора,

     Четыре сердца, полные огня.

     Четыре благородных мушкетера,

     Четыре веры в дружбу и в меня!

 

     Меня обидел горько человек,

     В которого я верил бесконечно.

     Но там, где дружба вспыхнула сердечно,

     Любые беды - это не навек!

 

     И вот стоят четыре генерала,

     Готовые и в воду, и в огонь!

     Попробуй подлость подкрадись и тронь,

     И гнев в четыре вскинется кинжала.

 

     Их жизнь суровей всякой строгой повести.

     Любая низость - прячься и беги!

     Перед тобой четыре друга совести

     И всякой лжи четырежды враги!

 

     Пусть сыплет зло без счета горсти соли,

     Но если рядом четверо друзей

     И если вместе тут четыре воли,

     То, значит, сердце вчетверо сильней!

 

     И не свалюсь я под любою ношею,

     Когда на всех и радость, и беда.

     Спасибо вам за все, мои хорошие!

     И дай же бог вам счастья навсегда!

 

Серебряная свадьба

 

У нас с тобой серебряная свадьба,

А мы о ней - ни слова никому.

Эх, нам застолье шумное созвать бы!

Да только, видно, это ни к чему.

 

Не брызнет утро никакою новью,

Все как всегда: заснеженная тишь...

То я тебе звоню из Подмосковья,

То ты мне деловито позвонишь.

 

Поверь, я не сержусь и не ревную.

Мне часто где-то даже жаль тебя.

Ну что за смысл прожить весь век воюя,

Всерьез ни разу так и не любя?!

 

Мне жаль тебя за то, что в дальней дали,

Когда любви проклюнулся росток,

Глаза твои от счастья засияли

Не навсегда, а на короткий срок.

 

Ты знаешь, я не то чтобы жалею,

Но как-то горько думаю о том,

Что ты могла б и вправду быть моею,

Шагнувши вся в судьбу мою и дом.

 

Я понимаю, юность - это юность,

Но если б той разбуженной крови

Иметь пускай не нажитую мудрость.

А мудрость озарения любви!

 

Ту, что сказала б словом или взглядом;

- Ну вот зажглась и для тебя звезда,

Поверь в нее, будь вечно с нею рядом

И никого не слушай никогда!

 

На свете есть завистливые совы,

Что, не умея радости создать,

Чужое счастье расклевать готовы

И все как есть по ветру раскидать.

 

И не найдя достаточного духа,

Чтоб лесть и подлость вымести, как сор,

Ты к лицемерью наклоняла ухо.

Вступая с ним зачем-то в разговор.

 

И лезли, лезли в душу голоса,

Что если сердце лишь ко мне протянется,

То мало сердцу радости достанется

И захиреет женская краса...

 

Лишь об одном те совы умолчали,

Что сами жили верою иной

И что буквально за твоей спиной

Свои сердца мне втайне предлагали.

 

И, следуя сочувственным тревогам

(О, как же цепки эти всходы зла!),

Ты в доме и была и не была,

Оставя сердце где-то за порогом.

 

И сердце то, как глупая коза,

Бродило среди ложных представлений,

Смотрело людям в души и глаза

И все ждало каких-то потрясений.

 

А людям что! Они домой спешили.

И все улыбки и пожатья рук

Приятелей, знакомых и подруг

Ни счастья, ни тепла не приносили.

 

Быть может, мне в такую вот грозу

Вдруг взять и стать «хозяином-мужчиной» -

Да и загнать ту глупую «козу»

Обратно в дом суровой хворостиной!

 

Возможно б, тут я в чем-то преуспел,

И часто это нравится, похоже,

Но только я насилий не терпел

Да и сейчас не принимаю тоже.

И вот над нашей сломанной любовью

Стоим мы и не знаем: что сказать?

А совы все давно в своих гнездовьях

Живут, жиреют, берегут здоровье,

А нам с тобой - осколки собирать...

 

Сегодня поздно ворошить былое,

Не знаю, так или не так я жил,

Не мне судить о том, чего я стою,

Но я тебя действительно любил.

 

И если все же оглянуться в прошлое,

То будь ты сердцем намертво со мной -

Я столько б в жизни дал тебе хорошего,

Что на сто лет хватило бы с лихвой.

 

И в этот вечер говорит с тобою

Не злость моя, а тихая печаль.

Мне просто очень жаль тебя душою,

Жаль и себя, и молодости жаль...

 

Но если мы перед коварством новым

Сберечь хоть что-то доброе хотим,

То уж давай ни филинам, ни совам

Доклевывать нам души не дадим.

 

А впрочем, нет, на трепет этих строк

Теперь, увы, ничто не отзовется.

Кто в юности любовью пренебрег,

Тот в зрелости уже не встрепенется.

 

И знаю я, да и, конечно, ты,

Что праздник к нам уже не возвратится,

Как на песке не вырастут цветы

И сон счастливый в стужу не приснится.

 

Ну вот и все. За окнами, как свечи,

Застыли сосны в снежной тишине...

Ты знаешь, если можно, в этот вечер

Не вспоминай недобро обо мне.

 

Когда ж в пути за смутною чертой

Вдруг станет жизнь почти что нереальной

И ты услышишь колокольчик дальний,

Что всех зовет когда-то за собой,

 

Тогда, вдохнув прохладу звездной пыли,

Скажи, устало подытожа век:

- Все было: беды и ошибки были,

Но счастье раз мне в жизни подарили,

И это был хороший человек!

 

Серенада весны

 

Галине Асадовой

 

Ну вот и снова грянула весна

Под птичьи свиристелки и волынки!

Мир вновь как на раскрашенной картинке!

Средь красок же всех яростней одна.

 

Вернее, две - зеленая и красная:

Рассвет-закат, как апельсинный сок -

То брызги, то ликующий поток -

И зелень ослепительно-прекрасная!

 

На ней еще ни пыли, ни жучков,

Она сияет первозданной свежестью,

Немного клейкой и душистой нежностью

Под невесомым снегом облаков...

 

Вот кажется: немного разбегись,

Затем подпрыгни, разметав ладони,

И вместе с ветром унесешься ввысь,

И мир в сплошной голубизне потонет!..

 

Еще порыв! Еще один рывок!

И ты - в зените... А в тумане где-то

В душистой дымке кружится планета

И сматывает в огненный клубок

Снопы лучей заката и рассвета.

 

Хватай в ладони синеву небес

И, погрузив в нее лицо и душу,

Прислушивайся, как ласкают уши

И горный ветер, и моря, и лес...

 

И это глупость: будто человек

Не в силах ощутить величье мира.

Лишь тот живет безрадостно и сиро,

Кто в скуку будней погружен навек.

 

Ну, а у нас иной состав крови,

И мы - иной закваски и устройства,

Сердца у нас с тобой такого свойства,

Где и в мороз грохочут соловьи!

 

И нам надежда неспроста дана:

Давно ли ты осеннею порою

Грустила перед завтрашней весною...

А вот смотри: уже опять весна!

 

И кто сказал, что молодость прошла?

Ведь мы сдаемся, в сущности, формально,

Ну, может статься, в чем-то визуально,

Но главных сил судьба не отняла!

 

И разве то бодрячество пустое?

Об этом глупо даже говорить,

Когда мы ухитряемся с тобою

В любые стужи праздники творить!

 

А чтоб с годами нам не погружаться

В прострацию ни телом, ни душой,

Давай с тобой почаще возвращаться

В дни наших ярких праздников с тобой!

 

Красива для других ты или нет,

Знай: для меня ты все равно красавица!

Ведь если в сердце уже столько лет

Горит, ни разу не погаснув, свет,

То чувства здесь ни на день не состарятся.

 

И вот еще что непременно знай:

Тут нет «словес», здесь все на самом деле.

И раз вот так я говорю в апреле -

То как же нас еще согреет май!

 

У нас сегодня ранняя весна:

В полях под солнцем задышали озими.

А мы с тобой... Ну разве же мы поздние,

Коль, обнявшись, хмелеем допьяна!

 

И столько, хлопотушечка моя,

Ты мне дарила счастья, что в награду

Я отдаю и сердце не тая,

И песнь души. Считай, что это я

Пою тебе в восторге серенаду!

 

Сколько лет мы не виделись с вами...

 

Сколько лет мы не виделись с вами -

     Даже страшно уже считать!

     Как в упряжке с лихими конями,

     Прогремели года бубенцами,

     И попробуй теперь догнать!

 

     Ах, как мчались они сквозь вьюги!

     Как нам веру и память жгли!

     Но забыть-то мы друг о друге,

     Что б там ни было, не смогли!

 

     Впрочем, если б и захотели,

     Как там, может быть, ни смешно,

     Все равно бы ведь не сумели,

     Не сумели бы все равно!

 

     Чувства - страшная это сила!

     И каким бы ветрам ни выть,

     Слишком много у нас их было,

     Чтоб хоть что-нибудь изменить.

 

     Жизнь не вечно горит жар-птицей.

     И, признаться, что, хмуря бровь,

     Нам случалось не раз сразиться,

     Огорчаться и вновь мириться,

     И восторгами вспыхнуть вновь.

 

     Все же, как бы жизнь ни штормила,

     Только искренность наших фраз,

     Честность чувства и правды силу

     Нам ни разу не нужно было

     Проверять, ну хотя бы раз.

 

     Никаких-то мы тайн не держали,

     И, теплом согревая речь,

     Друг о друге всегда мы знали

     Каждый шаг или вздох. Едва ли

     Не от детства до наших встреч.

 

     У людей есть любые чудачества,

     Качеств множество у людей.

     Но прадивость - вот это качество

     Было, кажется, всех важней!

 

     Звезды с вьюгой, кружась, колышатся,

     Бьет за стенкой двенадцать раз...

     Как живется вам? Как вам дышится?

     Что на сердце сейчас у вас?

 

     То ли радостью новой мучитесь,

     То ль мечтаете в тишине?

     Ну, а что, если вдруг соскучитесь,

     Вот припомните и соскучитесь

     Не о ком-то, а обо мне?..

 

     Может, скрыть эту муку, ставшую

     Сладкой тайной? Да вот беда -

     Все равно вы с душою вашею,

     А тем паче с глазами вашими

     Не слукавите никогда...

 

     Ах, как трудно мы воздвигаем

     Замки праздника своего!

     И как просто вдруг разрушаем

     И при этом не понимаем,

     Что творим мы и для чего?!

 

     Впрочем, как бы там жизнь ни била,

     Только время не двинешь вспять.

     И все то, что для нас светило

     И действительным счастьем было,

     Никому уже не отнять!

 

     Были праздники. Были грозы.

     Шутки. Дятел в лесной тиши,

     И упреки, и ваши слезы,

     И ошибки моей души...

 

     Искры счастья не брызжут долго.

     Рвали сердце мне в злой борьбе.

     Я считал, что я - рыцарь долга

     И в другой прозвенел судьбе...

 

     Но расплата придет, конечно,

     Если мозг твой - тупей стены.

     Был я предан бесчеловечно,

     Так что помните, знайте вечно:

     Вы стократно отомщены!

 

     А за горечь иль даже муки,

     Что принес я вам, может быть,

     Сквозь года и дымы разлуки

     Я вам тихо целую руки

     И почти что молю простить!

 

     И когда б синекрылый ветер

     Мой привет вдруг до вас донес,

     То в прозрачной его карете

     Я послал бы вам строки эти

     Вместе с ворохом свежих роз!

 

     В мире светлое есть и скверное.

     Только знаю я сквозь года:

     Наших встреч красота безмерная

     Многим людям уже, наверное,

     И не выпадет никогда!

 

Сладкая горечь

 

Сколько чувств ты стараешься мне открыть,

     Хоть с другими когда-то и не старалась.

     Там все как-то само по себе получалось -

     То ль везение чье-то, а то ли прыть?

 

     Я был вроде лагуны в нелегкий час,

     Где так славно укрыться от всякой бури,

     И доверчив порою почти до дури,

     И способен прощать миллионы раз...

 

     Видно, так уж устроена жизнь сама,

     Что нахальство всех чаще цветы срывает.

     И чем больше скрывается в нем дерьма,

     Тем щедрей оно радости получает.

 

     Почему я на свете избрал тебя?

     Ну - наивность. Допустим, а все же, все же,

     Ведь должно же быть что-то, наверно, тоже,

     Чем зажегся я, мучаясь и любя.

 

     Да, сверкнула ты искренно, как звезда,

     Что зовет тебя радостно за собою.

     Сколько счастья изведал бы я тогда,

     Если б только огонь тот зажжен был мною

     И светил только мне через все года!

 

     Сколько ласк ты порой подарить стараешься,

     Говоря, что живешь, горячо любя.

     Но стократ убеждая сама себя,

     И сама-то, пожалуй, не убеждаешься...

 

     Только я тебе так от души скажу:

     Не терзай ни себя, ни меня. Не надо.

     Ведь искусственность - это же не награда,

     И не этим я, в сущности, дорожу.

 

     Ведь все то, чем ты дышишь и чем живешь,

     Что в душе твоей самое дорогое,

     Для меня и враждебное, и чужое

     И не может быть дорого ни на грош.

 

     Вот такой у нас, видно, нелегкий случай.

     И никто не подаст нам благую весть.

     Только ты не насилуй себя, не мучай:

     Выша сердца не прыгнешь. Что есть - то есть!

 

     Встал рассвет, поджигая ночную тень,

     Ты в работе. И я - не совсем бездельник.

     Слышишь: в кухне со свистом кипит кофейник.

     Что ж, пойдем распечатывать новый день!

 

     И не надо нам, право же, притворяться.

     Будем жить и решать миллион задач.

     Делать все, чтоб на споры не натыкаться,

     И знакомым приветливо улыбаться,

     И рассеивать тучи, и ждать удач!

 

Слово и дело

 

Его убийца хладнокровно

     Навел удар. Спасенья нет.

     Пустое сердце бьется ровно,

     В руке не дрогнул пистолет...

 

     ...Но есть и божий суд, наперсники разврата...

     М.Ю. Лермонтов

 

     Я тысячи раз те слова читал,

     В отчаяньи гневной кипя душою.

     И автор их сердце мое сжигал

     Каждою яростною строкою.

 

     Да, были соратники, были друзья,

     Страдали, гневались, возмущались,

     И все-таки, все-таки, думал я:

     Ну почему, всей душой горя,

     На большее все же они не решались?

 

     Пассивно гневались на злодея

     Апухтин, Вяземский и Белинский,

     А рядом Языков и Баратынский

     Печалились, шагу шагнуть не смея.

 

     О нет, я, конечно, не осуждаю,

     И вправе ль мы классиков осуждать?!

     Я просто взволнованно размышляю,

     Чтоб как-то осмыслить все и понять.

 

     И вот, сквозь столетий седую тьму

     Я жажду постичь их терпенья меру

     И главное, главное: почему

     Решенье не врезалось никому -

     Сурово швырнуть подлеца к барьеру?!

 

     И, кинув все бренное на весы,

     От мести святой замирая сладко,

     В надменно закрученные усы

     Со злою усмешкой швырнуть перчатку!

 

     И позже, и позже, вдали от Невы,

     Опять не нашлось смельчака ни единого,

     И пули в тупую башку Мартынова

     Никто ведь потом не всадил, увы!

 

     Конечно, поэт не воскрес бы вновь,

     И все-таки сердце б не так сжималоь,

     И вышло бы, может быть, кровь за кровь,

     И наше возмездие состоялось!

 

     Свершайся, свершайся же, суд над злом!

     Да так, чтоб подлец побелел от дрожи!

     Суд божий прекрасен, но он - потом.

     И все же людской, человечий гром

     При жизни пускай существует тоже!

 

Слово о любви

 

Любить — это прежде всего отдавать.

Любить — значит чувства свои, как реку,

С весенней щедростью расплескать

На радость близкому человеку.

 

Любить — это только глаза открыть

И сразу подумать еще с зарею:

Ну чем бы порадовать, одарить

Того, кого любишь ты всей душою?!

 

Любить — значит страстно вести бои

За верность и словом, и каждым взглядом,

Чтоб были сердца до конца свои

И в горе и в радости вечно рядом.

 

А ждет ли любовь? Ну конечно, ждет!

И нежности ждет и тепла, но только

Подсчетов бухгалтерских не ведет:

Отдано столько-то, взято столько.

 

Любовь не копилка в зашкафной мгле.

Песне не свойственно замыкаться.

Любить — это с радостью откликаться

На все хорошее на земле!

 

Любить — это видеть любой предмет,

Чувствуя рядом родную душу:

Вот книга — читал он ее или нет?

Груша... А как ему эта груша?

 

Пустяк? Отчего? Почему пустяк?!

Порой ведь и каплею жизнь спасают.

Любовь — это счастья вишневый стяг,

А в счастье пустячного не бывает!

 

Любовь — не сплошной фейерверк страстей.

Любовь — это верные в жизни руки,

Она не страшится ни черных дней,

Ни обольщений и ни разлуки.

 

Любить — значит истину защищать,

Даже восстав против всей вселенной.

Любить — это в горе уметь прощать

Все, кроме подлости и измены.

 

Любить — значит сколько угодно раз

С гордостью выдержать все лишенья,

Но никогда, даже в смертный час,

Не соглашаться на униженья!

 

Любовь — не веселый бездумный бант

И не упреки, что бьют под ребра.

Любить — это значит иметь талант,

Может быть, самый большой и добрый.

 

И к черту жалкие рассужденья,

Все чувства уйдут, как в песок вода.

Временны только лишь увлеченья.

Любовь же, как солнце, живет всегда!

 

И мне наплевать на циничный смех

Того, кому звездных высот не мерить.

Ведь эти стихи мои лишь для тех,

Кто сердцем способен любить и верить!

 

Соловьиный закат

 

Ты смотришь вдаль чуть увлажненным взглядом,

     Держа бокал, сверкающий вином.

     Мы тридцать лет с тобою всюду рядом,

     И ничего нам большего не надо,

     Чем быть, и думать, и шагать вдвоем.

 

     О сколько в мире самых разных жен?!

     Как, впрочем, и мужей, добавим честно!

     Ах, если б было с юности известно:

     Как звать «ЕЕ»? И кто тот самый «ОН»?!

 

     Ты помнишь: в тех уже далеких днях,

     Где ветры злы и каждому за тридцать,

     Мы встретились, как две усталых птицы,

     Израненные в драмах и боях.

 

     Досталось нам с тобою, что скрывать,

     И бурного и трудного немало:

     То ты меня в невзгодах выручала,

     То я тебя кидался защищать.

 

     Твердят, что в людях добрые черты

     Распространенней гаденьких и скверных.

     Возможно, так. Да только зло, наверно,

     Стократ активней всякой доброты.

 

     Мы верили, мы спорили, мечтали,

     Мы светлое творили, как могли.

     А недруги ревнивые не спали,

     А недруги завистливо терзали

     И козни всевозможные плели.

 

     За что ж они так зло мутили воду?

     Злил мой успех и каждый шумный зал.

     Хор критиков взрывался и стенал,

     А ты несла стихи сквозь все невзгоды,

     И голос твой нигде не задрожал.

 

     - Ты с ней! Все с ней, - шипели фарисеи,

     - Смени артистку, не дразни собак!

     Есть сто актрис и лучше и моднее, -

     А я шутил: - Ну, коли вам виднее,

     То лопайте их сами, коли так! -

 

     Откуда в мире столько злых людей?

     Вопрос, наверно, чисто риторический.

     К примеру, зависть, говоря практически,

     Порой в сердцах острее всех страстей.

 

     И все же сколько благодатных дней

     Стучалось в сердце радостной жар-птицей

     В потоках писем и словах друзей,

     Стучалось все упрямей и сильней,

     И до сих пор стучалось и стучится!

 

     И разве счастье ярко не сияло

     В восторгах сквозь года и города?!

     Ты вспомни переполненные залы,

     И всех оваций грозные обвалы,

     И нас на сцене: рядом, как всегда!

 

     В сердцах везде для нас, как по награде,

     Всходило по горячему ростку.

     Ты помнишь, что творилось в Ленинграде?

     А в Киеве? А в Минске? А в Баку?

 

     Порой за два квартала до дверей

     Билетик лишний спрашивала публика.

     Ты вспомни: всюду, каждая республика

     Встречала нас как близких и друзей!

 

     И если все цветы, что столько лет

     Вручали нам восторженные руки,

     Собрать в один, то вышел бы букет,

     И хвастовства тут абсолютно нет,

     Наверно, от Москвы и до Калуги!

 

     Горит над Истрой розовый закат,

     Хмелеют ветки в соловьином звоне...

     Давай-ка, Галя, сядем на балконе

     Вдохнуть цветочно-хвойный аромат...

 

     Про соловьев давно уже, увы,

     Не пишут. Мол, банально и несложно.

     А вот поют под боком у Москвы,

     От звезд до околдованной травы,

     И ничего тут сделать невозможно!

 

     Летят, взвиваясь, трели над рекой,

     Они прекрасны, как цветы и дети.

     Так сядь поближе, и давай с тобой

     Припомним все хорошее на свете...

 

     В душе твоей вся доброта вселенной.

     Вот хочешь, я начну тебя хвалить

     И качества такие приводить,

     Какие ну - хоть в рамку и на стену!

 

     Во-первых, ты сердечная жена,

     А во-вторых, артистка настоящая,

     Хозяйка, в-третьих, самая блестящая,

     Такая, что из тысячи одна.

 

     Постой! И я не все еще сказал,

     В-четвертых, ты, как пчелка-хлопотунья,

     А в-пятых, ты ужасная ворчунья

     И самый грозный в доме генерал!

 

     Смеешься? Верно. Я это шучу,

     Шучу насчет ворчушки-генерала.

     А в остальном же не шучу нимало,

     Все правильно. Лукавить не хочу.

 

     Но не гордись. Я зря не восхваляю.

     Тут есть одно таинственное «но»:

     Я свой престиж тем самым подымаю,

     Ведь я же превосходно понимаю,

     Что все это мое давным-давно.

 

     Закат, неся еще полдневный жар,

     Сполз прямо к речке, медленный и влажный,

     И вдруг, нырнув, с шипеньем поднял пар,

     А может быть, туман, густой и влажный...

 

     Не знаю я, какой отмерен срок

     До тех краев, где песнь не раздается,

     Но за спиною множество дорог

     И трудных, и сияющих, как солнце.

 

     И наши дни не тлеют, а горят.

     Когда ж мигнет нам вечер глазом синим,

     То пусть же будет и у нас закат

     Таким же золотым и соловьиным.

 

     Но мы не на последнем рубеже,

     И повоюем, и послужим людям.

     Долой глаголы «было» и «уже»,

     Да здравствуют слова: «еще» и «будем»!

 

     И нынче я все то, чем дорожу,

     Дарю тебе в строках стихотворений.

     И, словно рыцарь, на одном колене

     Свой скромный труд тебе приподношу!

 

     И в сердце столько радужного света,

     Что впору никогда не умирать!

     Ну что ты плачешь глупая, ведь это,

     Наверно, счастьем надо называть...

 

Спасибо

 

За битвы, за песни, за все дерзания

     О, мой Севастополь, ты мне, как сыну,

     Присвоил сегодня высокое звание

     Почетного гражданина.

 

     Мы спаяны прочно, и я говорю:

     Той дружбе навеки уже не стереться.

     А что я в ответ тебе подарю?

     Любви моей трепетную зарю

     И всю благодарность сердца!

 

     Пусть годы летят, но в морском прибое,

     В горячих и светлых сердцах друзей,

     В торжественном мужестве кораблей,

     В листве, что шумит над Сапун-горою,

 

     И в грохоте музыки трудовой,

     И в звоне фанфар боевых парадов

     Всегда будет жить, Севастополь мой,

     Твой друг и поэт Эдуард Асадов!

 

Стихи о гордой красоте

 

Как нежданного счастья вестник,

Ты стоишь на пороге мая,

Будто сотканная из песни,

И загадочная, и простая.

 

Я избалован счастьем мало.

Вот стою и боюсь шевелиться:

Вдруг мне все это только снится,

Дунет ветер... и ты - пропала?!

 

Ветер дунул, промчал над садом,

Только образ твой не пропал.

Ты шагнула, ты стала рядом

И чуть слышно спросила: «Ждал?»

 

Ждал? Тебе ли в том сомневаться!

Только ждал я не вечер, нет.

Ждал я десять, а может статься,

Все пятнадцать иль двадцать лет.

 

Потому и стою, бледнея,

И взволнованный и немой.

Парк нас манит густой аллеей,

Звезды кружат над головой...

 

Можно скрыться, уйти от света

К соснам, к морю, в хмельную дрожь...

Только ты не пойдешь на это,

И я рад, что ты не пойдешь.

 

Да и мне ни к чему такое,

Хоть святым и не рвусь прослыть.

Просто, встретив хоть раз большое,

Сам не станешь его дробить.

 

Чуть доносится шум прибоя,

Млечный Путь как прозрачный дым...

Мы стоим на дороге двое,

Улыбаемся и молчим...

 

Пусть о грустном мы не сказали,

Но для нас и так не секрет,

Что для счастья мы опоздали,

Может статься, на много лет,

 

Можно все разгромить напасти.

Ради счастья - преграды в прах!

Только будет ли счастье - счастьем,

Коль на детских взойдет слезах?

 

Пусть иные сердца ракетой

Мчатся к цели сквозь боль и ложь.

Только ты не пойдешь на это,

И я горд, что ты не пойдешь!

 

Слышу ясно в душе сегодня

Звон победных фанфарных труб,

Хоть ни разу тебя не обнял

И твоих не коснулся губ.

 

Пусть пошутят друзья порою.

Пусть завидуют. В добрый час!

Я от них торжества не скрою,

Раз уж встретилось мне такое,

Что встречается только раз!

 

Ты не знаешь, какая сила

В этой гордой красе твоей!

Ты пришла, зажгла, окрылила,

Снова веру в меня вселила,

Чище сделала и светлей.

 

Ведь бывает, дорогой длинной,

Утомленный, забыв про сон,

Сквозь осоку и шум осиный

Ты идешь под комарный звон.

 

Но однажды ветви раздвинешь -

И, в ободранных сапогах,

На краю поляны застынешь

В солнце, в щебете и цветах...

 

Пусть цветов ты не станешь рвать,

А, до самых глубин взволнованный.

Потрясенный и зачарованный,

Долго так вот будешь стоять.

 

И потянет к лугам, к широтам,

Прямо к солнцу... И ты шагнешь!

Но теперь не пойдешь болотом,

Ни за что уже не пойдешь!

 

Стихи о рыжей дворняге

 

Хозяин погладил рукою

Лохматую рыжую спину:

- Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,

Но все же тебя я покину.

 

Швырнул под скамейку ошейник

И скрылся под гулким навесом,

Где пестрый людской муравейник

Вливался в вагоны экспресса.

 

Собака не взвыла ни разу.

И лишь за знакомой спиною

Следили два карие глаза

С почти человечьей тоскою.

 

Старик у вокзального входа

Сказал:- Что? Оставлен, бедняга?

Эх, будь ты хорошей породы...

А то ведь простая дворняга!

 

Огонь над трубой заметался,

Взревел паровоз что есть мочи,

На месте, как бык, потоптался

И ринулся в непогодь ночи.

 

В вагонах, забыв передряги,

Курили, смеялись, дремали...

Тут, видно, о рыжей дворняге

Не думали, не вспоминали.

 

Не ведал хозяин, что где-то

По шпалам, из сил выбиваясь,

За красным мелькающим светом

Собака бежит задыхаясь!

 

Споткнувшись, кидается снова,

В кровь лапы о камни разбиты,

Что выпрыгнуть сердце готово

Наружу из пасти раскрытой!

 

Не ведал хозяин, что силы

Вдруг разом оставили тело,

И, стукнувшись лбом о перила,

Собака под мост полетела...

 

Труп волны снесли под коряги...

Старик! Ты не знаешь природы:

Ведь может быть тело дворняги,

А сердце - чистейшей породы!

 

Стихи о тебе

 

Галине Асадовой

 

     Сквозь звездный звон, сквозь истины и ложь,

     Сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь

     Мне кажется, что ты еще придешь

     И тихо-тихо постучишься в дверь...

 

     На нашем, на знакомом этаже,

     Где ты навек впечаталась в рассвет,

     Где ты живешь и не живешь уже

     И где, как песня, ты и есть, и нет.

 

     А то вдруг мниться начинает мне,

     Что телефон однажды позвонит

     И голос твой, как в нереальном сне,

     Встряхнув, всю душу разом опалит.

 

     И если ты вдруг ступишь на порог,

     Клянусь, что ты любою можешь быть!

     Я жду. Ни саван, ни суровый рок,

     И никакой ни ужас и ни ни шок

     Меня уже не смогут устрашить!

 

     Да есть ли в жизни что-нибудь страшней

     И что-нибудь чудовищнее в мире,

     Чем средь знакомых книжек и вещей,

     Застыв душой, без близких и друзей,

     Бродить ночами по пустой квартире...

 

     Но самая мучительная тень

     Легла на целый мир без сожаленья

     В тот календарный первый летний день,

     В тот памятный день твоего рожденья...

 

     Да, в этот день, ты помнишь? Каждый год

     В застолье шумном с искренней любовью

     Твой самый-самый преданный народ

     Пил вдохновенно за твое здоровье!

 

     И вдруг - обрыв! Как ужас, как провал!

     И ты уже - иная, неземная...

     Как я сумел? Как выжил? Устоял?

     Я и теперь никак не понимаю...

 

     И мог ли я представить хоть на миг,

     Что будет он безудержно жестоким,

     Твой день. Холодным, жутко одиноким,

     Почти как ужас, как безмолвный крик...

 

     Что вместо тостов, праздника и счастья,

     Где все добры, хмельны и хороши, -

     Холодное, дождливое ненастье,

     И в доме тихо-тихо... Ни души.

 

     И все, кто поздравляли и шутили,

     Бурля, как полноводная река,

     Вдруг как бы растворились, позабыли,

     Ни звука, ни визита, ни звонка...

 

     Однако было все же исключенье:

     Звонок. Прниятель сквозь холодный мрак.

     Нет, не зашел, а вспомнил о рожденье,

     И - с облегченьем - трубку на рычаг.

 

     И снова мрак когтит, как злая птица,

     А боль - ни шевельнуться, ни вздохнуть!

     И чем шагами мерить эту жуть,

     Уж лучше сразу к черту провалиться!

 

     Луна, как бы шагнув из-за угла,

     Глядит сквозь стекла с невеселой думкой,

     Как человек, сутулясь у стола,

     Дрожа губами, чокается с рюмкой...

 

     Да, было так, хоть вой, хоть не дыши!

     Твой образ... Без телесности и речи...

     И... никого... ни звука, ни души...

     Лишь ты, да я, да боль нечеловечья...

 

     И снова дождь колючею стеной,

     Как будто бы безжалостно штрихуя

     Все, чем живу я в мире, что люблю я,

     И все, что было исстари со мной...

 

     Ты помнишь ли в былом - за залом зал...

     Аншлаги! Мир, заваленный цветами,

     А в центре - мы. И счастье рядом с нами!

     И бьющийся ввысь восторженный накал!

 

     А что еще? Да все на свете было!

     Мы бурно жили, споря и любя,

     И все ж, признайся, ты меня любила

     Не так, как я - стосердно и стокрыло,

     Не так, как я, без памяти, тебя!

 

     Но вот и ночь, и грозовая дрожь

     Ушли, у грома растворяясь в пасти...

     Смешав в клубок и истину, и ложь,

     Победы, боль, страдания и счастье...

 

     А впрочем, что я, право, говорю!

     Куда, к чертям, исчезнут эти муки?!

     Твой голос, и лицо твое, и руки...

     Стократ горя, я век не отгорю!

 

     И пусть летят за днями дни вослед,

     Им не избыть того, что вечно живо.

     Всех тридцать шесть невероятных лет,

     Мучительных и яростно-счастливых!

 

     Когда в ночи позванивает дождь

     Сквозь песню встреч и сквозь ветра потерь,

     Мне кажется, что ты еще придешь

     И тихо-тихо постучишься в дверь...

 

     Не знаю, что разрушим, что найдем?

     И что прощу и что я не прощу?

     Но знаю, что назад не отпущу.

     Иль вместе здесь, или туда вдвоем!

 

     Но Мефистофель в стенке за стеклом

     Как будто ожил в облике чугонном,

     И, глянув вниз темно и многодумно,

     Чуть усмехнулся тонгогубым ртом:

 

     «Пойми, коль чудо даже и случится,

     Я все ж скажу, печали не тая,

     Что если в дверь она и постучится,

     То кто, скажи мне, сможет поручиться,

     Что дверь та будет именно твоя?..»

 

Стихи о чести

 

О нет, я никогда не ревновал,

- Ревнуют там, где потерять страшатся.

Я лишь порою бурно восставал,

Никак не соглашаясь унижаться!

 

Ведь имя, что ношу я с детских лет,

Не просто так снискало уваженье,

Оно прошло под заревом ракет

Сквозь тысячи лишений и побед,

Сквозь жизнь и смерть, сквозь раны и сраженья.

 

И на обложках сборников моих

Стоит оно совсем не ради славы.

Чтоб жить и силой оделять других,

В каких трудах и поисках каких

Все эти строки обретали право!

 

И женщина, что именем моим

Достойно пожелала называться,

Клянусь душой, обязана считаться

Со всем, что есть и что стоит за ним!

 

И, принимая всюду уваженье,

Не должно ей ни на год, ни на час

Вступать в контакт с игрою чьих-то глаз,

Рискуя неизбежным униженьем.

 

Честь не дано сто раз приобретать.

Она - одна. И после пораженья

Ее нельзя, как кофту, залатать

Или снести в химчистку в воскресенье!

 

Пусть я доверчив. Не скрываю - да!

Пусть где-то слишком мягок, может статься,

Но вот на честь, шагая сквозь года,

Ни близким, ни далеким никогда

Не разрешу и в малом покушаться!

 

Ведь как порой обидно сознавать,

Что кто-то, ту доверчивость встречая,

И доброту за слабость принимая,

Тебя ж потом стремится оседлать!

 

И потому я тихо говорю,

Всем говорю - и близким, и знакомым:

Я все дарю вам - и тепло дарю,

И доброту, и искренность дарю,

Готов делиться и рублем и домом.

 

Но честь моя упряма, как броня.

И никогда ни явно, ни случайно

Никто не смеет оскорбить меня

Ни тайным жестом и ни делом тайным,

 

Не оттого, что это имя свято,

А потому, и только потому,

Что кровь поэта и стихи солдата,

Короче: честь поэта и солдата

Принадлежит народу одному!

 

Стихи, не претендующие на ученый трактат

 

Бывает ли переселенье душ?

Наука говорит, что не бывает.

— Все, что живет, бесследно исчезает.—

Так скажет вам любой ученый муж.

 

И уточнит: — Ну, правда, не совсем,

Ты станешь вновь материей, природой:

Азотом, водородом, углеродом.

Железом, хлором, ну буквально всем!

 

Ответ как прост, так и предельно ясен.

Но человек есть все же человек,

И превратиться в атомы навек

Я как-то не особенно согласен.

 

Ну как же так! Живешь, живешь и вдруг

Изволь потом в частицу превратиться.

Нет, я далек от всяких адских мук,

Но ведь нельзя ж кончать и на частицах!

 

Одних глупцов способен утешать

Поклон, богам иль идолам отвешенный!

И все-таки обидно как-то стать

Частицей, пусть хотя бы даже взвешенной.

 

Прости меня, наука! Разум твой

Всю жизнь горел мне яркою зарею:

Я и сейчас стою перед тобою

С почтительно склоненной головой.

 

Да, после нас останется работа.

А нас, скажи, куда в конце пути?

Стать углекислым газом? Нет, прости.

Наверно, ты недооткрыла что-то!

 

Ведь даже муж с ученой эрудицией

При неудачах шепчет:— Не везет...—

И от судьбы порой чего-то ждет,

И очень даже верит в интуицию.

 

Нет, нам не надо всякой ерунды!

Мы знаем клетку, биотоки знаем,

И все же мы отнюдь не отрицаем,

Что есть подчас предчувствие беды!

 

А разве вы порою не ловили

Себя на мысли где-нибудь в кино

Иль глядя на гравюру, что давно

Вы в том краю уже когда-то были?..

 

Или в пути, совсем вдали от дома,

Какой-то город, речка или храм

Покажутся до боли вам знакомы.

Так, словно детство прожили вы там!

 

Переселенье душ? Сплошная мистика?

Кто ведает? И пусть скажу не в лад,

А все же эта самая «глупистика»

Поинтересней как-то, чем распад.

 

Да и возможно ль с этим примириться:

Любил, страдал, работал с огоньком,

Был вроде человеком, а потом

Стал сразу менделеевской таблицей.

 

А атому — ни спеть, ни погрустить.

Ни прилететь к любимой на свиданье,

Ни поработать всласть, ни закурить,

Одно научно-строгое молчанье.

 

Нет, я никак на это не гожусь!

И ну их, клетки, биотоки, души...

Я просто вновь возьму вот и рожусь,

Рожусь назло ученому чинуше!

 

И если вновь вы встретите поэта,

Что пишет па лирической волне.

Кого ругают критики в газетах,

А он идет упрямо по стране,

 

Идет, все сердце людям отдавая,

Кто верит, что горит его звезда,

Чей суд — народ. Ему он присягает,

И нету выше для него суда.

 

Кто смерть пройдет и к людям возвратится,

Он — их поэт. Они — его друзья.

И если так, товарищи, случится,

Не сомневайтесь: это снова я!

 

Студенты

 

Проехав все моря и континенты,

     Пускай этнограф в книгу занесет,

     Что есть такая нация - студенты,

     Веселый и особенный народ!

 

     Понять и изучить их очень сложно.

     Ну что, к примеру, скажете, когда

     Все то, что прочим людям невозможно,

     Студенту - наплевать и ерунда!

 

     Вот сколько в силах человек не спать?

     Ну день, ну два... и кончено! Ломается!

     Студент же может сессию сдавать,

     Не спать неделю, шахмат не бросать

     Да плюс еще влюбиться ухитряется.

 

     А сколько спать способен человек?

     Ну, пусть проспит он сутки на боку,

     Потом, взглянув из-под опухших век,

     Вздохнет и скажет: - Больше не могу! -

 

     А вот студента, если нет зачета,

     В субботу положите на кровать,

     И он проспит до следующей субботы,

     А встав, еще и упрекнет кого-то:

     - Ну что за черти! Не дали поспать! -

 

     А сколько может человек не есть?

     Ну день, ну два... и тело ослабело...

     И вот уже ни встать ему, ни сесть,

     И он не вспомнит, сколько шестью шесть,

     А вот студент - совсем другое дело.

 

     Коли случилось «на мели» остаться,

     Студент не поникает головой.

     Он будет храбро воздухом питаться

     И плюс водопроводною водой!

 

     Что был хвостатым в прошлом человек -

     Научный факт, а вовсе не поверье.

     Но, хвост давно оставя на деревьях,

     Живет он на земле за веком век.

 

     И, гордо брея кожу на щеках,

     Он пращура ни в чем не повторяет.

     А вот студент, он и с «хвостом» бывает,

     И даже есть при двух и трех «хвостах»!

 

     Что значит дружба твердая, мужская?

     На это мы ответим без труда:

     Есть у студентов дружба и такая,

     А есть еще иная иногда.

 

     Все у ребят отлично разделяется,

     И друга друг вовек не подведет.

     Пока один с любимою встречается,

     Другой идет сдавать его зачет...

 

     Мечтая о туманностях галактик

     И глядя в море сквозь прицелы призм,

     Студент всегда отчаянный романтик!

     Хоть может сдать на двойку «романтизм».

 

     Да, он живет задиристо и сложно,

     Почти не унывая никогда.

     И то, что прочим людям невозможно,

     Студенту - наплевать и ерунда!

 

     И, споря о стихах, о красоте,

     Живет судьбой особенной своею.

     Вот в горе лишь страдает, как и все,

     А может, даже чуточку острее...

 

     Так пусть же, обойдя все континенты,

     Сухарь этнограф в труд свой занесет,

     Что есть такая нация - студенты,

     Живой и замечательный народ!

 

Суду потомков

 

Истории кружится колесо

     Пестрое, как колесо обозрения.

     Кого-то - наверх, прямо к солнцу, в гении,

     Кого-то в подвал. И на этом все.

 

     Разгрузит и, новых взяв пассажиров,

     Опять начнет не спеша кружить.

     И снова: кому-то - венки кумиров,

     Кому-то никем и нигде не быть.

 

     А сами при жизни иные души

     Из зависти что-нибудь да налгут,

     Напакостят, где-то почти придушат

     Иль нежно помоями обольют.

 

     О битвах в гражданскую, о революции -

     О, как научились судить-рядить!

     И зло, будто вынесли резолюцию:

     «Зачистить в преступники! Заклеймить!»

 

     Ну, а кого заклеймить, простите?

     Всех тех, кто вершили и кто решали,

     И холодно в бронзе или граните

     Потом с пьедесталов на нас взирали?!

 

     Иль тех, кто под небом тоскливо-грозным

     Стыл в мокрых окопах и вшей питал,

     Кто в визге свинца и жару тифозном

     Живот свой за светлое дело клал?!

 

     Неужто и впрямь они виноваты

     В том, что шагали в крови и мгле,

     И верили чисто, светло и свято

     В свободу и равенство на земле?!

 

     Так как же, простите за резкость, можно

     Плевать чуть не в лица отцам своим

     За то, что в пути их сурово-сложном

     Маршрут оказался вдруг в чем-то ложным

     И столько надежд обратилось в дым!

 

     Однако, быть может, идеи те

     Могли бы созреть до больших свершений,

     Когда б не «великий восточный гений»,

     Приведший те замыслы к пустоте.

 

     Нет, даже не так, а к абсурду просто:

     Ведь самый высокий духовный свет,

     Вдруг сжатый и грубо лишенный роста,

     Стал бледной коптилкой на много лет.

 

     Но главный трагизм заключается в том,

     Что тот, кто сражался за свет Свободы,

     Смотрел на нее и на жизнь народа

     Сквозь прутья седой Колымы потом.

 

     Так можно ль позволить, чтоб так упрямо,

     Калеча заведомо суть идей,

     Стремились столкнуть беспощадно в яму

     Всех вместе: и жертвы, и палачей!

 

     Взгляните, взгляните: из тишины

     У братских могил, словно став парадом,

     Лихие бойцы гражданской войны

     Глядят на нас строгим и добрым взглядом.

 

     И сколько погоды бы ни менялись,

     Запомните, люди, их имена!

     Склонись перед ними, моя страна,

     Они ведь за счастье твое сражались!

 

Судьба страны

 

Пути земли круты и широки.

     Так было, есть и так навечно будет.

     Живут на той земле фронтовики -

     Свалившие фашизм, простые люди.

 

     И пусть порою с ними не считаются

     Все те, кто жизнь пытаются взнуздать,

     И все ж они не то чтобы стесняются,

     А как-то в их присутствии стараются

     Не очень-то на Родину плевать.

 

     Нет у бойцов уже ни сил, ни скорости,

     И власти нет давно уж никакой,

     И все-таки для общества порой

     Они бывают чем-то вроде совести.

 

     И сверхдельцам, что тянут нас ко дну,

     И всем политиканствующим сворам

     Не так-то просто разорять страну

     Под их прямым и неподкупным взором.

 

     Но бури лет и холода ветров

     Не пролетают, к сожаленью, мимо,

     И чаще всех разят неумолимо

     Усталые сердца фронтовиков.

 

     И тут свои особенные мерки

     И свой учет здоровья и беды,

     И в каждый День Победы на поверке

     Редеют и редеют их ряды.

 

     И как ни хмурьте огорченно лоб,

     Но грянет день когда-нибудь впервые,

     Когда последний фронтовик России

     Сойдет навек в последний свой окоп...

 

     И вот простите, дорогие люди,

     И что же будет с Родиной тогда?

     И слышу смех: «Какая ерунда!

     Да ничего практически не будет!

 

     Возьмем хоть нашу, хоть другие страны:

     Везде была военная беда,

     И всюду появлялись ветераны,

     И после уходили ветераны,

     А жизнь не изменялась никогда!»

 

     Что ж, спорить тут, наверно, не годится.

     Да, были страны в бурях и беде,

     Но то, что на Руси сейчас творится,

     За сотни лет не ведали нигде!

 

     И вот сегодня бывшие солдаты,

     Которые за солнце и весну

     Фашизму душу вырвали когда-то

     И людям мир вернули в сорок пятом,

     С тревогой смотрят на свою страну.

 

     И хочется им крикнуть: - Молодые!

     Не рвитесь из родного вам гнезда!

     Не отдавайте никому России,

     Ведь что бы ни случилось, дорогие,

     Второй у нас не будет никогда!

 

     Не подпускайте к сердцу разговоры,

     Что будто бы заморское житье

     Сулит едва ль не золотые горы.

     Вот это чушь и дикое вранье!

 

     Не позволяйте обращать в пожарища

     Такие превосходные слова,

     Как: Родина, Отечество, Товарищи -

     Им жить и жить, пока страна жива!

 

     Взамен культуры и больших идей,

     Чтоб не могли мы ни мечтать, ни чувствовать,

     Нас учат перед Западом холуйствовать

     И забывать о звании людей!

 

     Но, как бы нас ни тщились унижать,

     Нельзя забыть ни по какому праву,

     Что Волгу вероломству не взнуздать

     И славу никому не растоптать,

     Как невозможно растоптать державу!

 

     Ведь мы сыны могущества кремлевского,

     Мы всех наук изведали успех,

     Мы - родина Толстого и Чайковского

     И в космос путь пробили раньше всех!

 

     И пусть стократ стремятся у России

     Отнять пути, ведущие вперед.

     Напрасный труд! В глаза ее святые

     Не даст цинично наплевать народ!

 

     И, сдерживая справедливый гнев,

     Мы скажем миру: - Не забудьте, люди:

     Лев, даже в горе, все равно он - лев,

     А вот шакалом никогда не будет!

 

     А в чем найти вернейшее решенье?

     Ответ горит, как яркая звезда:

     Любить Россию до самозабвенья!

     Как совесть, как святое вдохновенье,

     И не сдавать позиций никогда!

 

Судьбы и сердца

 

Ее называют «брошенная»,

     «Оставленная», «забытая».

     Звучит это как «подкошенная»,

     «Подрезанная», «подбитая».

 

     Раздоры - вещи опасные,

     А нравы у жизни строги:

     Ведь там, где все дни ненастные,

     А взгляды и вкусы разные,

     То разные и дороги.

 

     Мудрейшая в мире наука

     Гласит, что любви не получится,

     Где двое мучат друг друга

     И сами все время мучатся.

 

     Сейчас выяснять бессмысленно,

     Кто прав был в их вечном споре.

     Счастье всегда таинственно,

     Зато откровенно горе.

 

     А жизнь то казнит, то милует,

     И вот он встретил другую:

     Не самую молодую,

     Но самую, видно, милую.

 

     Должно быть, о чем мечталось,

     То и сбылось. Хоть все же

     Любимая оказалась

     С судьбою нелегкой тоже.

 

     И вот он, почти восторженный,

     Душой прикипел влюбленной

     К кем-то когда-то брошенной,

     Обманутой, обделенной.

 

     И странно чуть-чуть и славно:

     Была для кого-то лишнею,

     А стала вдруг яркой вишнею,

     Любимой и самой главной!

 

     А с первою, той, что в раздоре,

     Кто может нам поручиться,

     Что так же все не случится

     И счастье не встретит вскоре?!

 

     Покажутся вдруг невзгоды

     Далекими и смешными,

     И вспыхнут и станут годы

     Празднично-золотыми.

 

     Ведь если сквозь мрак, что прожит,

     Влетает к нам сноп рассвета,

     То женщин ненужных нету,

     Нету и быть не может!

 

     И пусть хоть стократно спрошенный,

     Стократно скажу упрямо я:

     Что женщины нету брошенной,

     Есть просто еще не найденная.

 

     Не найденная, не встреченная,

     Любовью большой не замеченная.

     Так пусть же, сметя напасти,

     Быстрее приходит счастье!

 

Телефонный звонок

 

Резкий звон ворвался в полутьму,

И она шагнула к телефону,

К частому, настойчивому звону.

Знала, кто звонит и почему.

 

На мгновенье стала у стола,

Быстро и взволнованно вздохнула,

Но руки вперед не протянула

И ладонь на трубку не легла.

 

А чего бы проще взять и снять

И, не мучась и не тратя силы,

Вновь знакомый голос услыхать

И опять оставить все как было.

 

Только разве тайна, что тогда

Возвратятся все ее сомненья,

Снова и обман и униженья -

Все, с чем не смириться никогда!

 

Звон кружил, дрожал не умолкая,

А она стояла у окна,

Всей душою, может, понимая,

Что менять решенья не должна.

 

Все упрямей телефон звонил,

Но в ответ - ни звука, ни движенья.

Вечер этот необычным был,

Этот вечер - смотр душевных сил,

Аттестат на самоуваженье.

 

Взвыл и смолк бессильно телефон.

Стало тихо. Где-то пели стройно...

Дверь раскрыла, вышла на балкон.

В первый раз дышалось ей спокойно.

 

Той, которая любит верно!

 

Я, наверное, так любил,

Что скажите мне в эту пору,

Чтоб я гору плечом свалил,-

Я пошел бы, чтоб сдвинуть гору!

 

Я, наверное, так мечтал,

Что любой бы фантаст на свете,

Мучась завистью, прошептал:

- Не губи! У меня же дети...

 

И в тоске я сгорал такой,

Так в разлуке стремился к милой,

Что тоски бы моей с лихвой

На сто долгих разлук хватило.

 

И когда через даль дорог

Эта нежность меня сжигала,

Я спокойно сидеть не мог!

Даже писем мне было мало!

 

У полярников, на зимовке,

Раз, в груди ощутив накал,

Я стихи о ней написал.

Молодой, я и сам не знал,

Ловко вышло или не ловко?

 

Только дело не в том, наверно,

Я светился, как вешний стяг,

А стихи озаглавил так:

«Той, которая любит верно!»

 

Почему на земле бывает

Столько горького? Почему?

Вот живет человек, мечтает,

Вроде б радости достигает...

Вдруг - удар! И конец всему!

 

Почему, когда все поет,

Когда вот он я - возвратился!

Черный слух, будто черный кот

Прыгнув, в сердце мое вцепился!

 

Та же тропка сквозь сад вела,

По которой ко мне она бегала.

Было все: и она была,

И сирень, как всегда цвела,

Только верности больше не было.

 

Каждый май прилетают скворцы.

Те, кто мучился, верно знают,

Что, хотя остаются рубцы,

Раны все-таки зарастают...

 

И остался от тех годов

Только отзвук беды безмерной,

Да горячие строки стихов:

«Той, которая любит верно!»

 

Я хотел их спалить в огне:

Верность женская - глупый бред!

Только вдруг показалось мне

Будто кто-то мне крикнул:- Нет!

 

Не спеши! И взгляни пошире:

Пусть кому-то плевать на честь,

Только женская верность в мире

Все равно и была и есть!

 

И увидел я сотни глаз,

Заблестевших из дальней тьмы:

- Погоди! Ты забыл про нас!

А ведь есть на земле и мы!

 

Ах, какие у них глаза!

Скорбно-вдовьи и озорные,

Женски гордые, но такие,

Где все правда: и смех и слеза.

 

И девичьи - всегда лучистые

То от счастья, то от тоски,

Очень светлые, очень чистые,

Словно горные родники.

 

И поверил я, и поверил!

- Подождите!- я говорю.-

Вам, кто любит, и всем, кто верен,

Я вот эти стихи дарю!

 

Пусть ты песня в чужой судьбе,

И не встречу тебя, наверно.

Все равно. Эти строки тебе:

«Той, которая любит верно!»

 

Три друга

 

От трех десяток много ли сиянья?

     Для ректора, возможно, ничего,

     Но для студента это состоянье,

     Тут вся почти стипендия его!

 

     Вот почему он пасмурный сидит.

     Как потерял? И сам не понимает,

     Теперь в карманах сквозняки гуляют,

     И целый длинный месяц впереди...

 

     Вдоль стен кровати строго друг за другом,

     А в центре стол. Конспекты. Блока том.

     И три дружка печальным полукругом

     Сидят и курят молча за столом.

 

     Один промолвил: - Надо, без сомненья,

     Тебе сейчас не горе горевать,

     А написать толково заявленье,

     Снести его в милицию и сдать.

 

     А там, кто надо, тотчас разберется,

     Необходимый розыск учинят.

     Глядишь, твоя пропажа и найдется,

     На свете все возможно, говорят!

 

     Второй вздохнул: - Бумаги, протоколы...

     Волынистое дело это, брат.

     Уж лучше обратиться в деканат.

     Пойти туда и жечь сердца глаголом.

 

     Ступай сейчас к начальству в кабинет.

     И не волнуйся, отказать не могут.

     Все будет точно: сделают, помогут,

     Еще спасибо скажешь за совет!

 

     А третий друг ни слова не сказал,

     Он снял с руки часы, пошел и продал,

     Он никаких советов не давал,

     А молча другу деньги отдал...

 

Трусиха

 

Шар луны под звездным абажуром

Озарял уснувший городок.

Шли, смеясь, по набережной хмурой

Парень со спортивною фигурой

И девчонка - хрупкий стебелек.

 

Видно, распалясь от разговора,

Парень, между прочим, рассказал,

Как однажды в бурю ради спора

Он морской залив переплывал,

 

Как боролся с дьявольским теченьем,

Как швыряла молнии гроза.

И она смотрела с восхищеньем

В смелые, горячие глаза...

 

А потом, вздохнув, сказала тихо:

- Я бы там от страха умерла.

Знаешь, я ужасная трусиха,

Ни за что б в грозу не поплыла!

 

Парень улыбнулся снисходительно,

Притянул девчонку не спеша

И сказал:- Ты просто восхитительна,

Ах ты, воробьиная душа!

 

Подбородок пальцем ей приподнял

И поцеловал. Качался мост,

Ветер пел... И для нее сегодня

Мир был сплошь из музыки и звезд!

 

Так в ночи по набережной хмурой

Шли вдвоем сквозь спящий городок

Парень со спортивною фигурой

И девчонка - хрупкий стебелек.

 

А когда, пройдя полоску света,

В тень акаций дремлющих вошли,

Два плечистых темных силуэта

Выросли вдруг как из-под земли.

 

Первый хрипло буркнул:- Стоп, цыпленки!

Путь закрыт, и никаких гвоздей!

Кольца, серьги, часики, деньжонки -

Все, что есть,- на бочку, и живей!

 

А второй, пуская дым в усы,

Наблюдал, как, от волненья бурый,

Парень со спортивною фигурой

Стал спеша отстегивать часы.

 

И, довольный, видимо, успехом,

Рыжеусый хмыкнул:- Эй, коза!

Что надулась?! - И берет со смехом

Натянул девчонке на глаза.

 

Дальше было все как взрыв гранаты:

Девушка беретик сорвала

И словами:- Мразь! Фашист проклятый!-

Как огнем детину обожгла.

 

- Комсомол пугаешь? Врешь, подонок!

Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь!-

Голос рвется, яростен и звонок:

- Нож в кармане? Мне плевать на нож!

 

За убийство - стенка ожидает.

Ну, а коль от раны упаду,

То запомни: выживу, узнаю!

Где б ты ни был, все равно найду!

 

И глаза в глаза взглянула твердо.

Тот смешался:- Ладно... тише, гром...-

А второй промямлил:- Ну их к черту! -

И фигуры скрылись за углом.

 

Лунный диск, на млечную дорогу

Выбравшись, шагал наискосок

И смотрел задумчиво и строго

Сверху вниз на спящий городок,

 

Где без слов по набережной хмурой

Шли, чуть слышно гравием шурша,

Парень со спортивною фигурой

И девчонка - слабая натура,

«Трус» и «воробьиная душа».

 

Тщеславная вражда

 

У поэтов есть такой обычай,

     В круг сойдясь, оплевывать друг друга...

     Дм. Кедрин

 

     Наверно, нет в отечестве поэта,

     Которому б так крупно «повезло»,

  &nb