Дмитрий Близнюк

Дмитрий Близнюк

Все стихи Дмитрия Близнюка

  • ...или вот – наша остановка
  • А мы вдвоём встречаем рассвет
  • Больной изумруд
  • Вагон метро качается
  • Ветка легонько бьётся в окно
  • Где заканчиваешься ты и начинаюсь я?
  • Да, люблю я осень!
  • Девушка с удочками
  • Действительность
  • Дни минувшие
  • Её душа расположена где-то снаружи
  • Жёлтый пудель Ким Чен Ыра
  • Жемчужина, завернутая в носовой платок
  • Зелёный фонарь
  • Инопланетянин
  • Как же я оказался на чердаке?
  • Концерт для футляра без скрипки
  • Лучи красиво пронизывают прорывы в тучах
  • Любимая, скоро восемь
  • Любопытно посмотреть на себя
  • Мы юность ели с ножа
  • Ну и резанула же – кривыми ножами
  • Осеннее пасмурное утро
  • Печатка тишины
  • пиджак из вороньих перьев
  • Рассвет стерильным солнечным ланцетом
  • Расстеленное в саду старое ватное одеяло
  • Рецепт дождя
  • С утра всё небо заполонил Микеланджело облаков
  • Сон №9
  • Трасса после дождя пахнет маслинами
  • Ты живёшь во мне
  • Ты смотришь на меня
  • Уран в 38
  • Чувство снега
  • Эмпиреи
  • Я найду тебя в иконе из трав

* * *

 

...или вот – наша остановка – для крабьих объятий

и длинных, как лёд, лобызаний. Вполне неприличных.

Теперь сей разграбленный саркофаг не воодушевляет.

И самозваные фараоны пьют пиво,

как невинные черви, извиваются смехом

сквозь древнедетский мат.

Сидят на скамейке.

Помнишь, девочка, как мы медленно, самозабвенно

пропитывались закатом,

золотые скумбрии в необъятном аквариуме?

Кувшины, отлитые по форме ювенальных тел,

затопляло морковным соком.

И проносилась лёгкая дрожь в холке – словно Бог

соизволил почесать нас за ушком. Щекотно.

Сейчас смотрю на закат

длинным, театральным взглядом пылающих трирем.

Дегустирую дивный бархатистый цвет. Глинтвейн

Бога. Прихожу в себя

и вновь отправляюсь на поиски.

С расцарапанным планшетом,

с птичьим гнездом, переполненным скорлупой.

 

* * *

 

А мы вдвоём встречаем рассвет.

И город-тореадор, раненный чуть выше паха,

ползёт по серой пыли дорог, оставляя за собой

потёки разлитого кофе, вина и мочи.

Прозревающие улицы невинно дыбятся,

как детёныши великана, продольно и гулко

нежатся в каменных распашонках.

Бутылка креплёного – и табурет вылетает

из-под босых, сучащих ног мира.

Мы вместе только вторую неделю. Секрет

влюблённости в том,

чтобы как можно больше и глубже

ввести параллельных игл и катетеров в душу.

Так гадюка в террариуме

не съедает полюбившуюся мышь – всех ест, но её

не трогает. Уже вторую неделю…

Свежий воздух внезапен, как заяц.

Первый троллейбус

на кругу разминает тазобедренные суставы.

Наш разговор прост и прекрасен,

точно кошка лениво прошлась по клавишам рояля

необязательным невозможным этюдом.

Звуки собственных голосов

наблюдаем издалека – сверкающие конструкции,

мост через озеро в Мичигане. Благодаря

этой ночи я встретил судьбу. Судьба

взглянула мне в глаза смеющимся парабеллумом.

И я понял: больше медлить нельзя.

И смёл с доски все фигуры, кроме ферзя и дамки.

Пришло время рисковать на рисовой бумаге

зарисовками простуды, отроков, молебна, Гертруды

в жёлто-синих воскресных тонах.

 

 

больной изумруд

 

нельзя войти в одну и ту же реку дважды,

но ты входишь – каждое лето,

как нож в масло.

ссутулишься загорелый, мускулистый.

даже если жизнь тебе снится –

бабочка на носу спящего китайца Ци-Зинь –

лето возвратится оранжевым бумерангом,

вместо Наташи будет Ира.

вместо тёплого пива – янтарный яблочный сок.

в реку жизни вообще нельзя войти

ни чтобы поплавать, ни чтобы помочиться –

ни разу иначе.

жизнь не пускает нас дальше прихожей.

 

земной свой пусть прогрыз до сердцевины –

наткнулся на базальт. мне не прогрызть эту суть,

в титановом платье танцует

истина.

и что прожитые годы?

поломанные свёрла.

а родинка возле виска

дразнит,

и так же неприступны крепости рассвета.

ты стучишься, стучишься о жизнь головой.

сердцем.

откройте! но с той стороны – тишина

 

жизнь жизнь жизнь. жирафы бьются головами,

вертикальная дуэль на молотках,

на морковных кувалдах.

может я ещё прошибу прозрачные перегородки

реальности. стеклянные лабиринты.

интуиция. слово. характер. но

можно войти в одну и ту же реку вдвоём,

и она унесёт нас,

ещё не обросших плотью: вот мы в животе

средневековья, два облачка Каспера,

а здесь – помнишь, Клео,

как мы дразнили змей и жёлто-мутный рассвет

поднимался над Нилом: желтовато-зелёный

больной изумруд дрожал

в ореоле ревущих быков,

исходил ознобом... здесь нет крокодилов,

здесь никого нет, любимая, кто бы мог укусить.

пойдём со мной.

 

* * *

 

Вагон метро качается, как метроном кошмара.

Берлинская  стена из лиц и искривлённых взглядов.

Вот базальтовая женщина в очках. Что ей сегодня снилось?

От этого зависит судьба целой планеты.

Неужели она третья лишняя в  самодостаточном мире?

Посторонняя  насквозь, с  мигренью и страстью к белому шоколаду?

Жизнь  непоправимо стареет и теряет каштаны.

У вселенной опускаются руки с фломастерами –

все миллиарды, всё летит к черту в тартарары! 

Неужели в спектр радуги не входит цвет

её карих настороженных глаз? Кто-то выдрал

провод из кабеля человечества – авось никто не заметит.

Я смотрю на неё и чувствую –

что-то в мире идёт не так. Логика эгоиста мечет бисер,

но я не свинья разумная – бери выше!

Она – один из каратов алмаза, смысла моей жизни.

Без неё вчерашний день развалится на куски,

как халабуда бродяги под ливнем. Без неё

строки растекутся растаявшим мороженым.

А она по-носорожьи прямо смотрит в меня,

инстинктивно прижимает сумку к бедру,

где кошелёк и ключи от дома.  От иного мира.

И вся планета безнадёжно кишит бабочками Брэдбери,

полыхает людьми Брэдбери, как в немом кино.

И лик мира  меняется ежесекундно, ежеминутно, ежечасно,

точно его нещадно бьют током, танком, танку.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Ветка легонько бьётся в окно.

Равномерное постукивание вязальных спиц.

Звуки сливаются в оглушительное волшебство тишины –

тишина на фоне мелкого шума, как девушка,

что вышла из моря, – она по-русалочьи ловко отряхивает волосы,

выжимает их и кладёт себе на плечо, как солдат мушкет.

И я беру девушку за руку – доверчивая и нежная –

и иду вместе с ней по парку, усыпанному звуками

(шапка Мономаха тишины утопает в драгоценных каменьях).

Монета падает на асфальт,

воздух царапает чирк зажжённой спички,

и где-то вдалеке позвякивают кастаньеты трамвая.

Слепой человек на скамейке причмокивает губами –

его глаза-улитки ввалились внутрь, а рядом с ним

терпеливо сидит женщина, прямая и плоская,

как дева на иконе, и держит его за руку.

И сосны неподвижны в небесах, точно скалы. Так тихо,

что слышен скрип крошечных челюстей белок на соснах.

Тишина – это дорога из другого мира.

Фундаментальная стезя богов, проложенная через

музицирующий бедлам человечества.

В тишине мы зрим вечную сюрреальную толчею

и шествие слоновьих идей, образов, призраков.

Отодвинь бахромчатую ковбойскую завесу ноября.

И прислушайся к тишине... Это всё,

что останется от тебя.

 

* * *

 

где заканчиваешься ты и начинаюсь я?

видела, как китайская стена упирается в море?

а куда исчезает твой мир?

серый хрусталь тишины в этих комнатах

впитал наши голоса, сохранил нас,

будто живых саламандр внутри шара

с мокрыми камнями и отрезком ручья.

сколько ещё любви и жизни спрятано в этих шарах?

сколько этих волшебных шаров позади нас,

будто пузырьки бессмертия, вьются и беснуются

вдоль времени-пуповины, вне смерти?

а как ты грациозно выходила из моря –

высвобождалась из пышного платья волн,

простирающегося до самого горизонта,

сияя соблазном, разглаживая волосы…

а дальше вырисовывался величественный Рим,

и оползни голубей Google’ились на площади,

и мраморные протезы колонн

подпирали рухнувшие небеса,

и к платанам слоновьего цвета тянулась рука, и ты,

как оса, лакомилась персиковым закатом.

и зачем вспоминаю нас, тебя вне меня?

 

выжимаю тёплую заварку из пакетика чая

на закисшие глаза слепой суки.

ты воруешь моё время из памяти, как подросток

мелочь у родителей из карманов пальто.

это странно, это приятно.

это грильяж истины, об него я и ломаю

молочные зубы воспоминаний,

чтобы взамен проросли коренные.

 

* * *

 

Да, люблю я осень! Люблю я писать про это лисье,

трагическое, разбойничье нагромождение гениев.

Из каждой лужи сквозит зазеркалье,

как последние капли во флаконе Poison.

Наглые белки в парках,

словно вертикальные рыжие ящерицы,

отбрасывают пушистые хвосты

и собираются в наэлектризованные стаи,

а потом набрасываются на прохожих,

не знающих «очей очарованья».

С деревьев опадают не листья, а стихи, не написанные

миллионами несостоявшихся поэтов... Кто им Гомер?

Сколько этих матовых бульков разнеслось по поверхности?

Осень как восемь,

только со сточенным клювом. Ближе к семи

над площадью и вождём сгущается рыбья стальная синева.

Вот универ, и скрипач, как снайпер с прицелом в Листа,

пересчитывает мелкие деньги в коробке из-под пиццы.

Но где же герой нашего времени?

Выйди за разум и жди. Он приедет вечером,

пропахший октябрём, кострами и псиной,

на высоком коне, состоящем из Есенина,

святой печени и пятен родимых.

Будет много музыки. Страшной музыки. Бах. Он сдирает кожу

с твоей души, как со спелого персика.

А мы поставим капельницы

с настоящим кагором и лёгкой мелкокалиберной грустью.

Или томлянку из листьев.

 

* * *

 

Девушка с удочками

на звёздном опрокинутом плоту

закинула волосы-лесы в мои объятия, в мои глаза.

Шумят колесницы листьев и витражные голоса

далёких стрельчатых мыслей.

Откуда у тебя это лёгкое дыхание, моя девочка?

Мы лежим нагие на террасе (старое ватное одеяло),

и мошки лёгкого винного перегара

ластятся, облепляют моё лицо.

Город безымянно покоится, как обручальное кольцо

на дне старинной чернильницы.

Над нами шевелится фрагмент склонившегося каштана,

и ночь трещит по швам мелких звёзд,

и луна, словно просроченный пакет с молоком,

вздулась, упругая, грозит вот-вот разорваться.

Откуда эта нескладная грация?

Эта лунная долина с мерцающими ляжками и кошками?

Что бы ты ни делала – готовила борщ, рожала дочку,

мыла свою машину – суккуб в джинсовых шортах, –

всё ты делаешь с лёгкостью неописуемой,

порхаешь стрекозой по минному полю,

перелетаешь с цветка на цветок,

с сапога мёртвого солдата

на треснувший от спелости арбуз.

(А как ты играючи окончила вуз?)

И всё в тебе вращается, танцует и скользит,

вальсирующие пузырьки

несутся вверх – сквозь носоглотку, –

к зелёной свободе разбойничьих глаз.

Я хватаюсь за тебя, как тонущий за соломинку

в потном океане глупых тел и ныряющих бензопил,

а игривая девчонка подает руку Голиафу: держись.

И звонко смеётся.

Дьявольская беспечная лёгкость,

свеча танцует под натянутым лезвием гильотины,

и сквозняк ползёт по спине, как едва ощутимый паук ноктюрна.

Я вжимаюсь в тебя всеми астральными телами,

а ты мокрой змеёй скользишь вдоль меня.

Откуда в тебе эта хитрая сладость?

Постой, ты куда?

Я подбрасывал мышеловки в огонь.

Думал поймать тебя, поймать пламя.

Грозно махал дубиной перед ветреным лицом,

зыбким, как отзвуки осени.

И – спустя годы – я поднимаюсь на восьмой этаж

(сломался лифт) и ощущаю небольшую одышку.

Где же наше лёгкое дыхание, моя девочка?

Где наших летних ночей

сгущённая, сверкающая в неге плеть?

Тишина рисует на стекле человечка.

И берёза в лунном свечении

забрасывает саму себя в небеса,

полные звёзд, как в рыбацкую сеть.

 

* * *

 

Действительность –

мускулистый карлик-шизофреник

в красных плавках,

он гуляет по ночному пляжу

и ломает песчаные замки и горки,

опрокидывает урны с мусором,

мочится на забытое полотенце.

Или есть образ круче,

действительность – танк,

тяжёлый, как сапог с кровью.

танк ползёт напролом

сквозь стеклянный лес

наших мечтаний и ожиданий –

лес, звенящий

от тонких переломов;

в лесу нет зверей, лишь красные птички

размером с язык

перелетают с прозрачной ветки на ветку

(капсулы яда зашиты под клювом,

чтобы вовремя разгрызть

и не достаться никому).

 

 

* * *

 

Дни минувшие, как осенние рощи:

там прошли волхвы, не заметив меня –

младенца в корзине с грибами.

Я учусь забывать все знамения судьбы;

истуканы Июля с влажными лбами

топчутся у порога,

просят столбик воды.

Жара-недотрога.

Бьют фонтанами в звёздное небо

нефтяные скважины внутренней тьмы.

Я учусь забывать это небо, где бы я ни был.

И ночью, в школьном классе, я иду на ощупь к чёрной доске

и рисую светящимся мелом всё, что помню.

Ласточка, попадая в закатный луч,

превращается в плотную бутылочку кока-колы.

Я учусь забывать всё, что видел,

чтобы оглянуться однажды и сказать: дважды два будет осень.

Я учусь забывать твой голос.

Учусь молчанию, накапливаю слова,

как юркие шарики ртути из разбитого термометра,

чтобы, возродившись фениксом, бросив курить,

воскресить целый мир

по подобию бесподобного.

 

* * *

 

Её душа расположена где-то снаружи,

как душа водопада или виноградной лозы.

Хищная большеглазая суть

завтракающей на лету стрекозы.

Я отдал два года, два чемодана смыслов и нервов

за дьявольское сокровище.

Изучал зелёный планетарий в её глазах,

дразнил аллигатора в бассейне лыжной палкой.

Любовался паучьими ресницами,

и вспоминал кляссеры с марками

мелкозубчатыми.

Не знаю, что чувствуют художники, рисуя женщин, но

я схватил вязальный крючок и распустил её –

дернул зазубриной за вену на запястье,

криво расползалась плоть – бледное покрывало,

зацепилось узлом за край некрашеной губы.

И что же осталось?

Клеймо на затылке каждой мысли о ней,

как на больничных наволочках,

даже если мысль совсем не о… –

 

Клеймо излучало тепло.

В полнолуние я сижу голый и потный на простыне,

обхватив колени, подражая сюрреальной стеле,

похож на сырой картофель в гранёных срезах,

пытаюсь, как паук, выплеснуть в пространство

шелковый новый мир, паутину мечты,

где мы снова будем вместе.

Она будет учить испанский, а я – отбрасывать хвосты,

прогуливаться на поводках нежности,

а по вечерам лениво играть с тёмными пятнами,

вырезанными из тигриных шкур,

разложенных на письменном столе…

Как мне найти тебя, Ева,

если ты разлетелась на сотни маленьких женщин?

и я собираю с миру по нитке, с женщин по занозе,

в надежде когда-нибудь собрать целое,

восходящее на остром звуке «ре».

Ребро, Рембрандт, ре-диез.

 

жёлтый пудель Ким Чен Ыра

 

главное вовремя родиться: не сильно рано,

когда ещё только закипает сероводородный бульон

в планетарной кастрюльке,

но и не сильно поздно, когда уже хищно и сонно

перемигиваются золотыми огнями

антрацитовые, как уголь, компьютерные пустыни.

да умудрись, чтобы по дороге тебя не слопал тираннозавр,

кровожадная башня из мышц и инстинктов,

чтобы не сожгли на костре средневековья,

милосердно напоив белладонной,

не стёрли в мясной порошок в какой-нибудь

мерзкой и священной войне, но разве бывают другие?

как же найти своё время и место, место и время,

если ты герой несуществующих миров?

если ты космический Печорин/Лермонтов?

озираешься сквозь серый звенящий рассвет –

раскладываешь лучи по бархатным ящикам бытия,

как столовое серебро: ложки к лужам, вилки к аллеям.

куда же теперь ты попал? встроенный модем

в височной кости мгновенно ловит вай-фай:

вождь Ким Чен Ыр ласкает жёлтого пуделя,

доллар – серо-зелёная, плоская тварь – ещё в силе,

а демократия в моде: задорно пляшет сторукая вошь.

вроде бы вовремя, многие ещё читают книги,

шевелят губами, будто лунатики.

а женщины, гибкие, как гекконы,

увеличивают груди и попы. пожалуй,

стоит задержаться в этом мире как можно дольше,

поиграть в человека разумного, человека талантливого,

человека влюблённого в жизнь, и быть может, в тебя.

эй, незнакомец в плаще с кровавым подбоем,

а как ты здесь оказался?

друг, я тебя знаю?

 

* * *

 

Жемчужина, завернутая в носовой платок.

Лето на водохранилище. Само слово «водохранилище»

обещает некую грозную тайну – лох-несское чудовище, как минимум.

Погода перламутровая, прелая и мутная,

безнадежно испорчена бряками будущего дождя;

лимфоузлы туч увеличены кратно.

Мы лежим в палатке –

ты охотишься за комарами, чудом просочившимся внутрь,

а дочь играет моей щетиной, трёт ладонью о наждак

и смеётся, и детский смех звучит вразрез настроению –

так компания белых капустниц

беспечно порхает в библиотечном зале.

На ветках и траве, канистрах и верёвках

тускло сверкает дождливость.

Природа опять на сносях, а отец – проходимец.

 

Зелёный фонарь

 

невыразимое...

я в тебя угодил, как в капкан,

пошёл на родник поздним вечером,

замер безрукой статуей посреди осеннего сада.

что же делать? хватать зубами

сухие ветки – узловатые карандаши,

бросаться под длинные, как лимузины, слова.

чертить чернозём, царапать асфальт...

а молодой клён обнял самку фонаря –

стеклянный цветок на железном стебле –

жёлтой листвой нарядил металл –

«теперь ты жива! теперь ты одна из нас!»

три девушки с распущенными волосами

грациозно выцокотали на аллею,

за ними просеменили пушистые, как норки,

запахи дорогих шампуней...

я слышал каждый шорох, осязал детали:

велосипедист пролетел, шуршание стройное спиц,

два отрока уткнулись в гаджеты – жирные мотыльки

в кольца сиреневого света –

бьются мягкими мордами о мерцающие экраны.

и – о чудо – парень с девушкой танцуют вальс

ниже – по асфальтовому течению –

под платиновым сиянием фонаря:

она обучает парня: ангел в белой куртке и с рюкзачком,

и сотни мыслей, деталей, образов роем

жужжат, требуют, покусывают –

но сколько из впечатлений выживут?

или растают точно крошки масла

на раскалённой сковороде бытия...

я попал в медленный ураган

из жёлто-красных бабочек октября,

мгновений-однодневок...

 

Господи, как же мне всё это выразить?

сквозь решето сознания просачивается

фосфоресцирующая солёная вода

смысла.

и мысли мысли мысли кружатся в голове, как музыка Листа:

смотри, как стремительно сорвался кленовый лист –

точно пианист с ногой в гипсе – выпал из балкона,

а я выскочил из вечерних теней изменённый

невыразимым – будто легчайшей радиацией

изменили лирический код моей души.

чуть не плакал, бежал домой,

шевелил обрубками рук, сжимал зубами

зелёный призрачный

луч...

 

Инопланетянин

 

в окне сверкали огни новогодней ели –

точно там стоял толстый треугольный инопланетянин

в игольчато-зелёном одеянии, украшенный нелепыми

ожерельями, стразами. да-да, такой неповоротливый гость

с другой планеты, и я подумал: а Господь

правильно делает, что не показывается нам на глаза,

иначе мы бы его задолбали вопросами.

упростили (проще некуда), и вот он неповоротливый,

уязвимо-счастливый, накормлен кашей «славься» до пупа.

нет, боги должны оставаться незаметными –

невидимки во время дождя –

вытягивать нас, как тепло из щелей дома,

как печной дым – только вверх или в сторону,

а там дальше – лес настоящий: ели высокие и мрачные,

великаны, не кастрированные цивилизацией...

и я даже не знаю, кто мне симпатичней –

деревья-волки или деревья-собаки.

боги, которые признали отцовство, или те,

что даже не обернулись. только однажды

на прощанье взглянули в окно...

там сверкали огни...

 

* * *

 

Как же я оказался на чердаке?

Вот картонный ящик с грецкими орехами –

я зачерпываю пригоршню плодов

и высыпаю их обратно, словно крошечные черепки.

И смотрю сквозь окно на дождливое недружелюбное небо,

небо похоже на мрачного полицейского,

вызывающе жуёт зубочистки деревьев,

надвинуло козырёк горизонта на самые глаза.

Что я здесь делаю?

Прислоняюсь лбом к холодному, точно стетоскоп, стеклу

и с жадностью созерцаю

кусок ещё тёплого, ещё не отброшенного мира,

как ящерица, которая решила оглянуться на свой любимый хвостик,

прежде чем нажать на рычаг,

сократить необходимые мышцы. Реальность, прощай!

Что же я здесь делаю?

Медленно дотрагиваюсь языком до холодного стекла –

стекло горькое на вкус,

за годы пропиталось лунным светом.

Вот так устроена волшебная лампа Аладдина.

Но что я здесь делаю?

Время снежинками отслаивается от меня, перхоть судьбы.

Я чувствую, как превращаюсь в воспоминание,

прошедшее застывает, словно холодец.

И бабочка, не испытав полёта,

вновь становится беспомощной куколкой,

узор морщится на крыльях и сворачивается, подобно вееру.

Ещё мгновение – и ничего, ничего не останется,

кроме отпечатка прохлады на лбу,

лунная горечь во рту и пряный запах орехов.

 

 

концерт для футляра без скрипки

 

помнишь

наши прогулки в парке без дога?

в зелёных гофрированных соборах весны

мы причащались поцелуями,

фруктовым мороженым, колой.

гуляли по кленовым аллеям,

обнимались у фонтана, и я ловил губами

голубую рыбку пульса на твоей нежной шее...

если помнишь – значит,

существуешь где-то ещё...

 

фиолетовые суккубы, тумбы, витые скамейки,

золотистые привидения вязнут в солнечной пенке,

и каждое моё воспоминание –

медный сосуд для заварки тумана,

и улицы в боксёрских перчатках каштанов –

вылупки колючих зрачков – угрожают прохожим,

а ты смотришь на меня свысока, как девочка на жука.

не бойся, я отнесу тебя в лес и отпущу...

но зачем?

 

зачем?

золотистый ромб окна трепещет в ночи –

стеклянное электрическое платье из мотыльков:

подойди же, обнажённая, примерь.

коснись сосками холодного стекла.

отразись в искрящейся чёрной лаве

ночного города.

твоя расчёска на подоконнике –

ностальгический ёж –

принесёт мне сквозь осень прядь золотых волос

и воспоминания о вкусных мышах...

 

путешествия вокруг твоего тела

за 180 поцелуев завершились.

ты стоишь в дверях балкона, ведущих на небо

по шиферным крышам соседей,

обнажённая, зыбкая; сам воздух

принял твои очертания, будто религию бриза,

ритм муаровой колыбели.

твои зелёные глаза – опытные скалолазы –

высматривают во мне слабое место,

трещину в породе,

чтобы закрепить страховочный трос.

ты держишь чашку остывшего кофе

с красной помадой по краю.

а я – сонный джин из разбитой амфоры –

исподволь из тебя исчезаю...

накинь же на себя что-нибудь из Бродского

и дай мне таблетку от толпы.

мы сегодня пойдём гулять в город,

на площадь.

Козлодоев даёт последний концерт.

 

долго же твоё сердце мне служило чернильницей,

но теперь ты свободна, моя любовь.

выбирай любой из миров, где нет меня;

наш последний бессмертный вечер –

среди влажных огней и гранитных тумб,

мне же верни реальность, память и радость

создавать новые миры и глупости –

и пусть муза растрёпанная

замирает с сигаретой над рукописями

и разрастается под потолком

бестолковый канцерогенный нимб...

 

* * *

 

лучи красиво пронизывают прорывы в тучах,

точно кто-то светит мощным прожектором

сквозь шёлково-пепельные ребра небозавра.

и осенние листья отдают сырым арахисом,

и ветер лижет лужи, будто чеширский котяра

шершавым языком, и тут же растворяется

в величественных складках осеннего дня;

улица с наполеоновской треуголкой киоска

выходит на побеленный бедлам (боковая стена

частично разобрана на кирпичи, как в тетрисе),

а дальше строительные краны сгрудились

над бетонными литерами новостроя (н-акробаты),

строительные краны

готовы схлестнуться в жестокой схватке,

как громадные механические пауки

в громадной трёхтрилионнолитровой банке.

 

чувствую себя ничтожной плодожоркой

в райском саду для отсутствующих гигантов,

где каждое яблоко – величиной с Люксембург.

а по ночам звёздное небо не дает уснуть,

приподымает сон –

точно кончиком лунной шпаги марлю или вуаль.

Млечный Путь… так Бог пытался отстирать

пространство от тьмы в центрифуге Вселенной.

этот мир создавался не для нас.

и где мы бы были сейчас,

если бы не зловещая опечатка разума?..

 

* * *

 

Любимая, скоро восемь. Осень,

как глупая собака, прыгает на прохожих,

дурачится с ними, царапает куртки

нестрижеными когтями.

Это, малыш, следы истины – необратимые –

разбросаны повсюду. Радость радия

и оранжевый раджа пляшет с витражными

слонами пожелтевшей листвы – сквозь лучи.

Душа явно не поспевает за разгоняющимся миром,

или мир не поспевает за растущей душой.

А возможно, они движутся в противоположные стороны,

как неопытные влюбленные.

Девочка Соня во дворе прыгает на скакалке,

а белая любознательная собачка считает витки.

Крепко усатый сосед разговаривает с почтальоном

властно и доверительно,

точно с жуком в спичечном коробке.

Этим вечером ты поставишь банки на спину

простуженному мальчику Диме:

пламенные засосы джинов

в скафандрах.

И впереди нас ждёт любовь, и уют,

и субботы двухголовый верблюд.

 

* * *

 

Любопытно посмотреть на себя

со стороны, с точки зрения смерти. В этом и есть

наша сила и слабость. Мы бессмертны. Пузырьки Я

стремятся к поверхности времени, лопаясь

и приклеиваясь к стенам, к сонетам, к бурым водорослям.

Мы патологически не умеем умирать.

И когда моя жизнь разлетится на тысячи замшевых «ч»

(«что?» – «зачем?» – «почему?»),

я, возможно, смогу наблюдать свои похороны из твоей

уютной души. И я неловко брошу сухой брикет земли

на собственный гроб твоей нежной рукой, ненаглядная N.

Так мы бросали блестящие монеты в фонтан Треви,

чтобы вернуться. Помнишь? Как потом глубокой ночью

сонные уборщики водным пылесосом собирали

монеты со дна? Вспомни это, чтобы вернуться однажды

жарким летним вечером в скромный отель

недалеко от пьяцца ди Спанья...

 

* * *

 

мы юность ели с ножа.

эти ночные рыбалки, свидания под луной,

и ты, лопоухий герой,

обжигаешься обнажённой девичьей плотью,

как горячей ухой.

лунные мальки беснуются в распущенных волосах,

стог сена скрипит и мерцает,

синеют на грядках капустины, жабьи жемчужины.

сердца – две вишни – срослись боками

клейкими, лиловыми, с гнильцой взросления.

о Господи, верни ювенальное вдохновение,

синий мир на соломенных слонах,

городок в буйных садах,

и яблочным уксусом пахнет летняя кухня –

парусник застеклённый,

комариные укусы, река, река, река...

лета солнечная гильотина

облизывается золотыми лезвиями, и вы –

фигурки

из коричневой сахарной глины

над бездной голубой –

учитесь писать телом и душой,

как первоклашки – шариковой ручкой

простые слова:

люблю, друг, прости, навсегда, никогда,

да пошла ты на.

 

пока ты молодой –

микрофон тишины включён,

вход свободный – иди и неси всякую чушь.

но ты меня не слушаешь...

юность, я чувствую твой взгляд:

оранжево-красную точку

лазерного прицела...

 

* * *

 

Ну и резанула же – кривыми ножами

идея возвращения.

Иероглиф чернильной боли на молоке

медленно расползается по темени.

Кто-то прошёлся вальвулотомом по клапану сердца.

Вернуться? К тебе? Невозможное – возможно? Да ну его к чёрту!

Так трощит скрипку подбородком безумный музыкант,

так удивлённый стекольщик

сдавливает пальцами перерезанную вену,

но музыка пробивается – толчками, сгустками, овалами.

Маэстро, смертельно простуженный временем,

отхаркивает на ноты мелких красных улиток без панцирей.

Голые деревья валятся в ряд под натиском ветра –

валится шеренга из костяшек домино.

Идея вернуться к тебе торчит между лопаток,

как шпага тореадора.

Вибрирует тяжёлой уродливой струной.

Стоит ли возвращаться?

Идти сквозь паутину прошедшего,

выставив пятерню и сощурив глаза?

Может, и не существует никаких возвращений?

То, что вчера было блюдом со слезами влюблённых,

сегодня – банальность, салициловая кислота.

Я никогда не вернусь – но мысленно делал это не раз,

обвязавшись верёвкой – уходил в буран невозможного,

верёвка натягивалась, скрипели колки тысячи скрипок,

предательски тонко визжал стальной трос буксира.

Может, не стоит тревожить призраков и богов?

Не стоит возвращаться? Возвращение –

ностальгия котлеты по говяжьим ляжкам и травяной благодати.

Каждый третий здесь инопланетянин.

Плотник Иосиф,

построй мне деревянный вертолёт, чтобы смог я вернуться –

инкогнито. На несколько минут:

пролететь над замершими в дивных позах днями –

над спящими прозрачными младенцами,

а внутри младенцев цветочным роями

кружатся, беснуются души миров,

утраченных навеки.

 

* * *

 

осеннее пасмурное утро;

фонари, точно жирафы, тихо бродят в тумане,

косые сгустки теней вздрагивают

за деревьями – это плотва прошедшей ночи

запуталась в водорослях во время отлива.

пахнет палёным войлоком и подгнившими сливами;

осень, тонкокостная, дрожит –

будто жеребенок-рахит

с гнутыми ножками-ветвями.

старушка тащит тележку с яблоками.

иные листья ещё рдеют – цвета желчи с кровью.

внезапно срывается мелкий дождь,

сотни призраков трут мокрые ветки ладонями,

добывая туман.

две студентки укрылись от измороси в беседке;

курят, бережно кормят друг друга кусочками шоколада,

словно птицы окающих птенцов – червячками,

лишь бы не размазать на губах помаду.

а захмелевший дворник Ефим грустит у подъезда,

скучает по отчему яблоневому саду;

но не пройдёт и месяца,

как явится чистокровная зима,

и глянешь – с утра уже снегопад бредёт за окном,

точно сказочный единорог,

и его жалят белые слепни,

а он нервно отмахивается позёмкой-хвостом...

 

 

Печатка тишины

 

1

 

Четвёртая неделя от рождества абрикос,

их цветения. Выкупанная, благоухающая девушка

медленно растворяется в сумерках,

в ненастоящих мультипликационных овалах вечерения…

Ещё полчаса – и у ночи появится заманчивый облик

девушки на скамье.

Проявятся её сине-зелёные, как лунные оливы, глаза,

треугольник улыбки, слегка удлиненный помадой

и родинкой над губой.

Куски темнеющего неба шевелятся в проводах и листьях –

звёздные тараканы мельтешат лапками,

бесстрашные и пугливые.

Ночь-куница выходит на охоту в частном секторе,

плавно поводит пушистым хвостом догорающего костра.

Он и она.

Печатка тишины с кусочками ягод в инициалах.

Русалка в лунном сине-зелёном молчании

сопровождает немногословный высокий танкер.

Вот так вдохновенно целоваться на скамье посреди лета

сквозь решетчатый колкий запах летних трав

могут только подростки и призраки.

Целоваться с самой ночью – с прищёлком,

с острыми языками цикад. Это не метафора –

вот её рука на горячих рёбрах, лёгкий браслет.

А это – волшебный взмах приближающихся фар:

такси, точно проклятый полицейский с фонариком,

ищет совесть на бездорожье дорог.

И два шестнадцатиэтажных дома прямо за теплицами –

дебело-серые санитары в квадратных шапочках

и, судя по балконам – с переломанными носами.

Не бойся – я с тобой. Но только мгновенье.

Одно мгновение с тобой – к трём в нигде –

таков масштаб жизни.

Сейчас же наши души и тела не видят разницу

между «душой» и «телом», между словами.

Сказанное мною – ерунда раскрашенного пшена.

Есть продолжение твоей картины, рука из рамы.

Есть сквозные поцелуи и норы вечности –

засунь руку под футболку, смелее.

Спасибо поэтам. Боль где-то в прошлом и будущем.

Как горизонт мироздания, но он нам не нужен.

Пекарь сажает бледный хлеб в печь тьмы – так рождается рассвет.

Но до утра ещё целая вечность...

 

2

 

…Над общежитием всплыл чей-то вопль –

быстрый болотный пузырь –

и поднялся к мелким звёздам,

и посмотрел на планету со стороны:

яблоко – голубой налив – в сияющем бескожье,

и вокруг яблока кружится,

сталкиваясь с упорством камикадзе

космический мусор: тяжёлые бронированные мошки.

Ты одёргиваешь меня — куда? А ну, целуй меня.

Положи руку вот сюда.

Приглашение в пещеру сокровищ.

Нет, это не я – срезанный блик чужого воспоминания.

Настроился на чужую память,

возможно – на память несуществующего ангела.

Ох, уж эти воспоминания – ювенального, ванильного.

Дни запутались, как водоросли в длинных волосах,

в пряди синими лентами вплетены записки,

мелким шрифтом на тетрадных листах.

И где-то, по горизонту, как по доске на вышке бассейна,

ходит обманутое детство – детство мира.

Что же это за договор такой?

Плата за жизнь? Не много, ли?

Ты щиплешь меня. Да, что с тобой, Дима? Где же ты сейчас?

Тебя как будто и не было. Живой манекен.

 

3

 

Любимая, это непередаваемое ощущение.

Одновременно живешь в прошлом, будущем и настоящем.

Дробишься на своих двойников, как водопад.

Находит коса на камень, на память, искры, лязги,

умудряюсь целоваться с тобой,

писать об этом, и забывать навсегда,

всё – одновременно –

драконы танцуют необъятные, необъяснимые вальсы,

красиво вертят мордами с затуманенными глазами.

У тебя ещё нет косы, ты отращиваешь волосы –

тонкие опрокинутые скалы –

антрацитовые, с дьявольской простеклью.

Мне показалось, что здесь есть кто-то ещё? Да, смотри.

Вот это читатель, а то – кошка на заборе –

бородавка ночного пространства.

Хватит бегать во времени – возвращайся... но куда?

Куда мне вернуться? Где я сейчас?

Где мое место?

Вот так воспоминания о нас путешествуют сквозь века –

обрастают ломкой витражной плотью,

тяжёлым мазутным шумом турбин.

Не бойся пустынь, жёлтой текучки жизни –

однажды каждая песчинка превратится в жемчужину,

в фрагмент ротовой полости, в лёгкого журавля,

в журчащий ручей,

ибо боль учит говорить

на языке совершенства.

 

пиджак из вороньих перьев

 

если честно, не люблю писать –

верлибры, стихи, прозу,

но люблю одну женщину. однажды Господь

дал её подержать за талию, бокал с плотью,

обнять, заполнить семенем, мечтами,

галлюцинирующей пустотой,

а потом превратил в вибрирующую ломкую

скульптуру из бабочек, щёлкнул пальцами – фокл! –

и она разлетелась по миру узорным маревом.

а я только рот раззявил: небритый голодный птенец.

теперь в каждой женщине, с которой я мужчина,

узнаю узоры горячих крыльев.

но эротическая радость узнавания

сменяется разочарованием,

в каждом стихотворении я хочу невыхотимое.

если бы я мог с ней остаться – сейчас и навсегда,

я бы и слова не написал больше. никогда.

сжёг бы все рукописи, а они горят, чадят

подожжённые нефтяные скважины

с чёрными заваливающимися хвостами...

но не смог раствориться в её душе и теле –

золотой айфон в желудке пойманной акулы.

застыл лопоухим истуканом,

а вокруг меня порхают – бабочки-в-животах? –

нет – она, она, она. но её у меня нет,

и больше никогда не будет.

это шершаво-кошмарное «никогда» –

шикарное слово,

точно пиджак из вороньих перьев.

надеваешь его на голое тело ранним утром – и жуть.

и посему я возьму от поэзии всё, что захочу.

поздно или рано.

вот почему я поэт.

 

* * *

 

рассвет стерильным солнечным ланцетом

вскрыл птичий нарыв в кронах каштанов.

весна, как скрипичный концерт с мокрыми смычками,

покрытыми листьями, лепестками, жуками

в самом разгаре, развизге.

и раздавленная гроздь сирени цвета мятых шпаргалок

по физике

валяется под ногами,

и ты обживаешься в моих объятиях на скамейке,

тихо скребёшься и ёжишься.

хорошенькие женщины как мыши

устраивают гнёзда в синих лапах слонов-мужчин,

прогрызают хрящи и винтовые лестницы,

наводят марафет и уют.

но всё это в будущем

и вся жизнь игра-игра-игра-игра впереди,

но мы ещё не знаем всех правил жизни,

и ты покамест не чья-то жена,

мы не мумифицировались взрослостью,

не обезвожены обязанностями,

не отравлены ртутными парами серьёзности,

и парк, обвязанный прозрачным апрельским ветерком,

как рулеткой,

для нас выбирает будущее – со всего света и тьмы

съехались

лучшие мастера, дуремары, волшебники...

 

* * *

 

расстеленное в саду старое ватное одеяло;

лунный чертог паукообразный

раскинулся над нами

шатром ветра,

тонко-металлической музыкой хитинового Баха

в исполнении электронного стрекота сверчков,

тишайшего чавканья, тонких шорохов –

сквозь узкие ветки яблонь и груш.

ночь слизывала нас, как лимонный сок с ножа,

и я чувствовал себя где-то далеко-далеко

в потустороннем Париже, как Эмиль Ажар.

ящером задирал голову от протяжного выдоха

и упирался отуманенным взором в кусты помидоров –

кусты-джентльмены укоризненно наблюдали за нами,

облокачивались на тросточки в металлической сетке-оправе.

и детский мяч, укрывшись под скамьёй,

точно глобус с вылинявшими материками,

бормотал во сне: «Забери меня в коридор».

лунный свет притворялся спящей лисой

на поляне, заполненной

зеленовато-синими цыплятами.

мы занимались любовью в райском саду,

жадно дышали, сверкали тугими поршнями,

напряжёнными ногами,

будто нефтяные насосы в Техасе,

мы качали древнюю и сладкую, как чёрный мёд, тьму

из скважин звериной памяти,

и я не чувствовал боли – от её ногтей,

от досадного камушка, впившегося в лодыжку,

не ощущал растёртых коленей –

до консистенции вулканического варенья.

её тело сияло красотой и заброшенностью:

ночные пустыни, над которыми проносятся

жадные руки – своевольными буранами.

и банальный расшатанный стол под вишней

вмиг обращался под нами

в эротический трон для двоих...

ночной июль –

заброшенная винодельня;

всех нимф вывели отчернивателем,

как яркие пятна с тёмной блузки природы.

это ночное преступление

с чужой женой, эквилибристика похоти и адреналина

посреди лунного райского сада,

где каждый миг кто-то сомнамбулично пожирал кого-то.

но часть меня – щепотка – возносилась над садом

и наблюдала за Адамом и Евой со стороны.

вот так время сомкнулось петлёй,

как строгий ошейник с шипами вовнутрь,

и зверь Вселенной жадно дышал –

звёздами, миллионолетьями…

 

Рецепт дождя

 

Это разговор ни о чём

в шлёпающей тишине дождя за окном.

Ты катаешь тесто для пельменей –

выдавливаешь рюмкой слепки для поцелуев

и заворачиваешь в них кусочки куриного фарша,

а дождь штрихованно шумит за окном,

и не хочется включать телевизор,

впускать громкого жизнерадостного ублюдка

в заливное переливчатое пространство,

в нашу Страну чудес.

И зеркало сидит в прихожей на тумбе

замечтавшейся Алисой,

гладит белого кролика, который дремлет на коленях

и мечтательно накручивает прядь волос на палец:

зеркало выходит из самого себя – тестом зазеркалья.

Весь мир выходит из себя, поднимается

на горьких осенних дрожжах.

 

Дождь не отпускает город,

вцепился, как гончая в подстреленную куропатку,

пропитывает горячие ранки от дроби и смятые перья

вязкой слюной, дыханием.

Мы сейчас на китобойном судне

рассекаем кварталы, буравим гарпуном ограды,

многоярусные прозрачные груди ветра.

Это лёгкая радость, на вкус – китовый жир.

Новенький хлыст, которым любуешься, сидя на стуле.

Во время дождя особенно ясно чувствуешь,

что все люди – острова одного огромного архипелага,

и хищные воды протягивают акульи пасти,

хотят затопить детскую площадку – игрушечный космодром,

и газетный киоск – прозрачный, словно кабинка для душа,

и ты видишь лицо соседа с сигаретой в окне дома напротив…

Лицо тлеет кусочком торфа,

и деревья движутся в дожде – изрезанные –

вихляют плавниками вертикально-тусклые рыбы.

А дома вдалеке – скученный певчий хор мальчиков-циклопов

(многие уже нацепили золотые монокли).

И берёза – высокая и плечистая, как баскетболистка, –

держит перед собой двумя руками

слишком рано зажёгшийся фонарь… дневную луну…

баскетбольный мяч… Выбирай сам.

 

Вечереет. Чернила, разбавленные кефиром и кровью,

быстро сбегают с лезвия гильотины, а дождь

не кончается, даже не берёт лёгкие музыкальные паузы.

У улицы идёт кровь носом,

и улица запрокинула голову в плоские облака афиши –

патлатые гастроли,

и стекает прозрачная кровь вдоль носоглотки

водосточной трубы и – прямо в желудок с решёткой

(животы тротуаров). И ещё не опавшие листья –

не в силах прошептать «Ой, мама…» –

держатся кучно на деревьях,

точно свёрнутые паруса на матчах.

Рабочие в синих плащах переносят картины из Лувра

на борт воображаемого ковчега.

От каждой твари – по паре шедевров.

А затем – дождь заканчивается. Внезапно.

Ребёнок проснулся и улыбается неведомо чему.

И ты напоследок замечаешь,

что название улицы и номер дома

на сырой бетонной плоскости

(взлетная полоса аэродрома, поставленная на попа)

пустили ржавые потёки –

потекла тушь на ресницах зарёванной девчонки. 

 

* * *

 

С утра всё небо заполонил Микеланджело облаков,

и в мраморной глыбе созревающего дождя

легко разглядеть зёрна будущих статуй Давидов

или асбестовых девушек с винтажными зонтами птиц.

Я иду домой по переулку Чёрной Кошки (привет Николо!),

иду по времени, как паук по чужой паутине.

По автомобильной дороге рассыпан песок –

пятнами, пятнами, отпечатками от больших лап –

это крался зверь песочных часов, похожий на коричневую рысь

с лапами-конусами. И душа замирает...

Ты чувствуешь, сейчас произойдёт небольшое чудо.

Из-за угла выбегают три девочки, друг за другом,

все разного роста и возраста от большего к меньшему.

Это линейка развития «девочки разумной» в картинках –

от неуклюжей обезьянки с золотистыми кудрями

до наглой ехидной бестии с пластинами на зубах.

И это чудо длится меньше мгновения.

Мгновенья – ограда из зубов (привет Гомеру!).

Но лучистое нечто успевает

протиснуться из одного мира в другой, перебежать

из вагона в вагон электрички напротив.

Так истина сбегает из одной реальности в другую,

а принцесса, накинув мастерку «Пума», спешит

со скучного бала на пиратский фрегат

«Летучий Сентябрь».

 

сон №9

 

мальчишка на трёхколёсном спешил ко мне,

улыбался солнцем во весь проспект.

и я проснулся в слезах, точно кулёк в росе

среди синей отяжелевшей травы.

я выдохнул: «Боже, прости...»

так есть ли жизнь

после меня? гомункулы, плоды абортов,

укоризненно смотрят с потолка, не моргая:

восковые пауки с детскими лицами.

обиженно кривят тонкие губы/жвалы.

но что я могу вам сказать? самому повезло.

меня запросто могло и не быть, если бы да кабы,

такая же случайность – вцепился зубами – мама, прости –

в яйцеклетку,

в сладкое печенье,

в заиленный край бытия.

статуэтка ангела с отбитыми по локоть руками,

с гипсовой мордой пираньи.

какая же тонкая призрачная тварь,

грань

между «быть» и «не быть»,

между Гамлетом и гетто.

и я наугад протягиваю стихов трассирующую нить

сквозь чёрную иглу Вселенной,

а творец, точно пьяный Чапаев, вслепую шмаляет

из пулемёта по знакам зодиака,

и ночь полыхает в зарницах без конца и края,

только природа всегда тебе рада,

как холодильник еде.

ты снишься Господу, а когда Он проснётся –

то вряд ли вспомнит, что ему снилось.

лопоухий мальчишка с глазами лани...

кто ты?

 

кто же ты?

последняя надежда мира,

принявшая химеричный размах.

мальчишка на башне из слонов:

стоишь на плечах

миллионов, истлевшие жизни,

пепел в окне электрички

тускло звенит,

тянешься к окну в звезде.

робко стучишь:

а Господь дома?

он к нам выйдет

заметит нас

смотри целый мир

встал на цыпочки

из огня и мрака

сквозь жир и безумия

протягивает лапу

розу с занозой

давай дружить

помоги мне...

 

 

* * *
 

Трасса после дождя пахнет маслинами.

Растяжки заката, тонкие огненные шрамы.

Вечер набирает чернильную воду

из выбеленного колодца луны.

Звенит бутафорной цепью облаков.

Панорама города

внушает немыслимый драйв:

целующиеся парашютисты

во время затяжного прыжка.

Вечерние улицы – слепые удавы

глотают прохожих.

Автомобильный вздох

и щелчок невидимой дверцы балкона.

Квадратные пузырьки золотых окон

лопаются и тут же рождаются.

Ночь, как глоток боржоми

на темной кухне, в обнимку с вечностью в халатике.

Вещи в прихожей покрываются загаром,

точно под кварцевой лампой.

И одно молчание на уме.

Сегодня я получил конверт с пеплом

без обратного адреса, но я знаю

это писала возлюбленная из Помпеи.

И теперь она часть текста,

наложница археолога,

горстка удобрений

для перевёрнутого сада.

 

* * *

ты живёшь во мне.

и каждое утро подходишь к глазам

изнутри моей головы, точно к французским окнам –

чистое литое стекло разлито до самых пят,

и ты потягиваешься на цыпочках и смотришь

на едва шевелящийся зеленью водопад

нового дня,

оставаясь собою.

смотришь на знакомо незнакомый мир after-dinosaurs,

на просыпающийся в сиреневых камушках город...

я подарил тебе яркую каплю бессмертия,

впустил тебя хищной неясытью

в красный лес своего сердца...

 

когда-то

я целовал тебя, всасывал сладкий дымок

из глиняных рожков твоей груди,

поглощал солоноватую суть

полупрозрачных ключиц и шеи,

приминал пальцами муаровое свечение

на лопатках;

я осязал твоё сознание –

точно пушистый одуванчик в руке –

и оставалось только нежно подуть тебе в глаза,

чтобы ты распушилась по спальне,

медленно закружилась тысячей и одной

ласковой лебяжьей иглой...

а потом мы засыпали, хрестоматийно обнявшись;

иногда я вздрагивал в полусне, точно холодильник,

и ты нежно гладила меня по загривку.

наша жилистая от множества проводов квартира

нуждалась в ремонте, словно бедный факир –

в новой корзине для змей-танцовщиц.

и не было у нас ни золотых рыб, ни синего моря –

лишь монументальный вид из окна

наподобие... (удалено модератором)

 

я был ребёнком внутри корабля,

а ты была моим таинственным морем.

я боролся с дневным светом – лучами твоей свечи.

никто из нас не хотел уступать,

никто не хотел сдаваться,

проигрывать обжигающей темноте,

разрастающейся между нами.

я шептал «выкл»,

но твоя любовь мягко сияла.

ты исподволь становилась частью меня,

победоносно вкладывалась в мой мозг,

как лезвие – в перочинный нож.

как ребро, переросшее Адама...

 

любимая,

я стал заложником полезных привычек,

меня с годами поражает вселенский голод:

все, кого я запоминаю, становятся мною.

вот так мы находим продолжение души

в бесценном камушке, найденном на берегу моря,

в женщине, идее, дереве на горе,

в теореме, триреме, тереме,

в деревенской глуши, в дебрях науки,

в бессмертных, мерцающих садах искусства,

в крохотной тёплой ладошке внука...

держи меня, соломинка, держи...

 

* * *

 

Ты смотришь на меня.

Зелёный звериный взгляд

обволакивает меня,

заводит меня,

как запах кирзовых сапог заводит молодую овчарку.

Твои чуть приоткрытые губы –

последнее, что я увижу в своей жизни сегодня:

розовый пищевод изнутри питона.

Ты кошка, сексуальная кошка

умостилась на моём животе.

И так вытягивать по-кошачьи ногу

можешь только ты,

эротическое кунг-фу,

связки и сухожилия натянуты, точно эспандер.

Там, где у ангела растут крылья,

у тебя расстёгивается французский лифчик.

Что, в общем, и отличает тебя от ангела.

Стараюсь писать о тебе

и не соскользнуть за ту грань,

где блестит и мертвеет мускулистая пустыня похоти.

Твоё тело – нежная пустыня, наблюдаемая с высоты

самолётного полёта

(пересыпать из ладони в ладонь

нежный песок твоей кожи

я могу до утра).

Вот караван маленьких родинок,

вот оазис бритой подмышки в серых лучах рассвета,

минареты сосков

или лики Будды, высеченные в камне,

и призрачный город богов среди раздвинутых скал.

Я целую твоё тело.

Я фанатик-муравей в нирване

среди вкусных запчастей для бабочек и стрекоз.

О слепая грудь Мадонны,

вечно ждущая губ младенца…

И мои губы репетируют великое действо,

а ты с любопытством смотришь в меня –

в слегка волосатое мускулистое зеркало,

умеющее интересно врать.

 

Уран в 38

 

как прекрасен её пупок.

такие изящные выемки находишь в бракованных свечах

или на стволах вишен – место, где обнажилась кость,

отмерла старая ветвь или передумала рождаться новая.

узкие джинсы – когда развешивает их на стуле –

похожи на картонные цилиндры внутри рулонов.

босоножки на высоких каблуках –

жилистые царицы-скорпионши

с выводком жал, выкрашенных чёрно-алым.

и главное – глаза. глаза... там всегда

мреют и плывут зеленовато-серые рассветы

инопланетные,

или угасают янтарно-жемчужные закаты

безлюдные.

таинственная планета, и жизни – разумной, хищной –

на ней нет,

или она ловко прячется от меня

за границами век, за туманами и озёрами.

иногда промелькнёт пятнистый монстр страсти,

точно перед объективом дискавери,

но отвлекают пыльно-шёлковые облака,

тёмное пульсирующее солнце.

её красота отзывчива и тепла – будто трон с подогревом

или электрический стул с подушечкой от геморроя.

заботливая красавица,

не трепанированная зубчатой самовлюблённостью, –

это редкость: так бриллиант в кольце

искренне переживает, если ты порезался

во время бритья. кто же её создал,

подарил мне?

все вещи в доме пахнут ароматным уютом,

и даже гладильная доска – близорукий птенец птеродактиля –

смотрит на меня великодушно.

а почему бы и нет?

во мне скопилось так много любви – как радия в закромах

миролюбивого диктатора.

пора уже устроить небольшой термоядерный взрыв

семейного счастья.

 

чувство снега

 

сегодня выпал первый снег

в саду

и чёрный мозг земли,

взрыхлённый муравьями,

с ещё зелёными извилинами травы,

но уже пегими листьями

красиво присыпало белыми пёрышками,

будто ангелы дрались подушками,

с тихим треском вспарывали когтями белую ткань.

сегодня первый снег пришёл в качестве гостя,

невинный, нежный, напоминает

троянского пушистого жеребёнка,

скачет, играет, понарошку кусает

растопыренные пальцы.

и моя душа радуется

(наперекор и вопреки логике, здравому смыслу)

пусть всё это обман нас возвышающий,

нас вальсирующий,

верблюжата детства

подсматривают в игольное ушко,

а я оглядываю карликовый сад:

чёрная костлявая вишня

под снегом обрела второе дыхание,

расцвела почти как весной –

поймала на спиннинги ветвей

стайку голодных воробьёв и снежинок.

здесь, в Ноябре,

посреди охлаждённого ада,

первый снег прекрасен точно кит-альбинос,

всплывающий из-под земли.

и Ахав медлит, но всё же отворачивает гарпун

и я – атлет в пуховике –

поднимаю взглядом тяжёлое низкое небо –

чёрно-синюю штангу с белой бахромой

как можно выше.

я жив

я бессмертен

я что-то ещё...

 

эмпиреи

 

точно больной зуб

глубокой ночью дёрнется лифт сквозь тонкие стены

тишина передёрнет затвор

а я будто зафлейтенная кобра

всё ещё раскачиваюсь перед монитором

отдираю строки от зелёного лица

как мидии с валуна – наросли

за время прилива вдохновения...

исподволь прихожу в себя

а крылатая душа всё ещё парит в эмпиреях

гуляет по комнатам

заброшенного дворца созвездий

так оленёнок

освещённый синим лунным светом

бродит по картинной галерее

где серые мерцающие стены

увешаны

шевелящимися мордами львов

 

* * *

 

Я найду тебя в иконе из трав,

в клейком шёпоте молоденьких клёнов, сквозящих на солнце.

Так и хочется спросить у вечернего мира: ты ещё здесь?

Но в ответ пахучая тишина

танцует босиком на тёплом песке,

с голубой лентой ветра в прозрачных волосах.

Или это младшая сестра тишины?

С веснушчатым тонким лицом

нащёлкивает песенку кузнечиков,

дразнит слух занозистым звуком далёкой пилы,

вздрагивает звяком собачьей цепи...

Так я сейчас в каком мире? В лучшем из невозможных?

И правый берег сознания

исподволь исчезает в электрическом тумане;

я слышу тихое мур-мур мира –

песенку беременной кошки

(изящно растеклась  по подоконнику),

прислушиваюсь к невечному, зыбкому, сиюминутному.

Так младенец в утробе

различает размазанные, будто джем, звуки музыки извне

и невпопад вздрагивает ножками,

миниатюрными кулачками.

 

Все эти лёгкие чувства – шестые, седьмые, восьмые –

твои, Господи, невесомые шаги.

А все мои слова – трёхтонные одноразовые якоря;

я бросаю их на немыслимую глубину,

чтобы уже никогда не поднять на поверхность...