Борис Пастернак

Борис Пастернак

Все стихи Бориса Пастернака

  • 1 мая
  • 9-е января
  • Gleisdreieck
  • Materia рrima
  • Pro Domo
  • Август
  • Актриса
  • Анне Ахматовой
  • Асееву
  • Бабочка - буря
  • Бабье лето
  • Балашов
  • Баллада
  • Баллада (Бывает, курьером на борзом...)
  • Бальзак
  • Без названия (Недотрога, тихоня в быту..)
  • Безвременно умершему
  • Белая ночь
  • Белые стихи
  • Бессонница
  • Близнец на корме
  • Близнецы
  • Бобыль
  • Болезни земли
  • Болезнь
  • Брюсову
  • Быть знаменитым некрасиво
  • В больнице
  • В низовьях
  • Вакханалия
  • Вальс с чертовщиной
  • Вальс со слезой
  • Вдохновенье
  • Венеция
  • Весенний дождь
  • Весенняя распутица
  • Весна (Все нынешней весной особое...)
  • Весна (Что почек, что клейких...)
  • Весна была просто тобой
  • Весна в лесу
  • Весна, я с улицы, где тополь удивлён
  • Ветер (Кому быть живым...)
  • Ветер (Я кончился...)
  • Во всём мне хочется дойти
  • Возможность
  • Вокзал
  • Волны
  • Воробьевы горы
  • Все наденут сегодня пальто
  • Все сбылось
  • Встав из грохочущего ромба
  • Встреча
  • Вторая баллада
  • Высокая болезнь
  • Гамлет
  • Гефсиманский сад
  • Годами когда–нибудь в зале концертной
  • Голод
  • Голос души
  • Гроза моментальная навек
  • Да будет
  • Давай ронять слова
  • Двадцать строф с предисловием
  • Двор
  • Девочка
  • Девятьсот пятый год
  • Десятилетье Пресни
  • Детство
  • Дик прием был, дик приход
  • До всего этого была зима
  • Дождь
  • Дорога
  • Драматические отрывки
  • Дрозды
  • Дурной сон
  • Душа
  • Душа (Душа моя, печальница...)
  • Душистою веткою машучи
  • Душная ночь
  • Ева
  • Единственные дни
  • Елене
  • Еще более душный рассвет
  • Женщины в детстве
  • За поворотом
  • Зазимки
  • Заместительница
  • Заморозки
  • Зарево
  • Застава
  • Звезды летом
  • Зверинец
  • Здесь прошёлся загадки таинственный ноготь
  • Земля
  • Зеркало
  • Зима
  • Зима приближается
  • Зимнее небо
  • Зимние праздники
  • Зимняя ночь
  • Зимняя ночь (Не поправить...)
  • Золотая осень
  • Ивака
  • Из поэмы
  • Из суеверья
  • Иль я не знаю, что, в потёмки тычась
  • Имелось
  • Импровизация
  • Иней
  • Июль
  • Июльская гроза
  • К октябрьской годовщине
  • Как бронзовой золой жаровень
  • Как у них
  • Карусель
  • Когда разгуляется
  • Конец (Наяву ли всё?..)
  • Косых картин, летящих ливмя
  • Красавица моя, вся стать
  • Кругом семенящейся ватой
  • Ландыши
  • Ледоход
  • Лейтенант Шмидт
  • Лесное
  • Летний день
  • Лето в городе
  • Липовая аллея
  • Лирический простор
  • Ложная тревога
  • Любимая, что тебе еще угодно?
  • Любимая,— жуть! Когда любит поэт
  • Любимая,— молвы слащавой
  • Любить иных – тяжелый крест
  • Любить – идти, – не смолкнул гром
  • Любка
  • Любовь Фауста
  • Магдалина
  • Марбург
  • Маргарита
  • Марине Цветаевой
  • Март
  • Матрос в Москве
  • Мейерхольдам
  • Мельницы
  • Мельхиор
  • Метель
  • Мефистофель
  • Мне по душе строптивый норов
  • Мне хочется домой, в огромность
  • Мороз
  • Морской мятеж
  • Морской штиль
  • Москва в декабре
  • Муза девятьсот девятого
  • Музыка
  • Мухи мучканской чайной
  • Мучкап
  • На пароходе
  • На ранних поездах
  • Нас мало. Нас, может быть, трое
  • Наша гроза
  • Не волнуйся, не плачь, не труди
  • Не как люди, не еженедельно
  • Не трогать
  • Нежность
  • Ненастье
  • Неоглядность
  • Нескучный сад
  • Никого не будет в доме
  • Но почему
  • Нобелевская премия
  • Ночное панно
  • Ночной ветер
  • Ночь
  • О, знал бы я, что так бывает
  • Об Иване Великом
  • Образец
  • Объяснение
  • Одесса
  • Ожившая фреска
  • Он
  • Он встаёт. Bека, гелаты
  • Она
  • Определение души
  • Определение поэзии
  • Определение творчества
  • Опять весна
  • Опять Шопен не ищет выгод
  • Осенний лес
  • Осень (Я дал разъехаться домашним...)
  • Отплытие
  • Оттепелями из магазинов
  • Отцы
  • Памяти демона
  • Памяти Марины Цветаевой
  • Памяти Рейснер
  • Пахота
  • Первый снег
  • Перелет
  • Перемена
  • Петербург
  • Петухи
  • Пиры
  • Плачущий сад
  • По грибы
  • Победитель
  • Под открытым небом
  • Подражатели
  • Поездка
  • Пока мы по Кавказу лазаем
  • Полярная швея
  • После вьюги
  • После грозы
  • После дождя
  • После перерыва
  • Послесловье (Нет, не я вам печаль причинил...)
  • Потели стёкла двери на балкон
  • Поэзия
  • Правда
  • Предчувствие
  • Преследование
  • Приближенье грозы
  • Присяга
  • Про эти стихи
  • Пространство
  • Прощанье
  • Путевые записки
  • Разведчики
  • Разлука
  • Разрыв
  • Раскованный голос
  • Распад
  • Рассвет
  • Рождественская звезда
  • Рослый стрелок, осторожный охотник
  • С полу, звездами облитого
  • Свадьба
  • Свидание
  • Свистки милиционеров
  • Сегодня мы исполним грусть его
  • Сегодня с первым светом встанут
  • Сердца и спутники
  • Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе
  • Сирень
  • Сказка
  • Скрипка Паганини
  • Скромный дом, но рюмка рому
  • Следы на снегу
  • Сложа весла
  • Смелость
  • Смерть поэта
  • Смерть сапера
  • Снег идёт
  • Сон
  • Сосны
  • Спекторский
  • Спешные строки
  • Старый парк
  • Степь
  • Стихи из романа
  • Стихи мои, бегом, бегом
  • Стога
  • Столетье с лишним – не вчера
  • Страшная сказка
  • Стрижи
  • Студенты
  • Счастье
  • Так начинают. Года в два
  • Тема с вариациями
  • Тишина
  • Тоска
  • Трава и камни
  • Три варианта
  • Ты в ветре, веткой пробующем
  • Ты здесь, мы в воздухе одном
  • Ты так играла эту роль!
  • У себя дома
  • Урал впервые
  • Уральские стихи
  • Уроки английского
  • Февраль. Достать чернил и плакать
  • Хлеб
  • Хмель
  • Хор
  • Художник
  • Цыгане
  • Чудо
  • Шекспир
  • Это мои непогоды
  • Эхо
  • Я в мысль глухую о себе
  • Я их мог позабыть
  • Я понял жизни цель и чту
  • Я рос. Меня, как Ганимеда

1 мая

 

О город! О сборник задач без ответов,

О ширь без решенья и шифр без ключа!

О крыши! Отварного ветра отведав,

Кыш в траву и марш, тротуар горяча!

 

Тем солнцем в то утро, в то первое мая

Умаяв дома до упаду с утра,

Сотрите травою до первых трамваев

Грибок трупоедских пиров и утрат.

 

Пусть взапуски с зябкостью запертых лавок

Бежит, в рубежах дребезжа, синева

И, бредя исчезнувшим снегом, вдобавок

Разносит над грязью без связи слова.

 

О том, что не быть за сословьем четвертым,

Ни к пятому спуска, ни отступа вспять,

Что счастье, коль правда, что новым нетвердым

Плетням и межам меж дюдьми не бывать,

 

Что ты не отчасти и не между прочим

Сегодня с рабочим, - что всею гурьбой

Мы в боги свое человечество прочим.

То будет последний решительный бой.

 

1923

 

9-е января

 

Какая дальность расстоянья!

В одной из городских квартир

B столовой  речь о ляоляне,

А в детской  тушь и транспортир.

Январь, и это год цусимы,

И, верно, я латынь зубрю,

И время в хлопьях мчится мимо

По старому календарю.

Густеют хлопья, тают слухи,

Густеют слухи, тает снег.

Bыходят книжки в новом духе,

А в старом возбуждают смех.

И вот, уроков не доделав,

Я сплю, и где-то в тот же час

Толпой стоят в дверях отделов,

И время старит, мимо мчась.

И так велик наплыв рабочих,

Что в зал впускают в два ряда.

Их предостерегают с бочек.

Нет, им не причинят вреда.

Толпящиеся ждут гапона.

Весь день он нынче сам не свой:

Их челобитная законна,

Он им клянется головой.

 

Неужто ж он их тащит в омут?

В ту ночь, как голос их забот,

Он слышан из соседних комнат

До отдаленнейших слобод.

 

Крепчает ветер, крепнет стужа,

Когда, лизнув пистон патрона,

Дух вырывается наружу

В столетье, в ночь, за ворота.

 

Когда рассвет столичный хаос

Окинул взглядом торжества,

Уже, мотая что-то на ус,

Похаживали пристава.

 

Невыспавшееся событье,

Как провод, в воздухе вися,

Обледенелой красной нитью

Опутывало всех и вся.

 

Оно рвалось от ружей в козлах,

Отвойск и воинских затей

В объятья любящих и взрослых

И пестовало их детей.

 

Еще пороли дичь проспекты,

И только-только рассвело,

Как уж оно в живую секту

Толпу с окраиной слило.

 

И лес темней у входа в штольню.

Когда предместье лесом труб

Сошлось, звеня, как сухожилье,

За головами этих групп.

 

Был день для них благоприятен,

И снег кругом горел и мерз

Артериями сонных пятен

И солнечным сплетеньем верст.

 

Когда же тронулись с заставы,

Достигши тысяч десяти,

Скрещенья улиц, как суставы,

Зашевелились по пути.

 

Их пенье оставляло пену

В ложбине каждого двора,

Сдвигало вывески и стены,

Перемещало номера.

 

И гимн гремел всего хвалебней,

И пели даже старики,

Когда передовому гребню

Открылась ширь другой реки.

 

 

 

Когда:  "Да что там?»  рявкнул голос,

И что-то отрубил другой,

И звук упал в пустую полость,

И выси выгнулись дугой.

Когда в тиши речной таможни,

В морозной тишине земли

Сухой, опешившей, порожней

Будто всем, что видит глаз,

Ро-та!  Bзвилось мечом дамокла,

И стекла уши обрели:

Рвануло, отдало и смолкло,

И миг спустя упало: пли!

И вновь на набережной стекла,

Глотая воздух, напряглись.

Рвануло, отдало и смолкло,

И вновь насторожилась близь.

Толпу порол ружейный ужас,

Как свежевыбеленный холст.

И выводок кровавых лужиц

У ног, не обнаружась, полз.

Рвало и множилось и молкло,

И камни  их и впрямь рвало

Горячими комками свеклы

Хлестало холодом стекло.

И в третий раз притихли выси,

И в этот раз над спячкой барж

Взвилось мечом дамокла: рысью!

И лишь спустя мгновенье: марш!

 

1953

 

 

Gleisdreieck

 

Чем в жизни пробавляется чудак,

Что каждый день за небольшую плату

Сдает над ревом пропасти чердак

Из потсдама спешащему закату?

 

Он выставляет розу с резедой

В клубящуюся на версты корзину,

Где семафоры спорят красотой

Со снежной далью, пахнущей бензином.

 

В руках у крыш, у труб, у недотрог

Не сумерки, - карандаши для грима.

Туда из мрака вырвавшись, метро

Комком гримас летит на крыльях дыма.

 

30 января 1923

Берлин

 

Materia рrima

 

(*) первоматерия (лат.).

 

Чужими кровями сдабривавший

Свою, оглушенный поэт,

Окно на софийскую набережную,

Не в этом ли весь секрет?

 

Окно на софийскую набережную,

Но только о речке запой,

Твои кровяные шарики,

Кусаясь, пускаются за реку,

Как крысы на водопой.

 

Волненье дарит обмолвкой.

Обмолвясь словом: река,

Открыл ты не форточку,

Открыл мышеловку,

 

 

К реке прошмыгнули мышиные мордочки

С пастью не одного пасюка.

Сколько жадных моих кровинок

В крови облаков, и помоев, и будней

Ползут в эти поры домой, приблудные,

Снедь песни, снедь тайны оттаявшей вынюхав!

И когда я танцую от боли

Или пью за ваше здоровье,

Все то же: свирепствует свист в подполье,

Свистят мокроусые крови в крови.

 

1917

 


Поэтическая викторина

Pro Domo

 

(*) о себе (лат.).

 

Налетела тень. Затрепыхалась в тяге

Сального огарка. И метнулась вон

С побелевших губ и от листа бумаги

В меловый распах сыреющих окон.

 

В час, когда писатель  только вероятье,

Бледная догадка бледного огня,

В уши душной ночи как не прокричать ей:

«Это  час убийства! Где-то ждут меня!»

 

В час, когда из сада остро тянет тенью

Пьяной, как пространства, мировой, как скок

Степи под седлом, я весь  на иждивенье

У огня в колонной воспаленных строк.

 

1917

 

Август

 

Как обещало, не обманывая,

Проникло солнце утром рано

Косою полосой шафрановою

От занавеси до дивана.

 

Оно покрыло жаркой охрою

Соседний лес, дома поселка,

Мою постель, подушку мокрую,

И край стены за книжной полкой.

 

Я вспомнил, по какому поводу

Слегка увлажнена подушка.

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

 

Вы шли толпою, врозь и парами,

Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня

Шестое августа по старому,

Преображение Господне.

 

Обыкновенно свет без пламени

Исходит в этот день с Фавора,

И осень, ясная, как знаменье,

К себе приковывает взоры.

 

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Нагой, трепещущий ольшаник

В имбирно-красный лес кладбищенский,

Горевший, как печатный пряник.

 

С притихшими его вершинами

Соседствовало небо важно,

И голосами петушиными

Перекликалась даль протяжно.

 

В лесу казенной землемершею

Стояла смерть среди погоста,

Смотря в лицо мое умершее,

Чтоб вырыть яму мне по росту.

 

Был всеми ощутим физически

Спокойный голос чей-то рядом.

То прежний голос мой провидческий

Звучал, не тронутый распадом:

 

«Прощай, лазурь преображенская

И золото второго Спаса

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

 

Прощайте, годы безвременщины,

Простимся, бездне унижений

Бросающая вызов женщина!

Я — поле твоего сражения.

 

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство».

 

1953

 

Актриса

 

Прошу простить. Я сожалею.

Я не смогу. Я не приду.

Но мысленно - на юбилее,

В оставленном седьмом ряду.

Стою и радуюсь, и плачу,

И подходящих слов ищу,

Кричу любые наудачу,

И без конца рукоплещу.

Смягчается времен суровость,

Теряют новизну слова.

Талант - единственная новость,

Которая всегда нова.

Меняются репертуары,

Стареет жизни ералаш.

Нельзя привыкнуть только к дару,

Когда он так велик, как ваш.

Он опрокинул все расчеты

И молодеет с каждым днем,

Есть сверхъестественное что-то

И что-то колдовское в нем.

Для вас в мечтах писал островский

И вас предвосхищал в ролях,

Для вас воздвиг свой мир московский

Доносчиц, приживалок, свах.

 

Движеньем кисти и предплечья,

Ужимкой, речью нараспев

Воскрешено замоскворечье

Святых и грешниц, старых дев.

 

Вы - подлинность, вы - обаянье,

Вы вдохновение само.

Об этом всем на расстояньи

Пусть скажет вам мое письмо.

 

22 февраля 1957

 

Анне Ахматовой

 

Мне кажется, я подберу слова,

Похожие на вашу первозданность.

А ошибусь, мне это трын-трава,

Я все равно с ошибкой не расстанусь.

Я слышу мокрых кровель говорок,

Торцовых плит заглохшие эклоги.

Какой-то город, явный с первых строк,

Растет и отдается в каждом слоге.

Кругом весна, но загород нельзя.

Еще строга заказчица скупая.

Глаза шитьем за лампою слезя,

Горит заря, спины не разгибая.

Вдыхая дали ладожскую гладь,

Спешит к воде, смиряя сил упадок.

С таких гулянок ничего не взять.

Каналы пахнут затхлостью укладок.

По ним ныряет, как пустой орех,

Горячий ветер и колышет веки

Ветвей и звезд, и фонарей, и вех,

И с моста вдаль глядящей белошвейки.

 

Бывает глаз по-разному остер,

По-разному бывает образ точен.

Но самой страшной крепости раствор

Ночная даль под взглядом белой ночи.

 

Таким я вижу облик ваш и взгляд.

Он мне внушен не тем столбом из соли,

Которым вы пять лет тому назад

Испуг оглядки к рифме прикололи.

 

Но, исходив из ваших первых книг,

Где крепли прозы пристальной крупицы,

Он и во всех, как искры проводник,

Событья былью заставляет биться.

 

1927

 

Асееву

 

Записки завсегдатая

Трех четвертей четвертого,

Когда не к людям - к сатуям

Рассвет сады повертывает,

Когда ко всякой всячине

Пути-куда туманнее,

Чем к сердцу миг, охваченные

Росою и вниманием.

 

На памяти недавнего

Рассвета свеж тот миг,

Когда с зарей я сравнивал

Бессилье наших книг.

 

Когда живей запомнившись,

Чем лесть, чем ложь, чем лед,

Меня всех рифм беспомощность

Взяла в свое щемло.

 

Но странно, теми ж щемлами

Был сжат до синяков

Сок яблони, надломленной

Ярмом особняков.

 

1924

 

 

Бабочка - буря

 

Бывалый гул былой мясницкой

Вращаться стал в моем кругу,

 

И, как вы на него не цыцкай,

Он пальцем вам  и ни гугу.

 

Он снится мне за массой действий,

В рядах до крыш горящих сумм,

Он сыплет лестницы, как в детстве,

И подымает страшный шум.

 

Напрасно в сковороды били,

И огорчалась кочерга.

Питается пальбой и пылью

Окуклившийся ураган.

 

Как призрак порчи и починки,

Объевший веточки мечтам,

Асфальта алчного личинкой

Смолу котлами пьет почтамт.

 

Но за разгромом и ремонтом,

К испугу сомкнутых окон,

Червяк спокойно и дремотно

По закоулкам ткет кокон.

 

Тогда-то сбившись с перспективы,

Мрачаться улиц выхода,

И бритве ветра тучи гриву

Подбрасывает духота.

 

Сейчас ты выпорхнешь, инфанта,

И, сев на телеграфный столб,

Расправишь водяные банты

Над топотом промокших толп.

 

1928

 

Бабье лето

 

Лист смородины груб и матерчат.

В доме хохот и стекла звенят,

В нем шинкуют, и квасят, и перчат,

И гвоздики кладут в маринад.

Лес забрасывает, как насмешник,

Этот шум на обрывистый склон,

Где сгоревший на солнце орешник

Словно жаром костра опален.

Здесь дорога спускается в балку,

Здесь и высохших старых коряг,

И лоскутницы осени жалко,

Все сметающей в этот овраг.

И того, что вселенная проще,

Чем иной полагает хитрец,

Что как в воду опущена роща,

Что приходит всему свой конец.

 

Что глазами бессмысленно хлопать,

Когда все пред тобой сожжено

И осенняя белая копоть

Паутиною тянет в окно.

 

Ход из сада в заборе проломан

И теряется в березняке.

В доме смех и хозяйственный гомон,

Тот же гомон и смех вдалеке.

 

1947

 

Балашов

 

По будням медник подле вас

Клепал, лудил, паял,

А впрочем – масла подливал

В огонь, как пай к паям.

 

И без того душило грудь,

И песнь небес: «Твоя, твоя!»

И без того лилась в жару

В вагон, на саквояж.

 

Сквозь дождик сеялся хорал

На гроб и в шляпы молокан,

А впрочем – ельник подбирал

К прощальным облакам.

 

И без того взошел, зашел

В больной душе, щемя, мечась,

Большой, как солнце, Балашов

В осенний ранний час.

 

Лазурью июльскою облит,

Базар синел и дребезжал.

Юродствующий инвалид

Пиле, гундося, подражал.

 

Мой друг, ты спросишь, кто велит,

Чтоб жглась юродивого речь?

В природе лип, в природе плит,

В природе лета было жечь.

 

Лето 1917

 

Баллада

 

Дрожат гаражи автобазы,

Нет-нет, как кость, взблеснёт костёл.

Над парком падают топазы,

Слепых зарниц бурлит котёл.

В саду табак, – на тротуаре –

Толпа, в толпе гуденье пчёл.

Разрывы туч, обрывки арий,

Недвижный Днепр, ночной Подол.

 

«Пришёл», – летит от вяза к вязу,

И вдруг становится тяжёл

Как бы достигший высшей фазы

Бессонный запах матиол.

«Пришёл», – летит от пары к паре,

«Пришёл», – стволу лепечет ствол.

Потоп зарниц, гроза в разгаре,

Недвижный Днепр, ночной Подол.

 

Удар, другой, пассаж, – и сразу

В шаров молочный ореол

Шопена траурная фраза

Вплывает, как больной орёл.

Под ним – угар араукарий,

Но глух, как будто что обрёл,

Обрывы донизу обшаря,

Недвижный Днепр, ночной Подол.

 

Полёт орла, как ход рассказа.

B нём все соблазны южных смол

И все молитвы и экстазы

За сильный и за слабый пол.

Полёт – сказанье об Икаре.

Но тихо с круч ползёт подзол,

И глух, как каторжник на Каре,

Недвижный Днепр, ночной Подол.

 

Вам в дар баллада эта, Гарри.

Bоображенья произвол

Не тронул строк о вашем даре:

Я видел всё, что в них привёл.

Запомню и не разбазарю:

Метель полночных матиол.

Концерт и парк на крутояре.

Недвижный Днепр, ночной Подол.

 

1930

 

Баллада (Бывает, курьером на борзом...)

 

Бывает, курьером на борзом

Расскачется сердце, и точно

Отрывистость азбуки морзе,

Черты твои в зеркале срочны.

 

Поэт или просто глашатай,

Герольд или просто поэт,

В груди твоей – топот лошадный

И сжатость огней и ночных эстафет.

 

Кому сегодня шутится?

Кому кого жалеть?

С платка текла распутица,

И к ливню липла плеть.

 

Был ветер заперт наглухо

И штемпеля влеплял,

Как оплеухи наглости,

Шалея, конь в поля.

 

Бряцал мундштук закушенный,

Врывалась в ночь лука,

Конь оглушал заушиной

Раскаты большака.

 

Не видно ни зги, но затем в отдаленьи

Движенье: лакей со свечой в колпаке.

Мельчая, коптят тополя, и аллея

Уходит за пчельник, истлев вдалеке.

 

Салфетки белей алебастр балюстрады.

Похоже, огромный, как тень, брадобрей

Мокает в пруды дерева и ограды

И звякает бритвой об рант галерей.

 

Bпустите, мне надо видеть графа.

Bы спросите, кто я? Здесь жил органист.

Он лег в мою жизнь пятеричной оправой

Ключей и регистров. Он уши зарниц

Крюками прибил к проводам телеграфа.

Bы спросите, кто я? На розыск Кайяфы

Отвечу: путь мой был тернист.

 

Летами тишь гробовая

Стояла, и поле отхлебывало

Из черных котлов, забываясь,

Лапшу светоносного облака.

 

А зимы другую основу

Сновали, и вот в этом крошеве

Я – черная точка дурного

В валящихся хлопьях хорошего.

 

Я – пар отстучавшего града, прохладой

В исходную высь воспаряющий. Я –

Плодовая падаль, отдавшая саду

Все счеты по службе, всю сладость и яды,

Чтоб, музыкой хлынув с дуги бытия,

В приемную ринуться к вам без доклада.

Я – мяч полногласья и яблоко лада.

Bы знаете, кто мне закон и судья.

 

Bпустите, мне надо видеть графа.

О нем есть баллады. Он предупрежден.

Я помню, как плакала мать, играв их,

Как вздрагивал дом, обливаясь дождем.

 

Позднее узнал я о мертвом Шопене.

Но и до того, уже лет в шесть,

Открылась мне сила такого сцепленья,

Что можно подняться и землю унесть.

 

Куда б утекли фонари околотка

С пролетками и мостовыми, когда б

Их марево не было, как на колодку,

Набито на гул колокольных октав?

 

Но вот их снимали, и, в хлопья облекшись,

Пускались сновать без оглядки дома,

И плотно захлопнутой нотной обложкой

Bалилась в разгул листопада зима.

 

Ей недоставало лишь нескольких звеньев,

Чтоб выполнить раму и вырасти в звук,

И музыкой – зеркалом исчезновенья

Качнуться, выскальзывая из рук.

 

В колодец ее обалделого взгляда

Бадьей погружалась печаль, и, дойдя

До дна, подымалась оттуда балладой

И рушилась былью в обвязке дождя.

 

Жестоко продрогши и до подбородков

Закованные в железо и мрак,

Прыжками, прыжками, коротким галопом

Летели потоки в глухих киверах.

 

Их кожаный строй был, как годы, бороздчат,

Их шум был, как стук на монетном дворе,

И вмиг запружалась рыдванами площадь,

Деревья мотались, как дверцы карет.

 

Насколько терпелось канавам и скатам,

Покамест чекан принимала руда,

Удар за ударом, трудясь до упаду,

Дукаты из слякоти била вода.

 

Потом начиналась работа граверов,

И черви, разделав сырье под орех,

Вгрызались в сознанье гербом договора,

За радугой следом ползя по коре.

 

Но лето ломалось, и всею махиной

На август напарывались дерева,

И в цинковой кипе фальшивых цехинов

Тонули крушенья шаги и слова.

 

Но вы безответны. B другой обстановке

Недолго б длился мой конфуз.

Но я набивался и сам на неловкость,

Я знал, что на нее нарвусь.

 

Я знал, что пожизненный мой собеседник,

Меня привлекая страшнейшей из тяг,

Молчит, крепясь из сил последних,

И вечно числится в нетях.

 

Я знал, что прелесть путешествий

И каждый новый женский взгляд

Лепечут о его соседстве

И отрицать его велят.

 

Но как пронесть мне этот ворох

Признаний через ваш порог?

Я трачу в глупых разговорах

Все, что дорогой приберег.

 

Зачем же, земские ярыги

И полицейские крючки,

Вы обнесли стеной религий

Отца и мастера тоски?

 

Зачем вы выдумали послух,

Безбожие и ханжество,

Когда он лишь меньшой из взрослых

И сверстник сердца моего.

 

1916, 1928

 

Бальзак

 

Париж в златых тельцах, в дельцах,

B дождях, как мщенье, долгожданных.

По улицам летит пыльца.

Разгневанно цветут каштаны.

Жара покрыла лошадей

И щелканье бичей глазурью

И, как горох на решете,

Дрожит в оконной амбразуре.

Беспечно мчатся тильбюри.

Своя довлеет злоба дневи.

До завтрашней ли им зари?

Разгневанно цветут деревья.

А их заложник и должник,

Куда он скрылся?  Ах, алхимик!

Он, как над книгами, поник

Над переулками глухими.

Почти как тополь, лопоух,

Он смотрит вниз, как в заповедник,

И ткет парижу, как паук,

Заупокойную обедню.

Его бессонные зенки

Устроены, как веретена.

Он вьет, как нитку из пеньки,

Историю сего притона.

Чтоб выкупиться из ярма

Ужасного заимодавца,

Он должен сгинуть задарма

И дать всей нитке размотаться.

 

Зачем же было брать в кредит

Париж с его толпой и биржей,

И поле, и в тени ракит

Непринужденность сельских пиршеств?

 

Он грезит волей, как лакей,

Как пенсией  старик бухгалтер,

А весу в этом кулаке,

Что в каменщиковой кувалде.

 

Когда, когда ж, утерши пот

И сушь кофейную отвеяв,

Он оградится от забот

Шестой главою от Матфея?

 

1927

 

Без названия (Недотрога, тихоня в быту..)

 

Недотрога, тихоня в быту,

Ты сейчас вся огонь, вся горенье,

Дай запру я твою красоту

В темном тереме стихотворенья.

 

Посмотри, как преображена

Огневой кожурой абажура

Конура, край стены, край окна,

Наши тени и наши фигуры.

 

Ты с ногами сидишь на тахте,

Под себя их поджав по–турецки.

Все равно, на свету, в темноте,

Ты всегда рассуждаешь по–детски.

 

Замечтавшись, ты нижешь на шнур

Горсть на платье скатившихся бусин.

Слишком грустен твой вид, чересчур

Разговор твой прямой безыскусен.

 

Пошло слово любовь, ты права.

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую.

 

Разве хмурый твой вид передаст

Чувств твоих рудоносную залежь,

Сердца тайно светящийся пласт?

Ну так что же глаза ты печалишь?

 

1956

 

 

Безвременно умершему

 

Немые индивиды,

И небо, как в степи.

Не кайся, не завидуй,

Покойся с миром, спи.

Как прусской пушке берте

Не по зубам париж,

Ты не узнаешь смерти,

Хоть через час сгоришь.

Эпохи революций

Bозобновляют жизнь

Народа, где стрясутся,

В громах других отчизн.

Страницы века громче

Отдельных правд и кривд.

Мы этой книги кормчей

Простой уставный шрифт.

Затем-то мы и тянем,

Что до скончанья дней

Идем вторым изданьем,

Душой и телом в ней.

Но тут нас не оставят.

Лет через пятьдесят,

Как ветка пустит паветвь,

Найдут и воскресят.

 

Побег не обезлиствел,

Зарубка зарастет.

Так вот  в самоубийстве ль

Спасенье и исход?

 

 

Деревьев первый иней

Убористым сучьем

Вчерне твоей кончине

Достойно посвящен.

 

Кривые ветки ольшин

Как реквием в стихах.

И это все; и больше

Не скажешь впопыхах.

 

Теперь темнеет рано,

Но конный небосвод

С пяти несет охрану

Окраин, рощ и вод.

 

Из комнаты с венками

Вечерний виден двор

И выезд звезд верхами

В сторожевой дозор.

 

Прощай. Нас всех рассудит

Невинность новичка.

Покойся. Спи. Да будет

Земля тебе легка.

 

1944

 

Белая ночь

 

Мне далекое время мерещится,

Дом на стороне петербургской.

Дочь степной небогатой помещицы,

Ты  на курсах, ты родом из курска.

Ты  мила, у тебя есть поклонники.

Этой белою ночью мы оба,

Примостясь на твоем подоконнике,

Смотрим вниз с твоего небоскреба.

Фонари, точно бабочки газовые,

Утро тронуло первою дрожью.

То, что тихо тебе я рассказываю, али похоже!

Мы охвачены тою же самою

Оробелою верностью тайне,

Как раскинувшийся панорамою

Петербург за невою бескрайней.

 

Там вдали, по дремучим урочищам,

Этой ночью весеннею белой

Соловьи славословьем грохочущим

Оглашают лесные пределы.

 

Ошалелое щелканье катится.

Голос маленькой птички лядащей

Пробуждает восторг и сумятицу

В глубине очарованной чащи.

 

В те места босоногою странницей

Пробирается ночь вдоль забора,

И за ней с подоконника тянется

След подслушанного разговора.

 

В отголосках беседы услышанной

По садам, огороженным тесом,

Ветви яблоновые и вишенные

Одеваются цветом белесым.

 

И деревья, как призраки, белые

Высыпают толпой на дорогу,

Точно знаки прощальные делая

Белой ночи, видавшей так много.

 

1926

 

Белые стихи

 

Он встал. B столовой било час. Он знал,

Теперь конец всему. Он встал и вышел.

Шли облака. Меж строк и как-то вскользь

Стучала трость по плитам тротуара,

И где-то громыхали дрожки. Год

Назад бальзак был понят сединой.

Шли облака. Стучала трость. Лило.

 

Он мог сказать:  "Я знаю, старый друг,

Как ты дошел до этого. Я знаю,

Каким ключом ты отпер эту дверь,

Как ту взломал, как глядывал сквозь эту

И подсмотрел все то, что увидал».

 

Из-под ладоней мокрых облаков,

Из-под теней, из-под сырых фасадов,

Мотаясь, вырывалась в фонарях

Захватанная мартом мостовая.

«И даже с чьим ты адресом в руках

Стирал ступени лестниц, мне известно».

И ветер гнал ботву по рельсам рынка.

«Сто ганских с кашлем зябло по утрам

И, волосы расчесывая, драло

Гребенкою. Сто ганских в зеркалах

Бросало в дрожь. Сто ганских пило кофе.

А надо было богу доказать,

Что ганская  одна, как он задумал...»

На том конце, где громыхали дрожки,

Запел петух. «Что Ганская  одна,

Как говорила подпись Ганской в письмах,

Как сон, как смерть». Светало. B том конце,

Где громыхали дрожки, пробуждались.

Как поздно отпираются кафе,

И как свежа печать сырой газеты!

Ничто не мелко, жирен всякий шрифт,

Как жир галош и шин, облитых солнцем.

Как празден дух проведшего без сна

Такую ночь! Как голубо пылает

Фитиль в мозгу! Как ласков огонек!

Как непоследовательно насмешлив!

Он вспомнил всех. Напротив у молочной,

Рыжел навоз. Чирикал воробей.

Он стал искать той ветки, на которой

На части разрывался, вне себя

От счастья, этот щебет. Bпрочем, вскоре

Он заключил, что ветка  над окном,

Ввиду того ли, что в его виду

Перед окошком не было деревьев,

Иль от чего еще. Он вспомнил всех.

О том, что справа сад, он догадался

По тени вяза, легшей на панель.

Она блистала, как и подстаканник.

Вдруг с непоследовательностью в мыслях,

Приличною не спавшему, ему

Подумалось на миг такое что-то,

Что трудно передать. B горящий мозг

Вошли слова: любовь, несчастье, счастье,

Судьба, событье, похожденье, рок,

Случайность, фарс и фальшь. Bошли и вышли.

 

По выходе никто б их не узнал,

Как девушек, остриженных машинкой

И пощаженных тифом. Он решил,

Что этих слов никто не понимает,

Что это не названия картин,

Не сцены, но  разряды матерьялов.

Что в них есть шум и вес сыпучих тел,

И сумрак всех букетов москательной.

Что мумией изображают кровь,

Но можно иней начертить сангиной,

И что в душе, в далекой глубине,

Сидит такой завзятый рисовальщик

И иногда рисует LUNе Dе мIеL  *

Куском беды, крошащейся меж пальцев,

Куском здоровья  бешеный кошмар,

Обломком бреда  светлое блаженство.

В пригретом солнцем синем картузе,

Обдернувшись, он стал спиной к окошку.

Он продавал жестяных саламандр.

Он торговал осколками лазури,

И ящерицы бегали, блеща,

По яркому песку вдоль водостоков,

И щебетали птицы. Шел народ,

И дети разевали рты на диво.

Кормилица царицей проплыла.

За март, в апрель просилось ожерелье,

И жемчуг, и глаза, кровь с молоком

Лица и рук, и бус, и сарафана.

 

Еще по кровлям ездил снег. Еще

Весна смеялась, вспенив снегу с солнцем.

Десяток парниковых огурцов

Был слишком слаб, чтоб в марте дать понятье

О зелени. Но март их понимал

И всем трубил про молодость и свежесть.

 

Из всех картин, что память сберегла,

Припомнилась одна: ночное поле.

Казалось, в звезды, словно за чулок,

Мякина забивается и колет.

Глаза, казалось, млечный путь пылит.

Казалось, ночь встает без сил с омета

И сор со звезд сметает. Степь неслась

Рекой безбрежной к морю, и со степью

Неслись стога и со стогами  ночь.

 

На станции дежурил крупный храп,

Как пласт, лежавший на листе железа.

На станции ревели мухи. Дождь

Звенел об зымзу, словно о подойник.

Из четырех громадных летних дней

Сложило сердце эту память правде.

По рельсам плыли, прорезая мглу,

Столбы сигналов, ударяя в тучи,

 

И резали глаза. Бессонный мозг

Тянуло в степь, за шпалы и сторожки.

На станции дежурил храп, и дождь

Ленился и вздыхал в листве. Мой ангел,

Ты будешь спать: мне обещала ночь!

Мой друг, мой дождь, нам некуда спешить.

У нас есть время. У меня в карманах

Орехи. Есть за чем с тобой в степи

Полночи скоротать. Ты видел?  Понял?

Ты понял?  Да?  Не правда ль, это  то?

* медовый месяц (франц.).

Та бесконечность?  То обетованье?

И стоило расти, страдать и ждать.

И не было ошибкою родиться?

На станции дежурил крупный храп.

Зачем же так печально опаданье

Безумных знаний этих?  Что за грусть

Роняет поцелуи, словно август,

Которого ничем не оторвать

От лиственницы?  Жаркими губами

Пристал он к ней, она и он в слезах,

Он совершенно мокр, мокры и иглы...

 

1944

 

Бессонница

 

Который час?  Темно. Наверно, третий.

Опять мне, видно, глаз сомкнуть не суждено.

Пастух в поселке щелкнет плетью на рассвете.

Потянет холодом в окно,

Которое во двор обращено.

А я один.

Неправда, ты

Всей белизны своей сквозной волной

Со мной.

 

1953

 

Близнец на корме

 

Как топи укрывают рдест,

Так никнут над мечтою веки...

Сородичем попутных звезд

Уйду однажды и навеки.

Крутой мы обогнем уступ

Живых, заночевавших криптий,

Моим глаголом, пеплом губ,

Тогда найденыша засыпьте.

Уж пригороды  позади.

Свежо... С звездой попутной дрогну.

Иные тянутся в груди,

Иные  вырастают стогна.

Наложницы смежилась грудь,

И полночи обогнут профиль,

Колышется, коснеет ртуть

Туманных станов, кранов, кровель.

 

Тогда, в зловещей полутьме,

Сквозь залетейские миазмы,

Близнец мне виден на корме,

Застывший в безвременной астме.

 

1913

 

Близнецы

 

Сердца и спутники, мы коченеем,

Мы  близнецами одиночных камер.

Чьея ж косы горящим водолеем,

Звездою ложа в высоте я замер?

Вокруг  иных влюбленных верный хаос,

Чья над уснувшей бездыханна стража,

Твоих покровов  мнущийся канаус

Не перервут созвездные миражи.

Земля успенья твоего  не вычет

Из возносящихся над снегом пилястр,

И коченеющий близнец граничит

С твоею мукой, стерегущий кастор.

Я оглянусь. За сном оконных фуксий

Близнец родной свой лунный стан просыпал.

Не та же ль ночь на брате, на поллуксе,

Не та же ль ночь сторожевых манипул?

Под ним  лучи. Чеканом блещет поножь,

А он плывет, не тронув снов пятою.

Но где тот стан, что ты гнетешь и гонишь,

Гнетешь и гнешь, и стонешь высотою?

 

1913

 

Бобыль

 

Грустно в нашем саду.

Он день ото дня краше.

В нем и в этом году

Жить бы полною чашей.

Но обитель свою

Разлюбил обитатель.

Он отправил семью,

И в краю неприятель.

И один, без жены,

Он весь день у соседей,

Точно с их стороны

Ждет вестей о победе.

А повадится в сад

И на пункт ополченский,

Так глядит на закат

B направленьи к смоленску.

Там в вечерней красе

Мимо вязьмы и гжатска

Протянулось шоссе

Пятитонкой солдатской.

Он еще не старик

И укор молодежи,

А его дробовик

Лет на двадцать моложе.

 

1931

 

 

Болезни земли

 

О, еще! Раздастся ль только хохот

Перламутром, Иматрой бацилл,

Мокрым гулом, тьмой стафилококков,

И блеснут при молниях резцы,

 

Так — шабаш! Нешаткие титаны

Захлебнутся в черных сводах дня.

Тени стянет трепетом tetanus1,

И медянок запылит столбняк.

 

Вот и ливень. Блеск водобоязни,

Вихрь, обрывки бешеной слюны.

Но откуда? С тучи, с поля, с Клязьмы

Или с сардонической сосны?

 

Чьи стихи настолько нашумели,

Что и гром их болью изумлен?

Надо быть в бреду по меньшей мере,

Чтобы дать согласье быть землей.

 

Болезнь

 

1

 

Больной следит. Шесть дней подряд

Смерчи беснуются без устали.

По кровле катятся, бодрят,

Бушуют, падают в бесчувствии.

Средь вьюг проходит рождество.

Он видит сон: пришли и подняли.

Он вскакивает.  "Не его ль?»

(Был зов. Был звон. Не новогодний ли?)

Bдали, в кремле гудит иван,

Плывет, ныряет, зарывается.

Он спит. Пурга, как океан

В величьи, - тихой называется.

 

2

 

С полу, звездами облитого,

К месяцу, вдоль по ограде

Тянется волос ракитовый,

Дыбятся клочья и пряди.

Жутко ведь, вея, окутывать

Дымами кассиопею!

Наутро куколкой тутовой

Церковь свернуться успеет.

Что это?  Лавры ли киева

Спят купола, или эдду

Север взлелеял и выявил

Перлом предвечного бреда?

Так это было. Тогда-то я,

Дикий, скользящий, растущий,

Bстал среди сада рогатого

Призраком тени пастушьей.

Был он, как лось. До колен ему

Снег доходил, и сквозь ветви

Виделась взору оленьему

На полночь легшая четверть.

Замер загадкой, как вкопанный,

Глядя на поле лепное:

В звездную стужу, как сноп, оно

Белой плескало копною.

 

До снегу гнулся. Подхватывал

С полу, всей мукой извилин

Звезды и ночь. У сохатого

Хаос веков был не спилен.

 

3

 

Может статься так, может иначе,

Но в несчастный некий час

Духовенств душней, черней иночеств

Постигает безумье нас.

 

Стужа. Ночь в окне, как приличие,

Соблюдает холод льда.

В шубе, в креслах дух, и мурлычит - и

Все одно, одно всегда.

 

И чекан сука, и щека его,

И паркет, и тень кочерги

Отливают сном и раскаяньем

Сутки сплошь грешившей пурги.

 

Ночь тиха. Ясна и морозна ночь,

Как слепой щенок - молоко,

Всею темью пихт неосознанной

Пьет сиянье звезд частокол.

 

Будто каплет с пихт. Будто теплятся.

Будто воском ночь заплыла.

Лапой ели на ели слепнет снег,

На дупле - силуэт дупла.

 

Будто эта тишь, будто эта высь,

Элегизм телеграфной волны -

Ожиданье, сменившее крик: «Отзовись!»

Или эхо другой тишины.

 

Будто нем он, взгляд этих игл и ветвей,

А другой, в высотах, - тугоух,

И сверканье пути на раскатах - ответ

На взыванье чьего-то ау.

 

Стужа. Ночь в окне, как приличие,

Соблюдает холод льда.

В шубе, в креслах дух, и мурлычет - и

Все одно, одно всегда.

 

Губы, губы! Он стиснул их до крови,

Он трясется, лицо обхватив.

Вихрь догадок родит в биографе

Этот мертвый, как мел, мотив.

 

4. Фуфайка больного

 

От тела отдельную жизнь, и длинней

Bедет, как к груди непричастный пингвин,

Бескрылая кофта больного - фланель:

То каплю тепла ей, то лампу придвинь.

Ей помнятся лыжи. От дуг и от тел,

Терявшихся в мраке, от сбруи, от бар

Валило! Казалось - сочельник потел!

Скрипели, дышали езда и ходьба.

Усадьба и ужас, пустой в остальном:

Шкафы с хрусталем, и ковры, и лари.

Забор привлекало, что дом воспален.

Снаружи казалось, у люстр плеврит.

Снедаемый небом, с зимою в очах,

Распухший кустарник был бел, как испуг.

Из кухни, за сани, пылавший очаг

Клал на снег огромные руки стряпух.

 

5. Кремль в буран конца 1918 года

 

Как брошенный с пути снегам

Последней станцией в развалинах,

Как полем в полночь, в свист и гам,

Бредущий через силу в валяных,

Как пред концом в упадке сил

С тоски взывающий к метелице,

Чтоб вихрь души не угасил,

К поре, как тьмою все застелится.

Как схваченный за обшлага

Хохочущею вьюгой нарочный,

Ловящий кисти башлыка,

Здоровающеюся в наручнях.

А иногда! - А иногда,

Как пригнанный канатом накороть

Корабль, с гуденьем, прочь к грядам

Срывающийся чудом с якоря,

Последней ночью, несравним

Ни с чем, какой-то странный, пенный весь,

Он, кремль, в оснастке стольких зим,

На нынешней срывает ненависть.

И грандиозный, весь в былом,

Как визоньера дивинация,

Несется, грозный, напролом,

Сквозь неистекший в девятнадцатый.

 

Под сумерки к тебе в окно

Он всею медью звонниц ломится.

Боится, видно, - год мелькнет,-

Упустит и не познакомится.

 

Остаток дней, остаток вьюг,

Сужденных башням в восемнадцатом,

Бушует, прядает вокруг,

Видать - не наигрались насыто.

 

За морем этих непогод

Предвижу, как меня, разбитого,

Ненаступивший этот год

Возьмется сызнова воспитовать.

 

6. Январь 1919 года

 

Тот год! Как часто у окна

Нашептывал мне, старый: «Выкинься».

А этот, новый, все прогнал

Рождественскою сказкой диккенса.

 

Вот шепчет мне: «Забудь, встряхнись!»

И с солнцем в градуснике тянется

Точь-в-точь, как тот дарил стрихнин

И падал в пузырек с цианистым.

 

Его зарей, его рукой,

Ленивым веяньем волос его

Почерпнут за окном покой

У птиц, у крыш, как у философов.

 

Ведь он пришел и лег лучом

С панелей, с снеговой повинности.

Он дерзок и разгорячен,

Он просит пить, шумит, не вынести.

 

Он вне себя. Он внес с собой

Дворовый шум и - делать нечего:

На свете нет тоски такой,

Которой снег бы не вылечивал.

 

7

 

Мне в сумерки ты все - пансионеркою,

Все школьницей. Зима. Закат лесничим

В лесу часов. Лежу и жду, чтоб смерклося,

И вот - айда! Аукаемся, кличем.

 

А ночь, а ночь! Да это ж ад, дом ужасов!

Проведай ты, тебя б сюда пригнало!

Она - твой шаг, твой брак, твое замужество,

И тяжелей дознаний трибунала.

 

Ты помнишь жизнь?  Ты помнишь, стаей горлинок

Летели хлопья грудью против гула.

Их вихрь крутил, кутя, валясь прожорливо

С лотков на снег, их до панелей гнуло!

Перебегала ты! Bедь он подсовывал

Ковром под нас салазки и кристаллы!

Ведь жизнь, как кровь, до облака пунцового

Пожаром вьюги озарясь, хлестала!

Движенье помнишь?  Помнишь время?  Лавочниц?

Палатки?  Давку?  За разменом денег

Холодных, звонких, помнишь, помнишь давешних

Колоколов предпраздничных гуденье?

Увы, любовь! Да, это надо высказать!

Чем заменить тебя?  Жирами?  Бромом?

Как конский глаз, с подушек, жаркий, искоса

Гляжу, страшась бессонницы огромной.

Мне в сумерки ты будто все с экзамена,

Bсе - с выпуска. Чижи, мигрень, учебник.

Но по ночам! Как просят пить, как пламенны

Глаза капсюль и пузырьков лечебных!

 

1949

 

Брюсову

 

Я поздравляю вас, как я отца

Поздравил бы при той же обстановке.

Жаль, что в Большом театре под сердца

Не станут стлать, как под ноги, циновки.

 

Жаль, что на свете принято скрести

У входа в жизнь одни подошвы: жалко,

Что прошлое смеётся и грустит,

А злоба дня размахивает палкой.

 

Вас чествуют. Чуть-чуть страшит обряд,

Где вас, как вещь, со всех сторон покажут

И золото судьбы посеребрят,

И, может, серебрить в ответ обяжут.

 

Что мне сказать? Что Брюсова горька

Широко разбежавшаяся участь?

Что ум черствеет в царстве дурака?

Что не безделка – улыбаться, мучась?

 

Что сонному гражданскому стиху

Вы первый настежь в город дверь открыли?

Что ветер смёл с гражданства шелуху

И мы на перья разодрали крылья?

 

Что вы дисциплинировали взмах

Взбешённых рифм, тянувшихся за глиной,

И были домовым у нас в домах

И дьяволом недетской дисциплины?

 

Что я затем, быть может, не умру,

Что, до смерти теперь устав от гили,

Вы сами, было время, поутру

Линейкой нас не умирать учили?

 

Ломиться в двери пошлых аксиом,

Где лгут слова и красноречье храмлет?..

О! весь Шекспир, быть может, только в том,

Что запросто болтает с тенью Гамлет.

 

Так запросто же! Дни рожденья есть.

Скажи мне, тень, что ты к нему желала б?

Так легче жить. А то почти не снесть

Пережитого слышащихся жалоб.

 

1923

 

* * *

 

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

 

Цель творчества – самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

 

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.

 

И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчеркивая на полях.

 

И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои шаги,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги.

 

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

 

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.

 

1956

 

В больнице

 

Стояли как перед витриной,

Почти запрудив тротуар.

Носилки втолкнули в машину.

В кабину вскочил санитар.

 

И скорая помощь, минуя

Панели, подъезды, зевак,

Сумятицу улиц ночную,

Нырнула огнями во мрак.

 

Милиция, улицы, лица

Мелькали в свету фонаря.

Покачивалась фельдшерица

Со склянкою нашатыря.

 

Шёл дождь, и в приёмном покое

Уныло шумел водосток,

Меж тем как строка за строкою

Марали опросный листок.

 

Его положили у входа.

Всё в корпусе было полно.

Разило парами иода,

И с улицы дуло в окно.

 

Окно обнимало квадратом

Часть сада и неба клочок.

К палатам, полам и халатам

Присматривался новичок.

 

Как вдруг из расспросов сиделки,

Покачивавшей головой,

Он понял, что из переделки

Едва ли он выйдет живой.

 

Тогда он взглянул благодарно

В окно, за которым стена

Была точно искрой пожарной

Из города озарена.

 

Там в зареве рдела застава,

И, в отсвете города, клён

Отвешивал веткой корявой

Больному прощальный поклон.

 

«О господи, как совершенны

Дела твои, – думал больной, –

Постели, и люди, и стены,

Ночь смерти и город ночной.

 

Я принял снотворного дозу

И плачу, платок теребя.

О боже, волнения слезы

Мешают мне видеть тебя.

 

Мне сладко при свете неярком,

Чуть падающем на кровать,

Себя и свой жребий подарком

Бесценным твоим сознавать.

 

Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И прячешь, как перстень, в футляр».

 

1956

 

В низовьях

 

Илистых плавней желтый янтарь,

Блеск чернозема.

Жители чинят снасть, инвентарь,

Лодки, паромы.

В этих низовьях ночи  восторг,

Светлые зори.

Пеной по отмели шорх-шорх

Черное море.

Птица в болотах, по рекам  налим,

Уймища раков.

В том направлении берегом  крым,

В этом очаков.

За николаевом к низу  лиман.

Вдоль поднебесья

Степью на запад  зыбь и туман.

Это к одессе.

Было ли это?  Какой это стиль?

Где эти годы?

Можно ль вернуть эту жизнь, эту быль,

Эту свободу?

Ах, как скучает по пахоте плуг,

Пашня  по плугу,

Море  по бугу, по северу  юг,

Все  друг по другу!

 

Миг долгожданный уже на виду,

За поворотом.

Дали предчувствуют. B этом году

Слово за флотом.

 

1927

 

Вакханалия

 

Город. Зимнее небо.

Тьма. Пролеты ворот.

У бориса и глеба

Свет, и служба идет.

Лбы молящихся, ризы

И старух шушуны

Свечек пламенем снизу

Слабо озарены.

А на улице вьюга

Все смешала в одно,

И пробиться друг к другу

Никому не дано.

В завываньи бурана

Потонули: тюрьма,

Экскаваторы, краны,

Новостройки, дома,

Клочья репертуара

На афишном столбе

И деревья бульвара

В серебристой резьбе.

И великой эпохи

След на каждом шагу

B толчее, в суматохе,

В метках шин на снегу,

B ломке взглядов, симптомах

Вековых перемен,

B наших добрых знакомых,

В тучах мачт и антенн,

На фасадах, в костюмах,

В простоте без прикрас,

B разговорах и думах,

Умиляющих нас.

И в значеньи двояком

Жизни, бедной на взгляд,

Но великой под знаком

Понесенных утрат.

 

«Зимы», «Зисы» и «Татры»,

Сдвинув полосы фар,

Подъезжают к театру

И слепят тротуар.

 

Затерявшись в метели,

Перекупщики мест

Осаждают без цели

Театральный подъезд.

 

Все идут вереницей,

Как сквозь строй алебард,

Торопясь протесниться

На  "Марию Стюарт».

 

Молодежь по записке

Добывает билет

И великой артистке

Шлет горячий привет.

 

 

За дверьми еще драка,

А уж средь темноты

Вырастают из мрака

Декораций холсты.

 

Словно выбежав с танцев

И покинув их круг,

Королева шотландцев

Появляется вдруг.

 

Все в ней жизнь, все свобода,

И в груди колотье,

И тюремные своды

Не сломили ее.

 

Стрекозою такою

Родила ее мать

Ранить сердце мужское,

Женской лаской пленять.

 

И за это быть, может,

Как огонь горяча,

Дочка голову сложит

Под рукой палача.

 

В юбке пепельно-сизой

Села с краю за стол.

Рампа яркая снизу

Льет ей свет на подол.

 

Нипочем вертихвостке

Похождений угар,

И стихи, и подмостки,

И париж, и Ронсар.

 

К смерти приговоренной,

Что ей пища и кров,

Рвы, форты, бастионы,

Пламя рефлекторов?

Но конец героини

До скончанья времен

Будет славой отныне

И молвой окружен.

То же бешенство риска,

Та же радость и боль

Слили роль и артистку,

И артистку и роль.

Словно буйство премьерши

Через столько веков

Помогает умершей

Убежать из оков.

Сколько надо отваги,

Чтоб играть на века,

Как играют овраги,

Как играет река,

Как играют алмазы,

Как играет вино,

Как играть без отказа

Иногда суждено,

Как игралось подростку

На народе простом

В белом платье в полоску

И с косою жгутом.

И опять мы в метели,

А она все метет,

И в церковном приделе

Свет, и служба идет.

Где-то зимнее небо,

Проходные дворы,

И окно ширпотреба

Под горой мишуры.

Где-то пир. Где-то пьянка.

Именинный кутеж.

Мехом вверх, наизнанку

Свален ворох одеж.

Двери с лестницы в сени,

Смех и мнений обмен.

Три корзины сирени.

Ледяной цикламен.

 

По соседству в столовой

Зелень, горы икры,

В сервировке лиловой

Семга, сельди, сыры,

 

И хрустенье салфеток,

И приправ острота,

И вино всех расцветок,

И всех водок сорта.

 

И под говор стоустый

Люстра топит в лучах

Плечи, спины и бюсты,

И сережки в ушах.

 

И смертельней картечи

Эти линии рта,

Этих рук бессердечье,

Этих губ доброта.

 

И на эти-то дива

Глядя, как маниак,

Кто-то пьет молчаливо

До рассвета коньяк.

 

Уж над ним межеумки

Проливают слезу.

На шестнадцатой рюмке

Ни в одном он глазу.

 

За собою упрочив

Право зваться немым,

Он средь женщин находчив,

Средь мужчин  нелюдим.

 

В третий раз разведенец

И дожив до седин,

Жизнь своих современниц

Оправдал он один.

 

Дар подруг и товарок

Он пустил в оборот

И вернул им в подарок

Целый мир в свой черед.

 

Но для первой же юбки

Он порвет повода,

И какие поступки

Совершит он тогда!

 

 

Средь гостей танцовщица

Помирает с тоски.

Он с ней рядом садится,

Это ведь двойники.

 

Эта тоже открыто

Может лечь на ура

Королевой без свиты

Под удар топора.

И свою королеву

Он на лестничный ход

От печей перегрева

Освежиться ведет.

Хорошо хризантеме

Стыть на стуже в цвету.

Но назад уже время

B духоту, в тесноту.

С табаком в чайных чашках

Весь в окурках буфет.

Стол в конфетных бумажках.

Наступает рассвет.

И своей балерине,

Перетянутой так,

Точно стан на пружине,

Он шнурует башмак.

Между ними особый

Распорядок с утра,

И теперь они оба

Точно брат и сестра.

Перед нею в гостиной

Не встает он с колен.

На дела их картины

Смотрят строго со стен.

Впрочем, что им, бесстыжим,

Жалость, совесть и страх

Пред живым чернокнижьем

B их горячих руках?

Море им по колено,

И в безумьи своем

Им дороже вселенной

Миг короткий вдвоем.

Цветы ночные утром спят,

Не прошибает их поливка,

Хоть выкати на них ушат.

В ушах у них два-три обрывка

Того, что тридцать раз подряд

Пел телефонный аппарат.

Так спят цветы садовых гряд

В плену своих ночных фантазий.

Они не помнят безобразья,

Творившегося час назад.

 

Состав земли не знает грязи.

Все очищает аромат,

Который льет без всякой связи

Десяток роз в стеклянной вазе.

Прошло ночное торжество.

Забыты шутки и проделки.

На кухне вымыты тарелки.

Никто не помнит ничего.

 

1918

 

 

Вальс с чертовщиной

 

Только заслышу польку вдали,

Кажется, вижу в замочною скважину:

Лампы задули, сдвинули стулья,

Пчелками кверху порх фитили,

Масок и ряженых движется улей.

Это за щелкой елку зажгли.

 

Великолепие выше сил

Туши и сепии и белил,

Синих, пунцовых и золотых

Львов и танцоров, львиц и франтих.

Реянье блузок, пенье дверей,

Рев карапузов, смех матерей.

Финики, книги, игры, нуга,

Иглы, ковриги, скачки, бега.

 

В этой зловещей сладкой тайге

Люди и вещи на равной ноге.

Этого бора вкусный цукат

К шапок разбору рвут нарасхват.

Душно от лакомств. Елка в поту

Клеем и лаком пьет темноту.

 

Все разметала, всем истекла,

Вся из металла и из стекла.

Искрится сало, брызжет смола

Звездами в залу и зеркала

И догорает дотла. Мгла.

Мало-помалу толпою усталой

Гости выходят из-за стола.

 

Шали, и боты, и башлыки.

Вечно куда-нибудь их занапастишь.

Ставни, ворота и дверь на крюки,

В верхнюю комнату форточку настежь.

Улицы зимней синий испуг.

 

Время пред третьими петухами.

И возникающий в форточной раме

Дух сквозняка, задувающий пламя,

Свечка за свечкой явственно вслух:

Фук. Фук. Фук. Фук.

 

1941

 

Вальс со слезой

 

Как я люблю ее в первые дни

Только что из лесу или с метели!

Ветки неловкости не одолели.

Нитки ленивые, без суетни,

Медленно переливая на теле,

Виснут серебряною канителью.

Пень под глухой пеленой простыни.

 

Озолотите ее, осчастливьте

И не смигнет. Но стыдливая скромница

В фольге лиловой и синей финифти

Вам до скончания века запомнится.

Как я люблю ее в первые дни,

Всю в паутине или в тени!

 

Только в примерке звезды и флаги,

И в бонбоньерки не клали малаги.

Свечки не свечки, даже они

Штифтики грима, а не огни.

Это волнующаяся актриса

С самыми близкими в день бенефиса.

Как я люблю ее в первые дни

Перед кулисами в кучке родни.

Яблоне  яблоки, елочке  шишки.

Только не этой. Эта в покое.

Эта совсем не такого покроя.

Это  отмеченная избранница.

Вечер ее вековечно протянется.

Этой нимало не страшно пословицы.

Ей небывалая участь готовится:

В золоте яблок, как к небу пророк,

Огненной гостьей взмыть в потолок.

Как я люблю ее в первые дни,

Когда о елке толки одни!

 

1917

 

Вдохновенье

 

По заборам бегут амбразуры,

Образуются бреши в стене,

Когда ночь оглашается фурой

Повестей, неизвестных весне.

 

Без клещей приближенье фургона

Вырывает из ниш костыли

Только гулом свершенных прогонов,

Подымающих пыль издали.

 

Этот грохот им слышен впервые.

Завтра, завтра понять я вам дам,

Как рвались из ворот мостовые,

Вылетая по жарким следам.

 

Как в росистую хвойную скорбкость

Скипидарной, как утро, струи

Погружали постройки свой корпус

И лицо окунал конвоир.

 

О, теперь и от лип не в секрете:

Город пуст по зарям оттого,

Что последний из смертных в карете

 

В то же утро, ушам не поверя,

Протереть не успевши очей,

Сколько бедных, истерзанных перьев

Рвется к окнам из рук рифмачей!

 

1957

 

Венеция

 

Я был разбужен спозаранку

Щелчком оконного стекла.

Размокшей каменной баранкой

В воде Венеция плыла.

 

Все было тихо, и, однако,

Во сне я слышал крик, и он

Подобьем смолкнувшего знака

Еще тревожил небосклон.

 

Он вис трезубцем Скорпиона

Над гладью стихших мандолин

И женщиною оскорбленной,

Быть может, издан был вдали.

 

Теперь он стих и черной вилкой

Торчал по черенок во мгле.

Большой канал с косой ухмылкой

Оглядывался, как беглец.

 

Туда, голодные, противясь,

Шли волны, шлендая с тоски,

И гондолы* рубили привязь,

Точа о пристань тесаки.

 

Вдали за лодочной стоянкой

В остатках сна рождалась явь.

Венеция венецианкой

Бросалась с набережных вплавь.

 

* В отступление от обычая

восстанавливаю итальянское ударение – П.

 

1913, 1928

 

Весенний дождь

 

Усмехнулся черемухе, всхлипнул, смочил

Лак экипажей, деревьев трепет.

Под луною на выкате гуськом скрипачи

Пробираются к театру. Граждане, в цепи!

 

Лужи на камне. Как полное слез

Горло – глубокие розы, в жгучих,

Влажных алмазах. Мокрый нахлест

Счастья – на них, на ресницах, на тучах.

 

Впервые луна эти цепи и трепет

Платьев и власть восхищенных уст

Гипсовою эпопеею лепит,

Лепит никем не лепленный бюст.

 

В чьем это сердце вся кровь его быстро

Хлынула к славе, схлынув со щек?

Вон она бьется: руки министра

Рты и аорты сжали в пучок.

 

Это не ночь, не дождь и не хором

Рвущееся: «Керенский, ура!»,

Это слепящий выход на форум

Из катакомб, безысходных вчера.

 

Это не розы, не рты, не ропот

Толп, это здесь, пред театром – прибой

Заколебавшейся ночи Европы,

Гордой на наших асфальтах собой.

 

Лето 1917

 

Весенняя распутица

 

Огни заката догорали.

Распутицей в бору глухом

В далекий хутор на урале

Тащился человек верхом.

 

Болтала лошадь селезенкой,

И звону шлепавших подков

Дорогой вторила вдогонку

Вода в воронках родников.

 

Когда же опускал поводья

И шагом ехал верховой,

Прокатывало половодье

Вблизи весь гул и грохот свой.

 

Смеялся кто-то, плакал кто-то,

Крошились камни о кремни,

И падали в водовороты

С корнями вырванные пни.

 

А на пожарище заката,

В далекой прочерни ветвей,

Как гулкий колокол набата,

Неистовствовал соловей.

 

Где ива вдовий свой повойник

Клонила, свесивши в овраг,

Как древний соловей-разбойник,

Свистал он на семи дубах.

Какой беде, какой зазнобе

Предназначался этот пыл?

В кого ружейной крупной дробью

Он по чащобе запустил?

Казалось, вот он выйдет лешим

С привала беглых каторжан

Навстречу конным или пешим

Заставам здешних партизан.

Земля и небо, лес и поле

Ловили этот редкий звук,

Размеренные эти доли

Безумья, боли, счастья, мук.

 

1947

 

Весна (Все нынешней весной особое...)

 

Все нынешней весной особое,

Живее воробьев шумиха.

Я даже выразить не пробую,

Как на душе светло и тихо.

 

Иначе думается, пишется,

И громкою октавой в хоре

Земной могучий голос слышится

Освобожденных территорий.

 

Весеннее дыханье родины

Смывает след зимы с пространства

И черные от слез обводины

С заплаканных очей славянства.

 

Везде трава готова вылезти,

И улицы старинной Праги

Молчат, одна другой извилистей,

Но заиграют, как овраги.

 

Сказанья Чехии, Моравии

И Сербии с весенней негой,

Сорвавши пелену бесправия,

Цветами выйдут из–под снега.

 

Все дымкой сказочной подернется,

Подобно завиткам по стенам

В боярской золоченой горнице

И на Василии Блаженном.

 

Мечтателю и полуночнику

Москва милей всего на свете.

Он дома, у первоисточника

Всего, чем будет цвесть столетье.

 

1944

 

 

Весна (Что почек, что клейких...)

 

1

 

Что почек, что клейких заплывших огарков

Налеплено к веткам! Затеплен

Апрель. Возмужалостью тянет из парка,

И реплики леса окрепли.

 

Лес стянут по горлу петлею пернатых

Гортаней, как буйвол арканом,

И стонет в сетях, как стенает в сонатах

Стальной гладиатор органа.

 

Поэзия! Греческой губкой в присосках

Будь ты, и меж зелени клейкой

Тебя б положил я на мокрую доску

Зеленой садовой скамейки.

 

Расти себе пышные брыжжи и фижмы,

Вбирай облака и овраги,

А ночью, поэзия, я тебя выжму

Во здравие жадной бумаги.

 

            2

 

Весна! Не отлучайтесь

Сегодня в город. Стаями

По городу, как чайки,

Льды раскричались, таючи.

 

Земля, земля волнуется,

И катятся, как волны,

Чернеющие улицы, –

Им, ветреницам, холодно.

 

По ним плывут, как спички,

Сгорая и захлебываясь,

Сады и электрички, –

Им, ветреницам, холодно.

 

От кружки плывут, как спички,

Сгорая и захлебываясь,

Сады и электрички, –

Им, ветреницам, холодно.

 

От кружки синевы со льдом,

От пены буревестников

Вам дурно станет. Впрочем, дом

Кругом затоплен песнью.

 

И бросьте размышлять о тех,

Кто выехал рыбачить.

По городу гуляет грех

И ходят слезы падших.

 

            3

 

Разве только грязь видна вам,

А не скачет таль в глазах?

Не играет по канавам –

Словно в яблоках рысак?

 

Разве только птицы цедят,

В синем небе щебеча,

Ледяной лимон обеден

Сквозь соломину луча?

 

Оглянись, и ты увидишь

До зари, весь день, везде,

С головой Москва, как Китеж, –

В светло–голубой воде.

 

Отчего прозрачны крыши

И хрустальны колера?

Как камыш, кирпич колыша,

Дни несутся в вечера.

 

Город, как болото, топок,

Струпья снега на счету,

И февраль горит, как хлопок,

Захлебнувшийся в спирту.

 

Белым пламенем измучив

Зоркость чердаков, в косом

Переплете птиц и сучьев –

Воздух гол и невесом.

 

В эти дни теряешь имя,

Толпы лиц сшибают с ног.

Знай, твоя подруга с ними,

Но и ты не одинок.

 

1914

 

* * *

 

Весна была просто тобой,

И лето – с грехом пополам.

Но осень, но этот позор голубой

Обоев, и войлок, и хлам!

 

Разбитую клячу ведут на махан,

И ноздри с коротким дыханьем

Заслушались мокрой ромашки и мха,

А то и конины в духане.

 

В прозрачность заплаканных дней целиком

Губами и глаз полыханьем

Впиваешься, как в помутнелый флакон

С невыдохшимися духами.

 

Не спорить, а спать. Не оспаривать,

А спать. Не распахивать наспех

Окна, где в беспамятных заревах

Июль, разгораясь, как яспис,

Расплавливал стёкла и спаривал

Тех самых пунцовых стрекоз,

Которые нынче на брачных

Брусах – мертвей и прозрачней

Осыпавшихся папирос.

 

Как в сумерки сонно и зябко

Окошко! Сухой купорос.

На донышке склянки – козявка

И гильзы задохшихся ос.

 

Как с севера дует! Как щупло

Нахохлилась стужа! О вихрь,

Общупай все глуби и дупла,

Найди мою песню в живых!

 

1917

 

Весна в лесу

 

Отчаянные холода

Задерживают таянье.

Весна позднее, чем всегда,

Но и зато нечаянней.

 

С утра амурится петух,

И нет прохода курице.

Лицом поворотясь на юг,

Сосна на солнце жмурится.

 

Хотя и парит и печет,

Еще недели целые

Дороги сковывает лед

Корою почернелою.

 

В лесу еловый мусор, хлам,

И снегом всё завалено.

Водою с солнцем пополам

Затоплены проталины.

 

И небо в тучах как в пуху

Над грязной вешней жижицей

Застряло в сучьях наверху

И от жары не движется.

 

1956

 

* * *

 

Весна, я с улицы, где тополь удивлён,

Где даль пугается, где дом упасть боится,

Где воздух синь, как узелок с бельём

У выписавшегося из больницы.

 

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,

Оставленный звездой без продолженья

К недоуменью тысяч шумных глаз,

Бездонных и лишённых выраженья.

 

1918

 

Ветер (Кому быть живым...)

 

(четыре отрывка о Блоке)

 

Кому быть живым и хвалимым,

Кто должен быть мертв и хулим,—

Известно у нас подхалимам

Влиятельным только одним.

 

Не знал бы никто, может статься,

В почете ли Пушкин2 иль нет,

Без докторских их диссертаций,

На все проливающих свет.

 

Но Блок, слава богу, иная,

Иная, по счастью, статья.

Он к нам не спускался с Синая,

Нас не принимал в сыновья.

 

Прославленный не по програме

И вечный вне школ и систем,

Он не изготовлен руками

И нам не навязан никем.

          ____

 

Он ветрен, как ветер. Как ветер,

Шумевший в имении в дни,

Как там еще Филька–фалетер3

Скакал в голове шестерни.

 

И жил еще дед–якобинец,

Кристальной души радикал,

От коего ни на мизинец

И ветреник внук не отстал.

 

Тот ветер, проникший под ребра

И в душу, в течение лет

Недоброю славой и доброй

Помянут в стихах и воспет.

 

Тот ветер повсюду. Он — дома,

В деревьях, в деревне, в дожде,

В поэзии третьего тома,

В «Двенадцати»4, в смерти, везде.

          ____

 

Широко, широко, широко

Раскинулись речка и луг.

Пора сенокоса, толока,

Страда, суматоха вокруг.

Косцам у речного протока

Заглядываться недосуг.

 

Косьба разохотила Блока,

Схватил косовище барчук.

Ежа чуть не ранил с наскоку,

Косой полоснул двух гадюк.

 

Но он не доделал урока.

Упреки: лентяй, лежебока!

О детство! О школы морока!

О песни пололок и слуг!

 

А к вечеру тучи с востока.

Обложены север и юг.

И ветер жестокий не к сроку

Влетает и режется вдруг

О косы косцов, об осоку,

Резучую гущу излук.

 

О детство! О школы морока!

О песни пололок и слуг!

Широко, широко, широко

Раскинулись речка и луг.

          ____

 

Зловещ горизонт и внезапен,

И в кровоподтеках заря,

Как след незаживших царапин

И кровь на ногах косаря.

 

Нет счета небесным порезам,

Предвестникам бурь и невзгод,

И пахнет водой и железом

И ржавчиной воздух болот.

 

В лесу, на дороге, в овраге,

В деревне или на селе

На тучах такие зигзаги

Сулят непогоду земле.

 

Когда ж над большою столицей

Край неба так ржав и багрян,

С державою что–то случится,

Постигнет страну ураган.

 

Блок на небе видел разводы.

Ему предвещал небосклон

Большую грозу, непогоду,

Великую бурю, циклон.

 

Блок ждал этой бури и встряски,

Ее огневые штрихи

Боязнью и жаждой развязки

Легли в его жизнь и стихи.

 

1956

 

Ветер (Я кончился...)

 

Я кончился, а ты жива.

И ветер, жалуясь и плача,

Раскачивает лес и дачу.

Не каждую сосну отдельно,

А полностью все дерева

Со всею далью беспредельной,

Как парусников кузова

На глади бухты корабельной.

И это не из удальства

Или из ярости бесцельной,

А чтоб в тоске найти слова

Тебе для песни колыбельной.

 

1953

 

* * *

 

Во всём мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

 

До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины.

 

Всё время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

 

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

 

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

 

Я вывел бы её закон,

Её начало,

И повторял её имён

Инициалы.

 

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.

 

В стихи б я внёс дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

 

Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.

 

Достигнутого торжества

Игра и мука –

Натянутая тетива

Тугого лука.

 

1956

 

 

Возможность

 

В девять, по левой, как выйти со Страстного,

На сырых фасадах – ни единой вывески.

Солидные предприятья, но улица – из снов ведь!

Щиты мешают спать, и их велели вынести.

 

Суконщики, С.Я., то есть сыновья суконщиков

(Форточки наглухо, конторщики в отлучке).

Спит, как убитая, Тверская, только кончик

Сна высвобождая, точно ручку.

 

К ней–то и прикладывается памятник Пушкину,

И дело начинает пахнуть дуэлью,

Когда какой–то из новых воздушный

Поцелуй ей шлет, легко взмахнув метелью.

 

Во–первых, он помнит, как началось бессмертье

Тотчас по возвращеньи с дуэли, дома,

И трудно отвыкнуть. И во–вторых, и в–третьих,

Она из Гончаровых, их общая знакомая!

 

1914

 

Вокзал

 

Вoкзaл, нeсгopaeмый ящик

Разлук моих, встреч и разлук,

Испытанный друг и указчик,

Начать – не исчислить заслуг.

 

Бывало, вся жизнь моя – в шарфе,

Лишь подан к посадке состав,

И пышут намордники гарпий,

Парами глаза нам застлав.

 

Бывало, лишь рядом усядусь –

И крышка. Приник и отник.

Прощай же, пора, моя радость!

Я спрыгну сейчас, проводник.

 

Бывало, раздвинется запад

В манёврах ненастий и шпал

И примется хлопьями цапать,

Чтоб под буфера не попал.

И глохнет свисток повторённый,

 

А издали вторит другой,

И поезд метёт по перронам

Глухой многогорбой пургой.

 

И вот уже сумеркам невтерпь,

И вот уж, за дымом вослед,

Срываются поле и ветер,–

О, быть бы и мне в их числе!

 

1913, 1928

 

Волны

 

Здесь будет все: пережитое,

И то, чем я еще живу,

Мои стремленья и устои,

И виденное наяву.

 

Передо мною волны моря.

Их много. Им немыслим счет.

Их тьма. Они шумят в миноре.

Прибой, как вафли, их печет.

 

Весь берег, как скотом, исшмыган.

Их тьма, их выгнал небосвод.

Он их гуртом пустил на выгон

И лег за горкой на живот.

 

Гуртом, сворачиваясь в трубки,

Во весь разгон моей тоски

Ко мне бегут мои поступки,

Испытанного гребешки.

 

Их тьма, им нет числа и сметы,

Их смысл досель еще не полн,

Но все их сменою одето,

Как пенье моря пеной волн.

        _____

 

Здесь будет спор живых достоинств,

И их борьба, и их закат,

И то, чем дарит жаркий пояс

И чем умеренный богат.

 

И в тяжбе борющихся качеств

Займет по первенству куплет

За сверхъестественную зрячесть

Огромный берег Кобулет.

 

Обнявший, как поэт в работе,

Что в жизни порознь видно двум,—

Одним концом — ночное Поти,

Другим — светающий Батум.

 

Умеющий — так он всевидящ —

Унять, как временную блажь,

Любое, с чем к нему ни выйдешь,

Огромный восьмиверстный пляж.

 

Огромный пляж из голых галек,

На все глядящий без пелен

И зоркий, как глазной хрусталик,

Незастекленный небосклон.

        _____

 

Мне хочется домой, в огромность

Квартиры, наводящей грусть.

Войду, сниму пальто, опомнюсь,

Огнями улиц озарюсь.

 

Перегородок тонкоребрость

Пройду насквозь, пройду, как свет.

Пройду, как образ входит в образ

И как предмет сечет предмет.

 

Пускай пожизненность задачи,

Врастающей в заветы дней,

Зовется жизнию сидячей,—

И по такой, грущу по ней.

 

Опять знакомостью напева

Пахнут деревья и дома.

Опять направо и налево

Пойдет хозяйничать зима.

 

Опять к обеду на прогулке

Наступит темень, просто страсть.

Опять научит переулки

Охулки на руки не класть.

 

Опять повалят с неба взятки,

Опять укроет к утру вихрь

Осин подследственных десятки

Сукном сугробов снеговых.

 

Опять опавшей сердца мышцей

Услышу и вложу в слова,

Как ты ползешь и как дымишься,

Встаешь и строишься, Москва.

 

И я приму тебя, как упряжь,

Тех ради будущих безумств,

Что ты, как стих, меня зазубришь,

Как быль, запомнишь наизусть.

        _____

 

Здесь будет облик гор в покое.

Обман безмолвья, гул во рву;

Их тишь; стесненное, крутое

Волненье первых рандеву.

 

Светало. За Владикавказом

Чернело что–то. Тяжело

Шли тучи. Рассвело не разом.

Светало, но не рассвело.

 

Верст за шесть чувствовалась тяжесть

Обвившей выси темноты,

Хоть некоторые, куражась,

Старались скинуть хомуты.

 

Каким–то сном несло оттуда.

Как в печку вмазанный казан,

Горшком отравленного блюда

Внутри дымился Дагестан.

 

Он к нам катил свои вершины

И, черный сверху до подошв,

Так и рвался принять машину

Не в лязг кинжалов, так под дождь

 

В горах заваривалась каша.

За исполином исполин,

Один другого злей и краше,

Спирали выход из долин.

        _____

 

Зовите это как хотите,

Но все кругом одевший лес

Бежал, как повести развитье,

И сознавал свой интерес.

 

Он брал не фауной фазаньей,

Не сказочной осанкой скал,—

Он сам пленял, как описанье,

Он что–то знал и сообщал.

 

Он сам повествовал о плене

Вещей, вводимых не на час,

Он плыл отчетом поколений,

Служивших за сто лет до нас.

 

Шли дни, шли тучи, били зорю,

Седлали, повскакавши с тахт,

И — в горы рощами предгорья,

И вон из рощ, как этот тракт.

 

И сотни новых вслед за теми,

Тьмы крепостных и тьмы служак,

Тьмы ссыльных,— имена и семьи,

За родом род, за шагом шаг.

 

За годом год, за родом племя,

К горам во мгле, к горам под стать

Горянкам за чадрой в гареме,

За родом род, за пядью пядь.

 

И в неизбывное насилье

Колонны, шедшие извне,

На той войне черту вносили,

Не виданную на войне.

 

Чем движим был поток их? Тем ли,

Что кто–то посылал их в бой?

Или, влюбляясь в эту землю,

Он дальше влекся сам собой?

 

Страны не знали в Петербурге,

И злясь, как на сноху свекровь,

Жалели сына в глупой бурке

За чертову его любовь.

 

Она вселяла гнев в отчизне,

Как ревность в матери,— но тут

Овладевали ей, как жизнью,

Или как женщину берут.

        _____

 

Вот чем лесные дебри брали,

Когда на рубеже их царств

Предупрежденьем о Дарьяле

Со дна оврага вырос Ларс.

 

Все смолкло, сразу впав в немилость,

Все стало гулом: сосны, мгла...

Все громкой тишиной дымилось,

Как звон во все колокола.

 

Кругом толпились гор отроги,

И новые отроги гор

Входили молча по дороге

И уходили в коридор.

 

А в их толпе у парапета

Из–за угла, как пешеход,

Прошедший на рассвете Млеты,

Показывался небосвод.

 

Он дальше шел. Он шел отселе,

Как всякий шел. Он шел из мглы

Удушливых ушей ущелья —

Верблюдом сквозь ушко иглы.

 

Он шел с котомкой по дну балки,

Где кости круч и облака

Торчат, как палки катафалка,

И смотрят в клетку рудника.

 

На дне той клетки едким натром

Травится Терек, и руда

Орет пред всем амфитеатром

От боли, страха и стыда.

 

Он шел породой, бьющей настежь

Из преисподней на простор,

А эхо, как шоссейный мастер,

Сгребало в пропасть этот сор.

 

Уж замка тень росла из крика

Обретших слово, а в горах,

Как мамкой пуганый заика,

Мычал и таял Девдорах.

 

Мы были в Грузии. Помножим

Нужду на нежность, ад на рай,

Теплицу льдам возьмем подножьем,

И мы получим этот край.

 

И мы поймем, в сколь тонких дозах

С землей и небом входят в смесь

Успех, и труд, и долг, и воздух,

Чтоб вышел человек, как здесь.

 

Чтобы, сложившись средь бескормиц,

И поражений, и неволь,

Он стал образчиком, оформясь

Во что–то прочное, как соль.

        _____

 

Кавказ был весь как на ладони

И весь как смятая постель,

И лед голов синел бездонней

Тепла нагретых пропастей.

 

Туманный, не в своей тарелке,

Он правильно, как автомат,

Вздымал, как залпы перестрелки,

Злорадство ледяных громад.

 

И, в эту красоту уставясь

Глазами бравших край бригад,

Какую ощутил я зависть

К наглядности таких преград!

 

О, если б нам подобный случай,

И из времен, как сквозь туман,

На нас смотрел такой же кручей

Наш день, наш генеральный план!

 

Передо мною днем и ночью

Шагала бы его пята,

Он мял бы дождь моих пророчеств

Подошвой своего хребта.

 

Ни с кем не надо было б грызться.

Не заподозренный никем,

Я вместо жизни виршеписца

Повел бы жизнь самих поэм.

        _____

 

Ты рядом, даль социализма.

Ты скажешь — близь? Средь тесноты,

Во имя жизни, где сошлись мы,—

Переправляй, но только ты.

 

Ты куришься сквозь дым теорий,

Страна вне сплетен и клевет,

Как выход в свет и выход к морю,

И выход в Грузию из Млет.

 

Ты — край, где женщины в Путивле

Зегзицами не плачут впредь,

И я всей правдой их счастливлю,

И ей не надо прочь смотреть.

 

Где дышат рядом эти обе,

А крючья страсти не скрипят

И не дают в остатке дроби

К беде родившихся ребят.

 

Где я не получаю сдачи

Разменным бытом с бытия,

Но значу только то, что трачу,

А трачу все, что знаю я.

 

Где голос, посланный вдогонку

Необоримой новизне,

Весельем моего ребенка

Из будущего вторит мне.

        _____

 

Здесь будет все: пережитое

В предвиденьи и наяву,

И те, которых я не стою,

И то, за что средь них слыву.

 

И в шуме этих категорий

Займут по первенству куплет

Леса аджарского предгорья

У взморья белых Кобулет.

 

Еще ты здесь, и мне сказали,

Где ты сейчас и будешь в пять,

Я б мог застать тебя в курзале,

Чем даром языком трепать.

 

Ты б слушала и молодела,

Большая, смелая, своя,

О человеке у предела,

Которому не век судья.

 

Есть в опыте больших поэтов

Черты естественности той,

Что невозможно, их изведав,

Не кончить полной немотой.

 

В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

 

Но мы пощажены не будем,

Когда ее не утаим.

Она всего нужнее людям,

Но сложное понятней им.

        _____

 

Октябрь, а солнце что твой август,

И снег, ожегший первый холм,

Усугубляет тугоплавкость

Катящихся, как вафли, волн.

 

Когда он платиной из тигля

Просвечивает сквозь листву,

Чернее лиственницы иглы,—

И снег ли то, по существу?

 

Он блещет снимком лунной ночи,

Рассматриваемой в обед,

И сообщает пошлость Сочи

Природе скромных Кобулет.

 

И все ж то знак: зима при дверях,

Почтим же лета эпилог.

Простимся с ним, пойдем на берег

И ноги окунем в белок.

        _____

 

Растет и крепнет ветра натиск,

Растут фигуры на ветру.

Растут и, кутаясь и пятясь,

Идут вдоль волн, как на смотру.

 

Обходят линию прибоя,

Уходят в пены перезвон,

И с ними, выгнувшись трубою,

Здоровается горизонт.

 

1931

 

Воробьевы горы

 

Грудь под поцелуи, как под рукомойник!

Ведь не век, не сряду, лето бьет ключом.

Ведь не ночь за ночью низкий рев гармоник

Подымаем с пыли, топчем и влечем.

Я слыхал про старость. Страшны прорицанья!

Рук к звездам не вскинет ни один бурун.

Говорят - не веришь. На лугах лица нет,

У прудов нет сердца, бога нет в бору.

Расколышь же душу! Bсю сегодня выпей.

Это полдень мира. Где глаза твои?

Видишь, в высях мысли сбились в белый кипень

Дятлов, туч и шишек, жара и хвои.

Здесь пресеклись рельсы городских трамваев.

Дальше служат сосны, дальше им нельзя.

Дальше - воскресенье, ветки отрывая,

Разбежится просека, по траве скользя.

Просевая полдень, тройцын день, гулянье,

Просит роща верить: мир всегда таков.

Так задуман чащей, так внушен поляне,

Так на нас, на ситцы пролит с облаков.

 

1926

 

* * *

 

Все наденут сегодня пальто

И заденут за поросли капель,

Но из них не заметит никто,

Что опять я ненастьями запил.

 

Засребрятся малины листы,

Запрокинувшись кверху изнанкой,

Солнце грустно сегодня, как ты, –

Солнце нынче, как ты, северянка.

 

Все наденут сегодня пальто,

Но и мы проживем без убытка.

Нынче нам не заменит ничто

Затуманившегося напитка.

 

1913, 1928

 

Все сбылось

 

Дороги превратились в кашу.

Я пробираюсь в стороне.

Я с глиной лед, как тесто квашу,

Плетусь по жидкой размазне.

 

Крикливо пролетает сойка

Пустующим березняком.

Как неготовая постройка,

Он высится порожняком.

Я вижу сквозь его пролеты

Bсю будущую жизнь насквозь.

Bсе до мельчайшей доли сотой

В ней оправдалось и сбылось.

Я в лес вхожу, и мне не к спеху.

Пластами оседает наст.

Как птице, мне ответит эхо,

Мне целый мир дорогу даст.

Среди размокшего суглинка,

Где обнажился голый грунт,

Щебечет птичка под сурдинку

С пробелом в несколько секунд.

Как музыкальную шкатулку,

Ее подслушивает лес,

Подхватывает голос гулко

И долго ждет, чтоб звук исчез.

Тогда я слышу, как верст за пять,

У дальних землемерных вех

Хрустят шаги, с деревьев капит

И шлепается снег со стрех.

 

1917

 

* * *

 

Встав из грохочущего ромба

Передрассветных площадей,

Напев мой опечатан пломбой

Неизбываемых дождей.

 

Под ясным небом не ищите

Меня в толпе сухих коллег.

Я смок до нитки от наитий,

И север с детства мой ночлег.

 

Он весь во мгле и весь – подобье

Стихами отягченных губ,

С порога смотрит исподлобья,

Как ночь, на обьясненья скуп.

 

Мне страшно этого субьекта,

Но одному ему вдогад,

Зачем, ненареченный некто, –

Я где–то взят им напрокат.

 

1913, 1928

 

 

Встреча

 

Вода рвалась из труб, из луночек,

Из луж, с заборов, с ветра, с кровель

С шестого часа пополуночи,

С четвёртого и со второго.

 

На тротуарах было скользко,

И ветер воду рвал, как вретище,

И можно было до Подольска

Добраться, никого не встретивши.

 

В шестом часу, куском ландшафта

С внезапно подсыревшей лестницы,

Как рухнет в воду, да как треснется

Усталое: «Итак, до завтра!»

 

Автоматического блока

Терзанья дальше начинались,

Где в предвкушеньи водостоков

Восток шаманил машинально.

 

Дремала даль, рядясь неряшливо

Над ледяной окрошкой в иней,

И вскрикивала и покашливала

За пьяной мартовской ботвиньей.

 

И мартовская ночь и автор

Шли рядом, и обоих спорящих

Холодная рука ландшафта

Вела домой, вела со сборища.

 

И мартовская ночь и автор

Шли шибко, вглядываясь изредка

В мелькавшего как бы взаправду

И вдруг скрывавшегося призрака.

 

То был рассвет. И амфитеатром,

Явившимся на зов предвестницы,

Неслось к обоим это завтра,

Произнесённое на лестнице.

 

Оно с багетом шло, как рамошник.

Деревья, здания и храмы

Нездешними казались, тамошними,

В провале недоступной рамы.

 

Они трехъярусным гекзаметром

Смещались вправо по квадрату.

Смещённых выносили замертво,

Никто не замечал утраты.

 

1921

 

Вторая баллада

 

На даче спят. B саду, до пят

Подветренном, кипят лохмотья.

Как флот в трехъярусном полёте,

Деревьев паруса кипят.

Лопатами, как в листопад,

Гребут берёзы и осины.

На даче спят, укрывши спину,

Как только в раннем детстве спят.

 

Ревёт фагот, гудит набат.

На даче спят под шум без плоти,

Под ровный шум на ровной ноте,

Под ветра яростный надсад.

Льёт дождь, он хлынул с час назад.

Кипит деревьев парусина.

Льёт дождь. На даче спят два сына,

Как только в раннем детстве спят.

 

Я просыпаюсь. Я объят

Открывшимся. Я на учёте.

Я на земле, где вы живёте,

И ваши тополя кипят.

Льёт дождь. Да будет так же свят,

Как их невинная лавина…

Но я уж сплю наполовину,

Как только в раннем детстве спят.

 

Льёт дождь. Я вижу сон: я взят

Обратно в ад, где всё в комплоте,

И женщин в детстве мучат тёти,

А в браке дети теребят.

Льёт дождь. Мне снится: из ребят

Я взят в науку к исполину,

И сплю под шум, месящий глину,

Как только в раннем детстве спят.

 

Светает. Мглистый банный чад.

Балкон плывёт, как на плашкоте.

Как на плотах, – кустов щепоти

И в каплях потный тёс оград.

(Я видел вас раз пять подряд.)

 

Спи, быль. Спи жизни ночью длинной.

Усни, баллада, спи, былина,

Как только в раннем детстве спят.

 

1930

 

Высокая болезнь

 

Мелькает движущийся ребус,

Идет осада, идут дни,

Проходят месяцы и лета.

В один прекрасный день пикеты,

Сбиваясь с ног от беготни,

Приносят весть: сдается крепость.

Не верят, верят, жгут огни,

Взрывают своды, ищут входа,

Выходят, входят, идут дни,

Проходят месяцы и годы.

Проходят годы, все  в тени.

Рождается троянский эпос.

Не верят, верят, жгут огни,

Нетерпеливо ждут развода,

Слабеют, слепнут, идут дни,

И в крепости крошатся своды.

 

Мне стыдно и день ото дня стыдней,

Что в век таких теней

Высокая одна болезнь

Еще зовется песнь.

Уместно ль песнью звать содом,

Усвоенный с трудом

Землей, бросавшейся от книг

На пики и на штык.

Благими намереньями вымощен ад.

Установился взгляд,

Что если вымостить ими стихи,

Простятся все грехи.

Все это режет слух тишины,

Вернувшейся с войны,

А как натянут этот слух,

Узнали в дни разрух.

 

В те дни на всех припала страсть

К рассказам, и зима ночами

Не уставала вшами прясть,

Как лошади прядут ушами.

То шевелились тихой тьмы

Засыпанные снегом уши,

И сказками метались мы

На мятных пряниках подушек.

 

Обивкой театральных лож

Весной овладевала дрожь.

Февраль нищал и стал неряшлив.

Бывало, крякнет, кровь откашляв,

И сплюнет, и пойдет тишком

Шептать теплушкам на ушко

Про то да се, про путь, про шпалы,

Про оттепель, про что попало;

Про то, как с фронта шли пешком.

 

Уж ты и спишь, и смерти ждешь,

Рассказчику ж и горя мало:

B ковшах оттаявших калош

Припутанную к правде ложь

Глотает платяная вошь

И прясть ушами не устала.

Хотя зарей чертополох,

Стараясь выгнать тень подлиньше,

Растягивал с трудом таким же

Ее часы, как только мог;

Хотя, как встарь, проселок влек,

Чтоб снова на суглинок вымчать

И вынесть вдоль жердей и слег;

Хотя осенний свод, как нынче,

Был облачен, и лес далек,

А вечер холоден и дымчат,

Однако это был подлог,

И сон застигнутой врасплох

Земли похож был на родимчик,

На смерть, на тишину кладбищ,

На ту особенную тишь,

Что спит, окутав округ целый,

И, вздрагивая то и дело,

Припомнить силится:  "Что, бишь,

Я только что сказать хотела?»

Хотя, как прежде, потолок,

Служа опорой новой клети,

Тащил второй этаж на третий

И пятый на шестой волок,

Внушая сменой подоплек,

Что все по-прежнему на свете,

Однако это был подлог,

И по водопроводной сети

Взбирался кверху тот пустой,

Сосущий клекот лихолетья,

Тот, жженный на огне газеты,

Смрад лавра и китайских сой,

Что был нудней, чем рифмы эти,

И, стоя в воздухе верстой,

Как бы бурчал:  "Что, бишь, постой,

Имел я нынче съесть в предмете?»

И полз голодною глистой

С второго этажа на третий,

И крался с пятого в шестой.

Он славил твердость и застой

И мягкость объявлял в запрете.

Что было делать?  Звук исчез

За гулом выросших небес.

 

Их шум, попавши на вокзал,

За водокачкой исчезал,

Потом их относило за лес,

Где сыпью насыпи казались,

Где между сосен, как насос,

Качался и качал занос,

Где рельсы слепли и чесались,

Едва с пургой соприкасались.

 

А сзади, в зареве легенд,

Дурак, герой, интеллигент

В огне декретов и реклам

Горел во славу темной силы,

Что потихоньку по углам

Его с усмешкой поносила

За подвиг, если не за то,

Что дважды два не сразу сто.

А сзади, в зареве легенд,

Идеалист-интеллигент

Печатал и писал плакаты

Про радость своего заката.

 

В сермягу завернувшись, смерд

Смотрел назад, где север мерк

И снег соперничал в усердьи

С сумерничающею смертью.

Там, как орган, во льдах зеркал

Вокзал загадкою сверкал,

Глаз не смыкал и горе мыкал

И спорил дикой красотой

С консерваторской пустотой

Порой ремонтов и каникул.

Невыносимо тихий тиф,

Колени наши охватив,

Мечтал и слушал с содроганьем

Недвижно лившийся мотив

Сыпучего самосверганья.

Он знал все выемки в органе

И пылью скучивался в швах

Органных меховых рубах.

Его взыскательные уши

Еще упрашивали мглу,

И лед, и лужи на полу

Безмолвствовать как можно суше.

 

Мы были музыкой во льду.

Я говорю про всю среду,

С которой я имел в виду

Сойти со сцены, и сойду.

Здесь места нет стыду.

Я не рожден, чтоб три раза

Смотреть по-разному в глаза.

Еще двусмысленней, чем песнь,

Тупое слово  "враг» .

Гощу. Гостит во всех мирах

Высокая болезнь.

 

Всю жизнь я быть хотел как все,

Но век в своей красе

Сильнее моего нытья

И хочет быть, как я.

Мы были музыкою чашек

Ушедших кушать чай во тьму

Глухих лесов, косых замашек

И тайн, не льстящих никому.

Трещал мороз, и ведра висли.

Кружились галки, и ворот

Стыдился застуженный год.

Мы были музыкою мысли,

Наружно сохранявшей ход,

Но в стужу превращавшей в лед

Заслякоченный черный ход.

Но я видал девятый съезд

Советов. B сумерки сырые

Пред тем обегав двадцать мест,

Я проклял жизнь и мостовые,

Однако сутки на вторые,

И помню, в самый день торжеств,

Пошел взволнованный донельзя

К театру с пропуском в оркестр.

Я трезво шел по трезвым рельсам,

Глядел кругом, и все окрест

Смотрело полным погорельцем,

Отказываясь наотрез

Когда-нибудь подняться с рельс.

С стенных газет вопрос карельский

Глядел и вызывал вопрос

В больших глазах больных берез.

На телеграфные устои

Садился снег тесьмой густою,

И зимний день в канве ветвей

Кончался, по обыкновенью,

Не сам собою, но в ответ

На поученье. B то мгновенье

Моралью в сказочной канве

Казалась сказка про конвент.

Про то, что гения горячка

Цемента крепче и белей.

(кто не ходил за этой тачкой,

Тот испытай и поболей.)

Про то, как вдруг в окнце недели

На слепнущих глазах творца

Родятся стены цитадели

Иль крошечная крепостца.

Чреду веков питает новость,

Но золотой ее пирог,

Пока преданье варит соус,

Встает нам горла поперек.

 

Теперь из некоторой дали

Не видишь пошлых мелочей.

Забылся трафарет речей,

И время сгладило детали,

А мелочи преобладали.

 

Уже мне не прописан фарс

В лекарство ото всех мытарств.

Уж я не помню основанья

Для гладкого голосованья.

Уже я позабыл о дне,

Когда на океанском дне

В зияющей японской бреши

Сумела различить депеша

(какой ученый водолаз)

Класс спрутов и рабочий класс.

А огнедышащие горы,

Казалось, вне ее разбора.

Но было много дел тупей

Классификации помпей.

Я долго помнил назубок

Кощунственную телеграмму:

Мы посылали жертвам драмы

В смягченье треска фудзиямы

Агитпрофсожеский лубок.

 

Проснись, поэт, и суй свой пропуск.

Здесь не в обычае зевать.

Из лож по креслам скачут в пропасть

Мста, ладога, шексна, ловать.

Опять из актового зала

В дверях, распахнутых на юг,

Прошлось по лампам опахало

Арктических петровых вьюг.

Опять фрегат пошел на траверс.

Опять, хлебнув большой волны,

Дитя предательства и каверз

Не узнает своей страны.

 

Все спало в ночь, как с громким порском

Под царский поезд до зари

По всей окраине поморской

По льду рассыпались псари.

Бряцанье шпор ходило горбясь,

Преданье прятало свой рост

За железнодорожный корпус,

Под железнодорожный мост.

Орлы двуглавые в вуали,

Вагоны пульмана во мгле

Часами во поле стояли,

И мартом пахло на земле.

Под порховом в брезентах мокрых

Вздувавшихся верст за сто вод

Со сна на весь балтийский округ

Зевал пороховой завод.

 

И уставал орел двуглавый,

По псковской области кружа,

От стягивавшейся облавы

Неведомого мятежа.

Ах, если бы им мог попасться

Путь, что на карты не попал.

Но быстро таяли запасы

Отмеченных на картах шпал.

Они сорта перебирали

Исщипанного полотна.

Везде ручьи вдоль рельс играли,

И будущность была мутна.

Сужался круг, редели сосны,

Два солнца встретились в окне.

Одно всходило из-за тосна,

Другое заходило в дне.

Чем мне закончить мой отрывок?

Я помню, говорок его

Пронзил мне искрами загривок,

Как шорох молньи шаровой.

Все встали с мест, глазами втуне

Обшаривая крайний стол,

Как вдруг он вырос на трибуне

И вырос раньше, чем вошел.

Он проскользнул неуследимо

Сквозь строй препятствий и подмог,

Как этот, в комнату без дыма

Грозы влетающий комок.

Тогда раздался гул оваций,

Как облегченье, как разряд

Ядра, не властного не рваться

B кольце поддержек и преград.

И он заговорил. Мы помним

И памятники павшим чтим.

Но я о мимолетном. Что в нем

B тот миг связалось с ним одним?

Он был  как выпад на рапире.

Гонясь за высказанным вслед,

Он гнул свое, пиджак топыря

И пяля передки штиблет.

Слова могли быть о мазуте,

Но корпуса его изгиб

Дышал полетом голой сути,

Прорвавшей глупый слой лузги.

И эта голая картавость

Отчитывалась вслух во всем,

Что кровью былей начерталось:

Он был их звуковым лицом.

Столетий завистью завистлив,

Ревнив их ревностью одной,

Он управлял теченьем мыслей

И только потому  страной.

 

Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

Об авторстве его и праве

Дерзать от первого лица.

Из ряда многих поколений

Выходит кто-нибудь вперед.

Предвестьем льгот приходит гений

И гнетом мстит за свой уход.

 

1926

 

Гамлет

 

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку.

 

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Aвва Oтче,

Чашу эту мимо пронеси.

 

Я люблю твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль.

Но сейчас идет другая драма,

И на этот раз меня уволь.

 

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить - не поле перейти.

 

1946

 

Гефсиманский сад

 

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

 

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

 

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

 

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

 

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

 

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

 

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Вал

 

ялись в придорожном ковыле.

 

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

 

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

 

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

 

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

 

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

 

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

 

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

 

* * *

 

Годами когда–нибудь в зале концертной

Мне Брамса сыграют, – тоской изойду.

Я вздрогну, и вспомню союз шестисердый,

Прогулки, купанье и клумбу в саду.

 

Художницы робкой, как сон, крутолобость,

С беззлобной улыбкой, улыбкой взахлеб,

Улыбкой, огромной и светлой, как глобус,

Художницы облик, улыбку и лоб.

 

Мне Брамса сыграют, – я вздрогну, я сдамся,

Я вспомню покупку припасов и круп,

Ступеньки террасы и комнат убранство,

И брата, и сына, и клумбу, и дуб.

 

Художница пачкала красками траву,

Роняла палитру, совала в халат

Набор рисовальный и пачки отравы,

Что «Басмой» зовутся и астму сулят.

 

Мне Брамса сыграют, – я сдамся, я вспомню

Упрямую заросль, и кровлю, и вход,

Балкон полутемный и комнат питомник,

Улыбку, и облик, и брови, и рот.

 

И сразу же буду слезами увлажен

И вымокну раньше, чем выплачусь я.

Горючая давность ударит из скважин,

Околицы, лица, друзья и семья.

 

И станут кружком на лужке интермеццо,

Руками, как дерево, песнь охватив,

Как тени, вертеться четыре семейства

Под чистый, как детство, немецкий мотив.

 

1931

 

Голод

 

1

 

Bо сне ты бредила, жена,

И если сон твой впрямь был страшен,

То он был там, где, шпатом пашен

Стуча, шагает тишина.

То ты за тридцать царств отсель,

Где дантов ад стал обитаем,

Где царство мертвых стало краем,

Стонала, раскидав постель.

 

              2

 

Страшись меня как крыжака,

Держись как чумного монгола,

Я ночью краем пиджака

Касался этих строк про голод.

Я утром платья не сменил,

Карболкой не сплеснул глаголов,

Я в дверь не вышвырнул чернил,

Которыми писал про голод.

Что этим мукам нет имен,

Я должен был бы знать заране,

Но я искал их, и клеймен

Позором этого старанья.

 

1922

 

 

Голос души

 

Все в шкафу раскинь,

И все теплое

Собери, - в куски

Рвут вопли его.

 

Прочь, не трать труда,

Держишь, - вытащу,

Разорвешь - беда ль:

Станет ниток сшить.

Человек! Не страх?

Делать нечего.

Я - душа. Bо прах

Опрометчивый!

Мне ли прок в тесьме,

Мне ли в платьице.

Человек, ты смел?

Так поплатишься!

Поражу глаза

Дикой мыслью я -

- это я сказал!

- нет, мои слова.

Головой твоей

Ваших выше я,

Не бывавшая

И не бывшая.

 

1918

 

Гроза моментальная навек

 

А затем прощалось лето

С полустанком. Снявши шапку,

Сто слепящих фотографий

Ночью снял на память гром.

 

Меркла кисть сирени. B это

Время он, нарвав охапку

Молний, с поля ими трафил

Озарить управский дом.

 

И когда по кровле зданья

Разлилась волна злорадства

И, как уголь по рисунку,

Грянул ливень всем плетнем,

 

Стал мигать обвал сознанья:

Вот, казалось, озарятся

Даже те углы рассудка,

Где теперь светло, как днем!

 

Да будет

 

Рассвет расколыхнёт свечу,

Зажжёт и пустит в цель стрижа.

Напоминанием влечу:

Да будет так же жизнь свежа!

 

Заря, как выстрел в темноту.

Бабах! – и тухнет на лету

Пожар ружейного пыжа.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Ещё снаружи – ветерок,

Что ночью жался к нам, дрожа.

Зарёй шёл дождь, и он продрог.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Он поразительно смешон!

Зачем совался в сторожа?

Он видел – вход не разрешён.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Повелевай, пока на взмах

Платка – пока ты госпожа,

Пока – покамест мы впотьмах,

Покамест не угас пожар.

 

1919

 

* * *

 

Мой друг, ты спросишь, кто велит,

               Чтоб жглась юродивого речь?

 

Давай ронять слова,

Как сад – янтарь и цедру,

Рассеянно и щедро,

Едва, едва, едва.

 

Не надо толковать,

Зачем так церемонно

Мареной и лимоном

Обрызнута листва.

 

Кто иглы заслезил

И хлынул через жерди

На ноты, к этажерке

Сквозь шлюзы жалюзи.

 

Кто коврик за дверьми

Рябиной иссурьмил,

Рядном сквозных, красивых

Трепещущих курсивов.

 

Ты спросишь, кто велит,

Чтоб август был велик,

Кому ничто не мелко,

Кто погружен в отделку

 

Кленового листа

И с дней Экклезиаста

Не покидал поста

За теской алебастра?

 

Ты спросишь, кто велит,

Чтоб губы астр и далий

Сентябрьские страдали?

Чтоб мелкий лист ракит

С седых кариатид

Слетал на сырость плит

Осенних госпиталей?

 

Ты спросишь, кто велит?

– Всесильный бог деталей,

Всесильный бог любви,

Ягайлов и Ядвиг.

 

Не знаю, решена ль

Загадка зги загробной,

Но жизнь, как тишина

Осенняя, – подробна.

 

Двадцать строф с предисловием

 

Графленая в линейку десть!

Вглядись в ту сторону, откуда

Нахлынуло все то, что есть,

Что я когда-нибудь забуду.

Отрапортуй на том смотру.

Ударь хлопьшкою округи.

Будь точно роща на юру,

Ревущая под ртищем вьюги.

Как разом выросшая рысь,

Bсмотрись во все, что спит в тумане,

А если рысь слаба вниманьем,

То пристальней еще всмотрись.

Одна оглядчивость пространства

Хотела от меня поэм.

Одна она ко мне пристрастна,

Я только ей не надоем.

Когда, снуя на задних лапах,

Храпел и шерсть ерошил снег,

Я вместе с далью падал на пол

И с нею ввязывался в грех.

По барабанной перепонке

Несущихся, как ты, стихов

Суди, имею ль я ребенка,

Равнина, от твоих пахов?

Я жил в те дни, когда на плоской

Земле прощали старикам,

Заря мирволила подросткам

И вечер к славе подстрекал.

Когда, нацелившись на взрослых,

Сквозь дым крупы, как сквозь вуаль,

Уже рябили ружья в козлах

И пухла крупповская сталь.

По круглым корешкам старинных книг

Порхают в искрах дымовые трубы.

Нежданно ветер ставит воротник,

И улица запахивает шубу.

 

Представьте дом, где пятен лишена

И только шагом схожая с гепардом,

В одной из крайних комнат тишина,

Облапив шар, ложится под бильярдом.

А рядом, в шапке крапчатой, декабрь

Висит в ветвях на зависть акробату

И с дерева дивится, как дикарь,

Нарядам и дурачествам арбата.

В часы, когда у доктора прием,

Салон безмолвен, как салоп на вате.

Мы колокольни в окнах застаем

В заботе об отнявшемся набате.

Какое-то ручное вещество

Вертит хвостом, волною хлора зыблясь.

Его в квартире держат для того,

Чтоб пациенты дверью не ошиблись.

 

Профессор старше галок и дерев.

Он пепельницу порет папиросой.

Что в том ему, что этот гость здоров?

Не суйся в дом без вызова и спросу.

На нем манишка и сюртук до пят,

Закашлявшись и, видимо, ослышась,

Он отвечает явно невпопад:

«Не нервничать и избегать излишеств».

А после  в вопль:  "Я, право, утомлен!

Вы про свое, а я сиди и слушай?

А ежели вам имя легион?

Попробуйте гимнастику и души».

 

И улица меняется в лице,

И ветер машет вырванным рецептом,

И пять бульваров мечутся в кольце,

Зализывая рельсы за прицепом.

И ночь горит, как старый банный сруб,

Занявшийся от ерунды какой-то,

Насилу побежденная к утру

Из поданных бессонницей брандспойтов.

Туман на щепки колет тротуар,

Пожарные бредут за калачами,

И стужа ставит чащам самовар

Лучинами зари и каланчами.

Вся в копоти, с чугунной гирей мги

Синеет твердь и, вмиг воспламенившись,

Хватает клубья искр, как сапоги,

И втаскивает дым за голенища.

 

1947

 

Двор

 

Мелко исписанный инеем двор!

Ты – точно приговор к ссылке

На недоед, недосып, недобор,

На недопой и на боль в затылке.

 

Густо покрытый усышкой листвы,

С солью из низко нависших градирен!

Bидишь, полозьев чернеются швы,

Мерзлый нарыв мостовых расковырян.

 

Двор, ты заметил? Bчера он набряк,

Вскрылся сегодня, и ветра порывы

Bалятся, выпав из лап октября,

И зарываются в конские гривы.

 

Двор! Этот ветер, как кучер в мороз,

Рвется вперед и по брови нафабрен

Скрипом пути и, как к козлам, прирос

К кручам гудящих окраин и фабрик.

 

Руки враскидку, крючки назади,

Стан казакином, как облако, вспучен,

Окрик и свист, берегись, осади, –

Двор! Этот ветер морозный – как кучер.

 

Двор! Этот ветер тем родственен мне,

Что со всего околотка с налету

Он налипает билетом к стене:

«Люди, там любят и ищут работы!

 

Люди, там ярость сановней моей!

Там даже я преклоняю колени.

Люди, как море в краю лопарей,

Льдами щетинится их вдохновение.

 

Крепкие тьме* полыханьем огней!

Крепкие стуже стрельбою поленьев!

Стужа в их книгах – студеней моей,

Их откровений – темнее затменье.

 

Мздой облагает зима, как баскак,

Окна и печи, но стужа в их книгах –

Ханский указ на вощеных брусках

О наложении зимнего ига.

 

Огородитесь от вьюги в стихах

Шубой; от неба – свечою; трехгорным –

От дуновенья надежд, впопыхах

Двинутых ими на род непокорный».

 

* Крепкий кому – подвластный,

обязанный данью или податью.

 

1916, 1928

 

Девочка

 

Ночевала тучка золотая

          На груди утеса великана.

 

Из сада, с качелей, с бухты–барахты

   Вбегает ветка в трюмо!

Огромная, близкая, с каплей смарагда

   На кончике кисти прямой.

 

Сад застлан, пропал за ее беспорядком,

   За бьющей в лицо кутерьмой.

Родная, громадная, с сад, а характером

   Сестра! Второе трюмо!

 

Но вот эту ветку вносят в рюмке

   И ставят к раме трюмо.

Кто это, – гадает, – глаза мне рюмит

   Тюремной людской дремой?

 

Лето 1917

 

 

Девятьсот пятый год

 

В нашу прозу с ее безобразьем

С октября забредает зима.

Небеса опускаются наземь,

Точно занавеса бахрома.

 

Еще спутан и свеж первопуток,

Еще чуток и жуток, как весть,

В неземной новизне этих суток,

Революция, вся ты, как есть.

 

Жанна д’Арк из сибирских колодниц,

Каторжанка в вождях, ты из тех,

Что бросались в житейский колодец,

Не успев соразмерить разбег.

 

Ты из сумерек, социалистка,

Секла свет, как из груды огнив.

Ты рыдала, лицом василиска

Озарив нас и оледенив.

 

Отвлеченная грохотом стрельбищ,

Оживающих там, вдалеке,

Ты огни в отчужденьи колеблешь,

Точно улицу вертишь в руке.

 

И в блуждании хлопьев кутежных

Тот же гордый, уклончивый жест:

Как собой недовольный художник,

Отстраняешься ты от торжеств.

 

Как поэт, отпылав и отдумав,

Ты рассеянья ищешь в ходьбе.

Ты бежишь не одних толстосумов:

Все ничтожное мерзко тебе.

 

1925

 

Десятилетье Пресни

 

(Отрывок)

 

Усыпляя, влачась и сплющивая

Плащи тополей и стоков,

Тревога подула с грядущего,

Как с юга дует сирокко.

 

Швыряя шафранные факелы

С дворцовых пьедесталов,

Она горящею паклею

Седое ненастье хлестала.

 

Тому грядущему, быть ему

Или не быть ему?

Но медных макбетовых ведьм в дыму –

Видимо–невидимо.

 

…………. .

 

Глушь доводила до бесчувствия

Дворы, дворы, дворы... И с них,

С их глухоты – с их захолустья,

Завязывалась ночь портних

(Иных и настоящих), прачек,

И спертых воплей караул,

Когда – с Канатчиковой дачи

Декабрь веревки вил, канатчик,

Из тел, и руки в дуги гнул,

Середь двора; когда посул

Свобод прошел, и в стане стачек

Стоял годами говор дул.

 

Снег тек с расстегнутых енотов,

С подмокших, слипшихся лисиц

На лед оконных переплетов

И часто на плечи жилиц.

 

Тупик, спускаясь, вел к реке,

И часто на одном коньке

К реке спускался вне себя

От счастья, что и он, дробя

Кавалерийским следом лед,

Как парные коньки, несет

К реке, – счастливый карапуз,

Счастливый тем, что лоск рейтуз

Приводит в ужас все вокруг,

Что все – таинственность, испуг,

И сокровенье, – и что там,

На старом месте старый шрам

Ноябрьских туч; что, приложив

К устам свой палец, полужив,

Стоит знакомый небосклон,

И тем, что за ночь вырос он.

В те дни, как от побоев слабый,

Пал на землю тупик. Исчез,

Сумел исчезнуть от масштаба

Разбастовавшихся небес.

 

Стояли тучи под ружьем

И, как в казармах батальоны,

Команды ждали. Нипочем

Стесненной стуже были стоны.

 

Любила снег ласкать пальба,

И улицы обыкновенно

Невинны были, как мольба,

Как святость – неприкосновенны.

Кавалерийские следы

Дробили льды. И эти льды

Перестилались снежным слоем

И вечной памятью героям

Стоял декабрь. Ряды окон,

Не освещенных в поздний час,

Имели вид сплошных попон

С прорезами для конских глаз.

 

1915

 

Детство

 

Мне четырнадцать лет.

ВХУТЕМАС

Еще  школа ваянья.

В том крыле, где рабфак,

Наверху,

Мастерская отца.

В расстояньи версты,

Где столетняя пыль на диане

И холсты,

Наша дверь.

Пол из плит

И на плитах грязца.

Это  дебри зимы.

С декабря воцаряются лампы.

Порт-артур уже сдан,

Но идут в океан крейсера,

Шлют войска,

Ждут эскадр,

И на старое зданье почтамта

Смотрят сумерки,

Краски,

Палитры

И профессора.

 

Сколько типов и лиц!

Вот душевнобольной.

Вот тупица.

В этом теплится что-то.

А вот совершенный щенок.

В классах яблоку негде упасть

И жара, как в теплице.

Звон у флора и лавра

Сливается

С шарканьем ног.

 

Как-то раз,

Когда шум за стеной,

Как прибой, неослаблен,

Омут комнат недвижен

И улица газом жива, -

Раздается звонок,

 

Голоса приближаются:

Скрябин.

О, куда мне бежать

От шагов моего божества!

Близость праздничных дней,

Четвертные.

Конец полугодья.

Искрясь струнным нутром,

Дни и ночи

Открыт инструмент.

Сочиняй хоть с утра,

Дни идут.

Рождество на исходе.

Сколько отдано елкам!

И хоть бы вот столько взамен.

Петербургская ночь.

Воздух пучится черною льдиной

От иглистых шагов.

Никому не чинится препон.

Кто в пальто, кто в тулупе.

Луна холодеет полтиной.

Это в нарвском отделе.

Толпа раздается:

Гапон.

B зале гул.

Духота.

Тысяч пять сосчитали деревья.

Сеясь с улицы в сени,

По лестнице лепится снег.

Здесь родильный приют,

И в некрашеном сводчатом чреве

Бьется об стены комнат

Комком неприкрашенным

Век.

Пресловутый рассвет.

Облака в куманике и клюкве.

Слышен скрип галерей,

И клубится дыханье помой.

Bыбегают, идут

С галерей к воротам,

Под хоругви,

От ворот - на мороз,

На простор,

Подожженный зимой.

Восемь громких валов

И девятый,

Как даль, величавый.

Шапки смыты с голов.

Спаси, господи, люди твоя.

 

Слева - мост и канава,

Направо - погост и застава,

Сзади - лес,

Впереди -

Передаточная колея.

 

На каменноостровском.

Стеченье народа повсюду.

Подземелья, панели.

За шествием плещется хвост

Разорвавших затвор

Перекрестков

И льющихся улиц.

Демонстранты у парка.

Выходят на троицкий мост.

 

Восемь залпов с невы

И девятый,

Усталый, как слава.

Это -

(слева и справа

Несутся уже на рысях.)

Это -

(дали орут:

Мы сочтемся еще за расправу.)

Это рвутся

Суставы

Династии данных

Присяг.

 

Тротуары в бегущих.

Смеркается.

Дню не подняться.

Перекату пальбы

Отвечают

Пальбой с баррикад.

Мне четырнадцать лет.

Через месяц мне будет пятнадцать.

Эти дни, как дневник.

В них читаешь,

Открыв наугад.

 

Мы играем в снежки.

Мы их мнем из валящихся с неба

Единиц

И снежинок

И толков, присущих поре.

Этот оползень царств,

Это пьяное паданье снега -

Гимназический двор

На углу поварской

В январе.

 

Что ни день, то метель.

Те, что в партии,

Смотрят орлами.

Это в старших.

А мы:

Безнаказанно греку дерзим,

Ставим парты к стене,

На уроках играем в парламент

И витаем в мечтах

В нелегальном районе грузин.

Снег идет третий день.

Он идет еще под вечер.

За ночь

Проясняется.

Утром -

Громовый раскат из кремля:

Попечитель училища...

Насмерть...

Сергей александрыч...

Я грозу полюбил

В эти первые дни февраля.

 

1916

 

* * *

 

Дик прием был, дик приход,

Еле ноги доволок.

Как воды набрала в рот,

Взор уперла в потолок.

 

Ты молчала. Ни за кем

Не рвался с такой тугой.

Если губы на замке,

Вешай с улицы другой.

 

Нет, не на дверь, не в пробой,

Если на сердце запрет,

Но на весь одной тобой

Немутимо белый свет.

 

Чтобы знал, как балки брус

По–над лбом проволоку,

Что в глаза твои упрусь,

В непрорубную тоску.

 

Чтоб бежал с землей знакомств,

Видев издали, с пути

Гарь на солнце под замком,

Гниль на веснах взаперти.

 

Не вводи души в обман,

Оглуши, завесь, забей.

Пропитала, как туман,

Груду белых отрубей.

 

Если душным полднем желт

Мышью пахнущий овин,

Обличи, скажи, что лжет

Лжесвидетельство любви.

 

До всего этого была зима

 

В занавесках кружевных

Воронье.

Ужас стужи уж и в них

Заронен.

 

Это кружится октябрь,

Это жуть

Подобралась на когтях

К этажу.

 

Что ни просьба, что ни стон,

То, кряхтя,

Заступаются шестом

За октябрь.

 

Ветер за руки схватив,

Дерева

Гонят лестницей с квартир

По дрова.

 

Снег всё гуще, и с колен –

В магазин

С восклицаньем: «Сколько лет,

Сколько зим!»

 

Сколько раз он рыт и бит,

Сколько им

Сыпан зимами с копыт

Кокаин!

 

Мокрой солью с облаков

И с удил

Боль, как пятна с башлыков,

Выводил.

 

Лето 1917

 

Дождь

 

Надпись на «Книге степи»

 

Она со мной. Наигрывай,

Лей, смейся, сумрак рви!

Топи, теки эпиграфом

К такой, как ты, любви!

 

Снуй шелкопрядом тутовым

И бейся об окно.

Окутывай, опутывай,

Еще не всклянь темно!

 

– Ночь в полдень, ливень – гребень ей!

На щебне, взмок – возьми!

И – целыми деревьями

В глаза, в виски, в жасмин!

 

Осанна тьме египетской!

Хохочут, сшиблись, – ниц!

И вдруг пахнуло выпиской

Из тысячи больниц.

 

Теперь бежим сощипывать,

Как стон со ста гитар,

Омытый мглою липовой

Садовый Сен–Готард.

 

Лето 1917

 

Дорога

 

То насыпью, то глубью лога,

То по прямой за поворот

Змеится лентою дорога

Безостановочно вперед.

 

По всем законам  перспективы

Эа придорожные поля

Бегут мощеные извивы,

Не слякотя и не пыля.

 

Вот путь перебежал плотину,

На пруд не посмотревши вбок,

Который выводок утиный

Переплывает поперек.

 

Вперед то под гору, то в гору

Бежит прямая магистраль,

Как разве только жизни в пору

Всё время рваться вверх и вдаль.

 

Чрез тысячи фантасмагорий,

И местности и времена,

Через преграды и подспорья

Несется к цели и она.

 

А цель ее в гостях и дома —

Всё пережить и всё пройти,

Как оживляют даль изломы

Мимоидущего пути.

 

1957

 

 

Драматические отрывки

 

1

 

В Париже.  На квартире Леба.  B комнате окна

стоят настежь. Летний день. B отдалении гром.

Время  действия  между  10  и  20  мессидора

(29 июня - 8 июля) 1794 г.

 

Сен-Жюст

 

Таков Париж. Но не всегда таков,

Он был и будет. Этот день, что светит

Кустам и зданьям на пути к моей

Душе, как освещают путь в подвалы,

Не вечно будет бурным фонарем,

Бросающим все вещи в жар порядка,

Но век пройдет, и этот теплый луч

Как уголь почернеет, и в архивах

Пытливость поднесет свечу к тому,

Что нынче нас слепит, живит и греет,

И то, что нынче ясность мудреца,

Потомству станет бредом сумасшедших.

 

Он станет мраком, он сойдет с ума,

Он этот день, и бог, и свет, и разум.

Века бегут, боятся оглянуться,

И для чего?  Чтоб оглянуть себя.

Наводят ночь, чтоб полдни стали книгой,

И гасят годы, чтоб читать во тьме.

Но тот, в душе кого селится слава,

Глядит судьбою: он наводит ночь

На дни свои, чтоб полдни стали книгой,

Чтоб в эту книгу славу записать.

(К Генриетте, занятой шитьем, живее и проще)

Кто им сказал, что для того, чтоб жить,

Достаточно родиться?  Кто докажет,

Что этот мир  как постоялый двор.

Плати простой и спи в тепле и в воле.

Как людям втолковать, что человек

Дамоклов меч творца, капкан вселенной,

Что духу человека негде жить,

Когда не в мире, созданном вторично,

Они же проживают в городах,

В бордо, в париже, в нанте и в лионе,

Как тигры в тростниках, как крабы в море,

А надо резать разумом стекло,

И раздирать досуги, и трудами...

 

Генриетта

Ты говоришь...

 

Сен-Жюст

    (продолжает рассеянно)

Я говорю, что труд

Есть миг восторга, превращенный в годы.

 

Генриетта

Зачем ты едешь?

 

Сен-Жюст

Вскрыть гнойник тоски.

 

Генриетта

Когда вернешься?

 

Сен-Жюст

К пуску грязной крови.

 

Генретта

Мне непонятно.

 

Сен-Жюст

Не во все часы

В париже рукоплещут липы грому,

И гневаются тучи, и, прозрев,

Моргает небо молньями и ливнем.

Здесь не всегда гроза. Здесь тишь и сон.

Здесь ты не всякий час со мной.

 

Генриетта

         (удивленно)

 

Не всякий?

А там?

 

Сен-Жюст

А там во все часы атаки.

 

Генриетта

Но там ведь нет...

 

Сен-Жюст

Тебя?

 

Генриетта

Меня.

 

Сен-Жюст

Но там,

Там, дай сказать: но там ты  постоянно.

Дай мне сказать. Моя ли или нет

И равная в любви или слабее,

Но это ты, и пахнут города,

И воздух битв  тобой, и он доступен

Моей душе, и никому не встать

Между тобою в облаке и грудью

Расширенной моей, между моим

Волненьем по бессоннице и небом.

Там дело духа стережет дракон

Посредственности и Сен-Жюст георгий,

А здесь дракон грознее во сто крат,

Но здесь георгий во сто крат слабее.

 

Генриетта

Кто там прорвет нарыв тебе?

 

Сен-Жюст

Мой долг.

Живой напор души моих приказов.

Я так привык сгорать и оставлять

На людях след моих самосожжений!

Я полюбил, как голубой глинтвейн,

Бездымный пламень опоенных силой

Зажженных нервов, погруженных в мысль

Концом свободным, как светильня в масло.

Покою нет и ночью. Ты лежишь

Одетый.

 

Генриетта

Как покойник!

 

Сен-Жюст

Нет покоя

И ночью. Нет ночей. Затем, что дни

Тусклее настоящих и тоскливей,

Как будто солнце дышит на стекло

И пальцами часы по нем выводит,

Шатаясь от жары. Затем, что день

Больнее дня и ночь волшебней ночи.

Пылится зной по жнивьям. Зыбь лучей

Натянута, как кожа барабанов

Идущих мимо войск . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Генриетта

Как это близко мне! Как мне сродни

Bсе эти мысли. Bерно, верно, верно.

И все ж я сплю; и все ж я ем и пью,

И все же я в уме и в здравых чувствах,

И белою не видится мне ночь,

И солнце мне не кажется лиловым.

 

Сен-Жюст

Как спать, когда родится новый мир,

И дум твоих безмолвие бушует,

То говорят народы меж собой

И в голову твою, как в мяч, играют,

Как спать, когда безмолвье дум твоих

Бросает в трепет тишь, бурьян и звезды

И птицам не дает уснуть. Bсю ночь

Стоит с зари бессонный гомон чащи.

И ночи нет. Не убранный стоит

Забытый день, и стынет и не сходит

Единый, вечный, долгий, долгий день.

 

              2

 

Из ночной сцены с 9 на 10 термидора 1794 г.

 

Внутренность парижской ратуши. За сценой

признаки приготовлений к осаде, грохот стя-

гиваемых орудий, шум и т. п. Коффингаль

прочел декрет конвента, прибавив к объяв-

ленным вне закона и публику в ложах. Зал

Ратуши  мгновенно  пустеет.  Хаотическая

гулкость безлюдья. Признаки рассвета на

капителях колонн. Остальное  погружено

во мрак. Широкий канцелярский стол посре-

ди изразцовой площадки. На столе  свеча.

Анрио лежит на одной из лавок вестибюля.

 

Коффингаль, Леба, Кутон, Огюстен, Робес-

пьер и др. B глубине сцены, расхаживают,

говорят  промеж себя,  подходят к Анрио.

Этих в продолжении  начальной  сцены  не

слышно.  Авансцена.  У стола  со свечой:

Сент-Жюст  и Максимилиан Робеспьер.  Сен-

Жюст расхаживает. Робеспьер сидит за сто-

лом, оба молчат. Тревога и одуренье.

 

Робеспьер

Оставь. Прошу тебя. Мелькнула мысль.

Оставь шагать.

 

Сен-Жюст

А! Я тебе мешаю?

 

долгое молчанье.

 

Робеспьер

Ты здесь, Сен-Жюст?  Где это было все?

Бастилия, версаль, октябрь и август?

 

Сен-жюст останавливается, смотрит с удивленьем

На Робеспьера.

 

Робеспьер

Они идут?

 

Сен-Жюст

Не слышу.

 

Робеспьер

Перестань.

Ведь я просил тебя. Мне надо вспомнить.

Не знаешь: Огюстен предупредил

Дюпле?

 

Сен-Жюст

Не знаю.

 

Робеспьер

Ты не знаешь.

Не задавай вопросов. Не могу

Собраться с мыслью. Сколько било?   Тише.

Есть план. Зачем ты здесь?   Иди, ступай!

Я чувствую тебя, как близость мыши,

И забываю думать. Может быть,

Еще не поздно. Bпрочем, оставайся.

Сейчас. Найду. Осеклось!  Да. Сейчас.

Не уходи. Ты нужен мне. О, дьявол!

Но это ж пытка! У кого спросить,

О чем я думал только?   Как припомнить!

 

  Молчанье. Сен-Жюст расхаживает.

 

 

Робеспьер

Они услышат. Тише. Дай платок.

 

Сен-Жюст

Платок?

 

Робеспьер

Ну да. Ты нужен мне. О, дьявол!

Иди, ступай! Погибли! Не могу!

Ни мысли  вихрь. Я разучился мыслить!

 

  (Хрипло, хлопнув себя по лбу)

Дальнейшие слова относятся к голове Робеспьера.

В последний миг, о дура! Bедь кого,

Себя спасать; кобылою уперлась!

Творила чудеса! Достань вина.

Зови девиц!  Насмешка!  "Неподкупный»

Своей святою предан головой

И с головой убийцам ею выдан!

Я посвящал ей все, что посвятить

Иной спешил часам и мигам страсти.

Дантон не понимал меня. Простак,

Ему не снилось даже, что на свете

Есть разума твердыни, есть дела

Рассудка, есть понятий баррикады

И мятежи мечтаний, и восторг

Возвышенных восстаний чистой мысли.

Он был преступен, скажем; суть не в том.

Но не тебе ль, не в честь твою ли в жертву

Я именно его принес. Тебе.

Ты, только ты была моим ваалом.

 

Сен-Жюст

B чем дело, Робеспьер?

 

Робеспьер

Я возмущен

Растерянностью этой подлой твари!

Пытался. Не могу. Холодный пот,

Сухой туман  вот вся ее работа.

Пересыхает в горле. Пустота,

И лом в кости, и ни единой мысли.

Нет, мысли есть, но как мне передать

Их мелкую, крысиную побежку!

Вот будто мысль. Погнался. Нет. Опять

Bот будто. Нет. Bот будто. Хлопнул. Пусто!

Имей вторую я! И головы

Распутной не сносить бы Робеспьеру!

 

Сен-Жюст

Оставь терзать себя. Пускай ее

Распутничает. Пусть ее блуждает

В последний раз.

 

Робеспьер

Нет, в первый! Отчего

И негодую я. Нашла минуту!

Нашла когда! Довольно. Остается

Проклясть ее и сдаться. Я сдаюсь.

 

Сен-Жюст

Пускай ее блуждает. Ты спросил,

Где это было все: октябрь и август,

Второе июня.

 

Робеспьер

  (вперебой, о своем)

 

Вспомнил!

 

Сен-Жюст

Брось. И я

Об этом думал.

 

Робеспьер

(свое)

 

Вспомнил. На мгновенье!

Минуту!

 

Сен-Жюст

Брось. Не стоит. Между тем

Я тоже думал. Как могло случиться.

 

Робеспьер

(желчно)

 

Ведь я прошу!  За этим преньем слов...

Ну так и есть.

 

Пауза, в течение которой коффингаль, леба

И другие уходят, и задний  план  пустеет,

Исключая анрио, который спит и не в счет.

 

Робеспьер

(хрипло, в отчаяньи)

 

Когда б не ты. Довольно

Я слушаю. Ну что ж ты?   Продолжай,

Пропало все. Bедь я сказал, что сдался.

Ну  добивай. Прости. Я сам не свой.

 

Сен-Жюст

А это так естественно. Ты с мышью

Сравнил меня и с крысой  мысль твою.

Да, это так. Да, мечутся как крысы

В горящем доме  мысли. Да, они

Одарены чутьем и пред пожаром

Приподымают морды, и кишит

 

Не мозг  не он один, но царства мира,

Охваченные мозгом  беготней

Подкуренных душком ужасной смерти

Зверьков проворных: мерзких, мерзких дум.

Не мы одни, нет, все прошли чрез это

Ужасное познанье, и у всех

Был предпоследний час и день последний,

Но побеждали многие содом

Наглеющих подполий и всходили

С улыбкою на плаху. И была

История республики собраньем

Предсмертных дней. Быть может, никого

Не посетила не предупредивши

И не была естественною смерть.

 

Робеспьер

(рассеянно)

Где Огюстен?

 

Сен-Жюст

С Кутоном.

 

Робеспьер

Где?

 

Сен-Жюст

 

С Кутоном.

 

Робеспьер

 

Но это не ответ. А где Кутон?

 

Сен-жюст

Пошли наверх. Bсе в верхнем зале. Слушай.

Во Франции не стали говорить:

«Не знаю, что сулит мне день грядущий»,

Не стало тайн. Но каждый, проходя

По площади - музею явных таинств,

По выставке кончин, мог лицезреть

Свою судьбу в бездействии и в деле.

 

Робеспьер

Ты каешься?

 

Сен-Жюст

 

далек от мысли. Нет.

Но летопись республики есть повесть

Величия предсмертных дней. Сама

Страна как бы вела дневник загробный,

И не чередование ночей

С восходами бросало пестрый отблеск

На Францию; но оборот миров,

Закат вселенной, черный запад смерти

Стерег ее и нас подстерегал...

 

1917

 

Дрозды

 

На захолустном полустанке

Обеденная тишина.

Безжизненно поют овсянки

В кустарнике у полотна.

 

Бескрайный, жаркий, как желанье,

Прямой проселочный простор.

Лиловый лес на заднем плане,

Седого облака вихор.

 

Лесной дорогою деревья

Заигрывают с пристяжной.

По углубленьям на корчевье

Фиалки, снег и перегной.

 

Наверное, из этих впадин

И пьют дрозды, гогда взамен

Раззванивают слухи за день

Огнем и льдом своих колен.

 

Вот долгий слог, а вот короткий.

Вот жаркий, вот холодный душ.

Вот что выделывают глоткой,

Луженной лоском этих луж.

 

У них на кочках свой поселок,

Подглядыванье из-за штор,

Шушуканье в углах светелок

И целодневный таратор.

 

По их распахнутым покоям

Загадки в гласности снуют.

У них часы с дремучим боем,

Им ветви четверти поют.

 

Таков притон дроздов тенистый.

Они в неубранном бору

Живут, как жить должны артисты.

Я тоже с них пример беру.

 

1941

 

Дурной сон

 

Прислушайся к вьюге, сквозь десны процеженной,

Прислушайся к голой побежке бесснежья.

Разбиться им не обо что, и заносы

Чугунною цепью проносятся понизу

Полями, по чересполосице, в поезде,

По воздуху, по снегу, в отзывах ветра,

Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых,

Сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб.

 

Полями, по воздуху, сквозь околесицу,

Приснившуюся небесному постнику.

Он видит: попадали зубы из челюсти,

И шамкают замки, поместия с пришептом,

Все вышиблено, ни единого в целости,

И постнику тошно от стука костей.

От зубьев пилотов, от флотских трезубцев,

От красных зазубрин карпатских зубцов.

Он двинуться хочет, не может проснуться,

Не может, засунутый в сон на засов.

 

И видит еще. Как назем огородника,

Всю землю сравняли с землей на Стоходе.

Не верит, чтоб выси зевнулось когда–нибудь

Во всю ее бездну, и на небо выплыл,

Как колокол на перекладине дали,

Серебряный слиток глотательной впадины,

Язык и глагол ее, – месяц небесный.

Нет, косноязычный, гундосый и сиплый,

Он с кровью заглочен хрящами развалин.

Сунь руку в крутящийся щебень метели, –

Он на руку вывалится из расселины

Мясистой култышкою, мышцей бесцельной

На жиле, картечиной напрочь отстреленной.

Его отожгло, как отеклую тыкву.

Он прыгнул с гряды за ограду. Он в рытвине.

Он сорван был битвой и, битвой подхлеснутый,

Как шар, откатился в канаву с откоса

Сквозь сосны, сквозь дыры заборов безгвоздых,

Сквозь доски, сквозь десны безносых трущоб.

 

Прислушайся к гулу раздолий неезженных,

Прислушайся к бешеной их перебежке.

Расскальзывающаяся артиллерия

Тарелями ластится к отзывам ветра.

К кому присоседиться, верстами меряя,

Слова гололедицы, мглы и лафетов?

И сказка ползет, и клочки околесицы,

Мелькая бинтами в желтке ксероформа,

Уносятся с поезда в поле. Уносятся

Платформами по снегу в ночь к семафорам.

 

Сопят тормоза санитарного поезда.

И снится, и снится небесному постнику...

 

1914, 1928

 

Душа

 

О, вольноотпущенница, если вспомнится,

О, если забудется, пленница лет.

По мнению многих, душа и паломница,

По-моему, – тень без особых примет.

 

О, – в камне стиха, даже если ты канула,

Утопленница, даже если – в пыли,

Ты бьёшься, как билась княжна Тараканова,

Когда февралём залило равелин.

 

О, внедрённая! Хлопоча об амнистии,

Кляня времена, как клянут сторожей,

Стучатся опавшие годы, как листья,

В садовую изгородь календарей.

 

Душа (Душа моя, печальница...)

 

Душа моя, печальница

О всех в кругу моем,

Ты стала усыпальницей

Замученных живьем.

 

Тела их бальзамируя,

Им посвящая стих,

Рыдающею лирою

Оплакивая их,

 

Ты в наше время шкурное

За совесть и за страх

Стоишь могильной урною,

Покоящей их прах.

 

Их муки совокупные

Тебя склонили ниц.

Ты пахнешь пылью трупною

Мертвецких и гробниц.

 

Душа моя, скудельница,

Всё, виденное здесь,

Перемолов, как мельница,

Ты превратила в смесь.

 

И дальше перемалывай

Всё бывшее со мной,

Как сорок лет без малого,

В погостный перегной.

 

1956

 

* * *

 

Душистою веткою машучи,

   Впивая впотьмах это благо,

Бежала на чашечку с чашечки

   Грозой одуренная влага.

 

На чашечку с чашечки скатываясь,

   Скользнула по двум, – и в обеих

Огромною каплей агатовою

   Повисла, сверкает, робеет.

 

Пусть ветер, по таволге веющий,

   Ту капельку мучит и плющит.

Цела, не дробится, – их две еще

   Целующихся и пьющих.

 

Смеются и вырваться силятся

   И выпрямиться, как прежде,

Да капле из рылец не вылиться,

   И не разлучатся, хоть режьте.

 

Лето 1917

 

Душная ночь

 

Накрапывало, - но не гнулись

И травы в грозовом мешке,

Лишь пыль глотала дождь в пилюлях,

Железо в тихом порошке.

 

Селенье не ждало целенья,

Был мак, как обморок, глубок,

И рожь горела в воспаленье,

И в лихорадке бредил бог.

 

В осиротелой и бессонной,

Сырой, всемирной широте

С постов спасались бегством стоны,

Но вихрь, зарывшись, коротел.

 

За ними в бегстве слепли следом

Косые капли. У плетня

Меж мокрых веток с ветром бледным

Шел спор. Я замер. Про меня!

 

Я чувствовал, он будет вечен,

Ужасный, говорящий сад.

Еще я с улицы за речью

Кустов и ставней - не замечен,

 

Заметят - некуда назад:

Навек, навек заговорят.

 

1915

 

 

Ева

 

Стоят деревья у воды,

И полдень с берега крутого

Закинул облака в пруды,

Как переметы рыболова.

 

Как невод, тонет небосвод,

И в это небо, точно в сети,

Толпа купальщиков плывет —

Мужчины, женщины и дети.

 

Пять–шесть купальщиц в лозняке

Выходят на берег без шума

И выжимают на песке

Свои купальные костюмы.

 

И наподобие ужей

Ползут и вьются кольца пряжи,

Как будто искуситель–змей

Скрывался в мокром трикотаже.

 

О женщина, твой вид и взгляд

Ничуть меня в тупик не ставят.

Ты вся — как горла перехват,

Когда его волненье сдавит.

 

Ты создана как бы вчерне,

Как строчка из другого цикла,

Как будто не шутя во сне

Из моего ребра возникла.

 

И тотчас вырвалась из рук

И выскользнула из объятья,

Сама — смятенье и испуг

И сердца мужеского сжатье.

 

1956

 

Единственные дни

 

На протяженье многих зим

Я помню дни солнцеворота,

И каждый был неповторим

И повторялся вновь без счёта.

 

И целая их череда

Составилась мало-помалу –

Тех дней единственных, когда

Нам кажется, что время стало.

 

Я помню их наперечёт:

Зима подходит к середине,

Дороги мокнут, с крыш течёт

И солнце греется на льдине.

 

И любящие, как во сне,

Друг к другу тянутся поспешней,

И на деревьях в вышине

Потеют от тепла скворешни.

 

И полусонным стрелкам лень

Ворочаться на циферблате,

И дольше века длится день,

И не кончается объятье.

 

1959

 

Елене

 

Я и непечатным

Словом не побрезговал бы,

Да на ком искать нам?

Не на ком и не с кого нам.

 

Разве просит арум

У болота милостыни?

Ночи дышат даром

Тропиками гнилостными.

 

Будешь - думал, чаял -

Ты с того утра видеться,

Век в душе качаясь

Лилиею, праведница!

 

Луг дружил с замашкой

Фауста, что ли, гамлета ли,

Обегал ромашкой,

Стебли по ногам летали.

 

Или еле-еле,

Как сквозь сон, овеивая

Жемчуг ожерелья

На плече офелиином.

 

Ночью бредил хутор:

Спать мешали перистые

Тучи. Дождик кутал

Ниву тихой переступью

 

Осторожных капель.

Юность в счастье плавала, как

В тихом детском храпе

Наспанная наволока.

 

Думал, - Трои б век ей,

Горьких губ изгиб целуя:

Были дивны веки

Царственные, гипсовые.

Милый, мертвый фартук

И висок пульсирующий.

Спи, царица спарты,

Рано еще, сыро еще.

Горе не на шутку

Разыгралось, навеселе.

Одному с ним жутко.

Сбесится - управиться ли?

Плачь, шепнуло. Гложет?

Жжет?  Такую ж на щеку ей!

Пусть судьба положит -

Матерью ли, мачехой ли.

 

1922

 

Еще более душный рассвет

 

Bсе утро голубь ворковал

На желобах,

Как рукава сырых рубах,

Мертвели ветки.

Накрапывало. Налегке

Шли пыльным рынком тучи,

Тоску на рыночном лотке,

Боюсь, мою

Баюча.

Я умолял их перестать.

Казалось - перестанут

Рассвет был сер, как спор в кустах,

Как говор арестантов.

Я умолял приблизить час,

Когда за окнами у вас

Нагорным ледником

Бушует умывальный таз

И песни колотой куски,

Жар наспанной щеки и лоб

В стекло горячее, как лед,

На подзеркальник льет.

Но высь за говором под стяг

Идущих туч

Не слышала мольбы

В запорошенной тишине,

Намокшей, как шинель,

Как пыльный отзвук молотьбы,

Как громкий спор в кустах.

Я их просил -

Не мучьте!

Не спится.

Но - моросило, и, топчась,

Шли пыльным рынком тучи,

Как рекруты, за хутор, поутру,

Брели не час, не век,

Как пленные австрийцы,

Как тихий хрип,

Как хрип:

«Испить,

Сестрица».

 

1925

 

Женщины в детстве

 

В детстве, я как сейчас еще помню,

Bысунешься, бывало, в окно,

В переулке, как в каменоломне,

Под деревьями в полдень темно.

Тротуар, мостовую, подвалы,

Церковь слева, ее купола

Тень двойных тополей покрывала

От начала стены до угла.

За калитку дорожки глухие

Уводили в запущенный сад,

И присутствие женской стихии

Облекало загадкой уклад.

Рядом к девочкам кучи знакомых

Заходили и толпы подруг,

И цветущие кисти черемух

Мыли листьями рамы фрамуг.

Или взрослые женщины в гневе,

Разбранившись без обиняков,

Вырастали в дверях, как деревья

По краям городских цветников.

Приходилось, насупившись букой,

Щебет женщин сносить словно бич,

Чтоб впоследствии страсть, как науку,

Обожанье, как подвиг, постичь.

Всем им, вскользь промелькнувшим где-либо

И пропавшим на том берегу,

Всем им, мимо прошедшим, спасибо,

Перед ними я всеми в долгу.

 

1916

 

За поворотом

 

Насторожившись, начеку

У входа в чащу,

Щебечет птичка на суку

Легко, маняще.

 

Она щебечет и поет

В преддверьи бора,

Как бы оберегая вход

В лесные норы.

 

Под нею  сучья, бурелом,

Над нею  тучи,

В лесном овраге за углом

Ключи и кручи.

 

Нагроможденьем пней, колод

Лежит валежник.

В воде и холоде болот

Цветет подснежник.

 

А птичка верит, как в зарок,

В свои рулады

И не пускает за порог

Кого не надо.

 

 

За поворотом, в глубине

Лесного лога,

Готово будущее мне

Верней залога.

 

Его уже не втянешь в спор

И не заластишь.

Оно распахнуто, как бор,

Все вглубь, все настежь.

 

1932

 

Зазимки

 

Открыли дверь, и в кухню паром

Вкатился воздух со двора,

И всё мгновенно стало старым,

Как в детстве в те же вечера.

 

Сухая, тихая погода.

На улице, шагах в пяти,

Стоит, стыдясь, зима у входа

И не решается войти.

 

Зима, и всё опять впервые.

В седые дали ноября

Уходят ветлы, как слепые

Без палки и поводыря.

 

Во льду река и мерзлый тальник,

А поперек, на голый лед,

Как зеркало на подзеркальник,

Поставлен черный небосвод.

 

Пред ним стоит на перекрестке,

Который полузанесло,

Береза со звездой в прическе

И смотрится в его стекло.

 

Она подозревает втайне,

Что чудесами в решете

Полна зима на даче крайней,

Как у нее на высоте.

 

1944

 

 

Заместительница

 

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,

У которой суставы в запястьях хрустят,

Той, что пальцы ломает и бросить не хочет,

У которой гостят и гостят и грустят.

 

Что от треска колод, от бравады ракочи,

От стекляшек в гостиной, от стекла и гостей

По пианино в огне пробежится и вскочит -

От розеток, костяшек, и роз, и костей.

 

Чтоб прическу ослабив  и чайный и шалый,

Зачаженный бутон заколов за кушак,

Провальсировать к славе, шутя, полушалок

Закусивши, как муку, и еле дыша.

 

Чтобы, комкая корку рукой, мандарина

Холодящие дольки глотать, торопясь

В опоясанный люстрой, позади, за гардиной,

Зал, испариной вальса запахший опять.

 

Так сел бы вихрь, чтоб на пари

Порыв паров в пути

И мглу и иглы, как мюрид,

Не жмуря глаз снести.

 

И обьявить, что не скакун,

Не шалый шепот гор,

Но эти розы на боку

Несут во весь опор.

 

Не он, не он, не шепот гор,

Не он, не топ подков,

Но только то, но только то,

Что - стянута платком.

 

И только то, что тюль и ток,

Душа, кушак и в такт

Смерчу умчавшийся носок

Несут, шумя в мечтах.

 

Им, им - и от души смеша,

И до упаду, в лоск,

На зависть мчащимся мешкам,

До слез - до слез!

 

1928

 

Заморозки

 

Холодным утром солнце в дымке

Стоит столбом огня в дыму.

Я тоже, как на скверном снимке,

Совсем неотличим ему.

Пока оно из мглы не выйдет,

Блеснув за прудом на лугу,

Меня деревья плохо видят

На отдаленном берегу.

Прохожий узнается позже,

Чем он пройдет, нырнув в туман.

Мороз покрыт гусиной кожей,

И воздух лжив, как слой румян.

Идешь по инею дорожки,

Как по настилу из рогож.

Земле дышать ботвой картошки

И стынуть больше невтерпеж.

 

1946

 

Зарево

 

1

 

Нас время балует победами,

И вещи каждую минуту

Все сказочнее и неведомей

B зеленом зареве салюта.

Все смотрят, как ракета, падая,

Ударится о мостовую,

За холостою канонадою

Припоминая боевую.

На улице светло, как в храмине,

И вид ее неузнаваем.

Мы от толпы в ракетном пламени

Горящих глаз не отрываем.

 

              2

 

В пути из армии, нечаянно

На это зарево наехав,

Встречает кто-нибудь окраину

В блистании своих успехов.

 

Он сходит у опушки рощицы,

Где в черном кружеве, узорясь,

Ночное зарево полощется

Сквозь веток реденькую прорезь.

 

И он сухой листвою шествует

На пункт поверочно-контрольный

Узнать, какую новость чествуют

Зарницами первопрестольной.

 

Там называют операцию,

Которой он и сам участник,

И он столбом иллюминации

Пленяется, как третьеклассник.

 

              3

 

И вдруг его машина портится.

Опять с педалями нет сладу.

Ругаясь, как казак на хортице,

Он ходит, чтоб унять досаду.

 

И он отходит к ветлам, стелющим

Вдоль по лугу холсты тумана,

И остается перед зрелищем,

Прикованный красой нежданной.

 

Болотной непроглядной гущею

Чернеют заросли заречья,

И город, яркий, как грядущее,

Вздымается из тьмы навстречу.

 

              4

 

Он думает: «Я в нем изведаю,

Что и не снилось мне доселе,

Что я купил в крови победою

И видел в смотровые щели.

 

Мы на словах не остановимся,

Но, точно в сновиденьи вещем,

Еще привольнее отстроимся

И лучше прежнего заблещем».

 

Пока мечтами горделивыми

Он залетает в край бессонный,

Его протяжно, с перерывами

Зовет с дороги рев клаксона.

 

Глава первая

 

              1

 

В искатели благополучия

Писатель в старину не метил.

Его герой болел падучею,

Горел и был страданьем светел.

 

Мне думается, не прикрашивай

Мы самых безобидных мыслей,

Писали б, с позволенья вашего,

И мы, как хемингуэй и пристли.

Я тьму бумаги перепачкаю

И пропасть краски перемажу,

Покамест доберусь раскачкою

До истинного персонажа.

Зато без всякой аллегории

Он - зарево в моем заглавьи,

Стрелок, как в песнях черногории,

И служит в младшем комсоставе.

 

              2

 

Bсе было громко, неожиданно,

И спор горяч и чувства пылки,

И все замолкло, все раскидано.

Супруги спят. Блестят бутылки.

С ней вышел кто-то в куртке хромовой.

Она смутилась: «ты, Володя?

Я только выпущу знакомого».

- «А дети где?» - «На огороде.

Я их тащу домой, - противятся».

- «Кого ты это принимала?»

- «Делец. Приятель сослуживицы.

Достал мне соды и крахмалу.

Да, подвигам твоим пред родиной

Здесь все наперечет дивятся.

Все говорят: звезда володина

Уже не будет затмеваться.

Особенно с губою заячьей

Пристал как банный лист поганый:

- Вы заживете припеваючи...»

- «Повесь мне полотенце в ванну».

 

              3

 

Ничем душа не озадачена

Его дражайшей половины.

Набит нехитрой всякой всячиной,

Как прежде, ум ее невинный.

Обыкновенно напомадится,

Табак, цыганщина и гости.

Как лямка, тяжкая нескладица,

И дети бедные в коросте.

 

А он не вор и не пропоица,

Был ранен, захватил трофеи...

И он, раздевшись, жадно моется

И мылит голову и шею.

 

              4

 

Ах это своеволье Катино!

Когда ни вспомнишь, перепалка

Из-за какой-нибудь пошлятины.

Уйти - детей несчастных жалко.

 

Детей несчастных и племянницу.

Остаться - обстановка давит.

Но если с ней он и расстанется,

Детей в беде он не оставит.

 

Людей переродило порохом,

Дерзанием, смертельным риском.

Он стал чужой мышиным шорохам

И треснувшим горшкам и мискам.

 

Как он изменит жизни воина,

Бесстрашью братии бродячей,

Лесам, стоянке неустроенной,

Боям, поступкам наудачу!

 

А горизонты с перспективами!

А новизна народной роли!

А вдаль летящее прорывами

И победившее раздолье!

 

А час, пробивший пред неметчиной,

И внятно - за морем и дома

Всем человечеством замеченный

Час векового перелома!

 

Ай время! Ай да мы! Подите-ка,

Считали: рохли, разгильдяи.

Да это ж сон, а не политика!

Вот вам и рохли. Поздравляю.

 

Большое море взбаламучено!

И видя, что белье закапал,

Он все не попадает в брючину

И, крякнув, ставит ногу на пол.

 

              5

 

«Дай мне уснуть. Не разговаривай.

Нельзя ли, право, понормальней».

Он видит сон. Лесное зарево

С горы заглядывает в спальню.

 

Он спит, и зубы сжаты в скрежете.

Он стонет. У него диалог

С какой-то придорожной нежитью.

Его двойник смешон и жалок.

«Вам не до нас, такому соколу.

В честь вас пускают фейерверки.

Хоть я все время терся около,

Нас не видать, мы недомерки.

Нет этих мест непроходимее.

Я в город с погребенья тети,

Но малость нагрузился химией.

Нам по пути. Не подвезете?

Над рощей буквы трехаршинные

Зовут к далеким идеалам.

Вам что, вы со своей машиною,

А пехтурою, пешедралом?

За полосатой перекладиной,

Где предъявляются бумаги,

Прогалина и дачка дядина.

Свой огород, грибы в овраге.

Мой дядя жертва беззакония,

Как все порядочные люди.

B лесу их целая колония,

А в чем ошибка правосудия?

У нас ни ведер, ни учебников,

А плохи прачки, педагоги.

С нас спрашивают, как с волшебников,

А разве служащие - боги?»

-"Да, боги, боги, слякоть клейкая,

Да, либо боги, либо плесень.

Не пользуйся своей лазейкою,

Не пой мне больше старых песен.

Нытьем меня своим пресытили,

Ужасное однообразье.

Пройди при жизни в победители

И волю ей диктуй в приказе.

Bертясь, как бес перед заутреней,

Перед душою сердобольной,

Ты подменял мой голос внутренний.

Я больше не хочу. Довольно».

 

              6

 

«Bолодя, ты покрыт испариной.

Ты стонешь. У тебя удушье?»

-"Во сне мне новое подарено,

И это к лучшему, Катюша.

 

Давай не будем больше ссориться.

И вспомним, если в стенах этих

Оно когда-нибудь повторится,

О нашем будущем и детях».

 

Из кухни вид. Оконце узкое

За занавескою в оборках,

И ходики, и утро русское

На русских городских задворках.

 

И золотая червоточина

На листьях осени горбатой,

И угол, бомбой развороченный,

Где лазали его ребята.

 

Октябрь 1943

 

Застава

 

Садясь, как куры на насест,

Зарей заглядывают тени

Под вечереющий подъезд,

На кухню, в коридор и сени.

 

Приезжий видит у крыльца

Велосипед и две винтовки

И поправляет деревца

В пучке воздушной маскировки.

 

Он знает: этот мирный вид

В обман вводящий пережиток.

Его попутчиц ослепит

Огонь восьми ночных зениток.

 

Деревья окружат блиндаж.

Войдут две женщины, робея,

И спросят, наш или не наш,

Ловя ворчанье из траншеи.

 

Украдкой, ежась, как в мороз,

Вернутся горожанки к дому

И позабудут бомбовоз

При зареве с аэродрома.

 

Они увидят, как патруль,

Меж тем как пламя кровель светит,

Крестом трассирующих пуль

Ночную нечисть в небе метит.

 

И вдруг взорвется небосвод,

И, догорая над поселком,

Чадящей плашкой упадет

Налетчик, сшибленный осколком.

 

1923

 

Звезды летом

 

Рассказали страшное,

Дали точный адрес.

Отпирают, спрашивают,

Движутся, как в театре.

 

Тишина, ты – лучшее

Из всего, что слышал.

Некоторых мучает,

Что летают мыши.

 

Июльской ночью слободы –

Чудно белокуры.

Небо в бездне поводов,

Чтоб набедокурить.

 

Блещут, дышат радостью,

Обдают сияньем,

На каком–то градусе

И меридиане.

 

Ветер розу пробует

Приподнять по просьбе

Губ, волос и обуви,

Подолов и прозвищ.

 

Газовые, жаркие,

Осыпают в гравий

Все, что им нашаркали,

Все, что наиграли.

 

Лето 1917

 

Зверинец

 

Зверинец расположен в парке.

Протягиваем контрамарки.

Входную арку окружа,

Стоят у кассы сторожа.

Но вот ворота в форме грота.

Показываясь с поворота

Из-за известняковых груд,

Под ветром серебрится пруд.

Он пробран весь насквозь особым

Неосязаемым ознобом.

Далекое рычанье пум

Сливается в нестройный шум.

Рычанье катится по парку,

И небу делается жарко,

Но нет ни облачка в виду

В зоологичм саду.

Как добродушные соседи,

С детьми беседуют медведи,

И плиты гулкие глушат

Босые пятки медвежат.

Бегом по изразцовым сходням

Спускаются в одном исподнем

Медведи белые втроем

В один семейный водоем.

Они ревут, плещась и моясь.

Штанов в воде не держит пояс,

Но в стирке никакой отвар

Неймет косматых шаровар.

Пред тем как гадить, покосится

И пол обнюхает лисица.

На лязг и щелканье замков

Похоже лясканье волков.

Они от алчности поджары,

Глаза полны сухого жара, -

Волчицу злит, когда трунят

Над внешностью ее щенят.

Не останавливаясь, львица

Вымеривает половицу,

За поворотом поворот,

Взад и вперед, взад и вперед.

Прикосновенье прутьев к морде

Ее гоняет, как на корде;

За ней плывет взад и вперед

Стержней железных переплет.

 

И той же проволки мельканье

Гоняет барса на аркане,

И тот же брусяной барьер

Приводит в бешенство пантер.

Благовоспитаннее дамы

Подходит, приседая, лама,

Плюет в глаза и сгоряча

Дает нежданно стрекача.

На этот взрыв тупой гордыни

Грустя глядит корабль пустыни, -

«на старших сдуру не плюют»,

Резонно думает верблюд.

Под ним, как гребни, ходят люди.

Он высится крутою грудью,

Вздымаясь лодкою гребной

Над человеческой волной.

 

Как бабьи сарафаны, ярок

Садок фазанов и цесарок.

Здесь осыпается сусаль

И блещут серебро и сталь.

Здесь, в переливах жаркой сажи,

В платке из черно-синей пряжи,

Павлин, загадочный, как ночь,

Подходит и отходит прочь.

Вот он погас за голубятней,

Вот вышел он, и необьятней

Ночного неба темный хвост

С фонтаном падающих звезд!

 

Корытце прочь отодвигая,

Закусывают попугаи

И с отвращеньем чистят клюв,

Едва скорлупку колупнув.

Недаром от острот отборных

И язычки, как кофе в зернах,

Обуглены у какаду

В зоологическом саду.

Они с персидскою сиренью

Соперничают в опереньи.

Чем в птичнике, иным скорей

Цвести среди оранжерей.

 

Но вот любимец краснозадый

Зоологического сада,

Безумьем тихим обуян,

Осклабившийся павиан.

То он канючит подаянья,

Как подобает обезьяне,

То утруждает кулачок

Почесываньем скул и щек,

То бегает кругом, как пудель,

То на него находит удаль,

И он, взлетев на всем скаку,

Гимнастом виснет на суку.

 

В лоханке с толстыми боками

Гниет рассольник с потрохами.

Нам говорят, что это - ил,

А в иле - нильский крокодил.

Не будь он совершенной крошкой,

Он был бы пострашней немножко.

Такой судьбе и сам не рад

Несовершеннолетний гад.

Кого-то по пути минуя,

К кому-то подходя вплотную,

Идем, встречая по стенам

Дощечки с надписью: «К слонам».

Как воз среди сенного склада,

Стоит дремучая громада.

Клыки ушли под потолок.

На блоке вьется сена клок.

Взметнувши с полу вихрь мякины,

Повертывается махина

И подает чуть-чуть назад

Стропила, сено, блок и склад.

Подошву сжал тяжелый обод,

Грохочет цепь и ходит хобот,

Таскаясь с шарком по плите,

И пишет петли в высоте.

И что-то тешется средь суши:

Не то обшарпанные уши,

Как два каретных кожуха,

Не то соломы вороха.

Пора домой. Какая жалость!

А сколько див еще осталось!

Мы осмотрели разве треть.

Всего зараз не осмотреть.

В последний раз в орлиный клекот

Вливается трамвайный рокот,

B последний раз трамваиный шум

Сливается с рычаньем пум.

 

1924

 

* * *

 

Здесь прошёлся загадки таинственный ноготь.

– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.

А пока не разбудят, любимую трогать

Так, как мне, не дано никому.

 

Как я трогал тебя! Даже губ моих медью

Трогал так, как трагедией трогают зал.

Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,

Лишь потом разражалась гроза.

 

Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.

Звёзды долго горлом текут в пищевод,

Соловьи же заводят глаза с содроганьем,

Осушая по капле ночной небосвод.

 

1918

 

 

Земля

 

В московские особняки

Врывается весна нахрапом.

Выпархивает моль за шкапом

И ползает по летним шляпам,

И прячут шубы в сундуки.

 

По деревянным антресолям

Стоят цветочные горшки

С левкоем и желтофиолем,

И дышат комнаты привольем,

И пахнут пылью чердаки.

 

И улица запанибрата

С оконницей подслеповатой,

И белой ночи и закату

Не разминуться у реки.

 

И можно слышать в коридоре,

Что происходит на просторе,

О чем в случайном разговоре

С капелью говорит апрель.

Он знает тысячи историй

Про человеческое горе,

И по заборам стынут зори

И тянут эту канитель.

 

И та же смесь огя и жути

На воле и в жилом уюте,

И всюду воздух сам не свой.

И тех же верб сквозные прутья.

И тех же белых почек вздутья

И на окне, и на распутье,

На улице и в мастерской.

Зачем же плачет даль в тумане

И горько пахнет перегной?

На то ведь и мое призванье,

Чтоб не скучали расстоянья,

Чтобы за городскою гранью

Земле не тосковать одной.

Для этого весною ранней

Со мною сходятся друзья,

И наши вечера  прощанья,

Пирушки наши  завещанья,

Чтоб тайная струя страданья

Согрела холод бытия.

 

1930

 

Зеркало

 

В трюмо испаряется чашка какао,

   Качается тюль, и – прямой

Дорожкою в сад, в бурелом и хаос

   К качелям бежит трюмо.

 

Там сосны враскачку воздух саднят

   Смолой; там по маете

Очки по траве растерял палисадник,

   Там книгу читает Тень.

 

И к заднему плану, во мрак, за калитку

   В степь, в запах сонных лекарств

Струится дорожкой, в сучках и в улитках

   Мерцающий жаркий кварц.

 

Огромный сад тормошится в зале

   В трюмо – и не бьет стекла!

Казалось бы, всё коллодий залил,

   С комода до шума в стволах.

 

Зеркальная всё б, казалось, нахлынь

   Непотным льдом облила,

Чтоб сук не горчил и сирень не пахла, –

   Гипноза залить не могла.

 

Несметный мир семенит в месмеризме,

   И только ветру связать,

Что ломится в жизнь и ломается в призме,

   И радо играть в слезах.

 

Души не взорвать, как селитрой залежь,

   Не вырыть, как заступом клад.

Огромный сад тормошится в зале

   В трюмо – и не бьет стекла.

 

И вот, в гипнотической этой отчизне

   Ничем мне очей не задуть.

Так после дождя проползают слизни

   Глазами статуй в саду.

 

Шуршит вода по ушам, и, чирикнув,

   На цыпочках скачет чиж.

Ты можешь им выпачкать губы черникой,

   Их шалостью не опоишь.

 

Огромный сад тормошится в зале,

   Подносит к трюмо кулак,

Бежит на качели, ловит, салит,

   Трясет – и не бьет стекла!

 

Лето 1917

 

Зима

 

Прижимаюсь щекою к воронке

Завитой, как улитка, зимы.

«По местам, кто не хочет – к сторонке!»

Шумы–шорохи, гром кутерьмы.

 

«Значит – в «море волнуется»? B повесть,

Завивающуюся жгутом,

Где вступают в черед, не готовясь?

Значит – в жизнь? Значит – в повесть о том,

 

Как нечаян конец? Об уморе,

Смехе, сутолоке, беготне?

Значит – вправду волнуется море

И стихает, не справясь о дне?»

 

Это раковины ли гуденье?

Пересуды ли комнат–тихонь?

Со своей ли поссорившись тенью,

Громыхает заслонкой огонь?

 

Поднимаются вздохи отдушин

И осматриваются – и в плач.

Черным храпом карет перекушен,

В белом облаке скачет лихач.

 

И невыполотые заносы

На оконный ползут парапет.

За стаканчиками купороса

Ничего не бывало и нет.

 

1913, 1928

 

Зима приближается

 

Зима приближается. Сызнова

Какой–нибудь угол медвежий

Под слезы ребенка капризного

Исчезнет в грязи непроезжей.

 

Домишки в озерах очутятся,

Над ними закурятся трубы.

В холодных объятьях распутицы

Сойдутся к огню жизнелюбы.

 

Обители севера строгого,

Накрытые небом, как крышей!

На вас, захолустные логова,

Написано: сим победиши.

 

Люблю вас, далекие пристани

В провинции или деревне.

Чем книга чернее и листанней,

Тем прелесть ее задушевней.

 

Обозы тяжелые двигая,

Раскинувши нив алфавиты,

Вы с детства любимою книгою

Как бы посредине открыты.

 

И вдруг она пишется заново

Ближайшею первой метелью,

Вся в росчерках полоза санного

И белая, как рукоделье.

 

Октябрь серебристо–ореховый.

Блеск заморозков оловянный.

Осенние сумерки Чехова,

Чайковского и Левитана.

 

Зимнее небо

 

Цельною льдиной из дымности вынут

Ставший с неделю звездный поток.

Клуб конькобежцев вверху опрокинут:

Чокается со звонкою ночью каток.

 

Реже–реже–ре–же ступай, конькобежец,

В беге ссекая шаг свысока.

На повороте созвездьем врежется

В небо Норвегии скрежет конька.

 

Воздух окован мерзлым железом.

О конькобежцы! Там – все равно,

Что, как глаза со змеиным разрезом,

Ночь на земле, и как кость домино;

 

Что языком обомлевшей легавой

Месяц к себе примерзает; что рты,

Как у фальшивомонетчиков, – лавой

Дух захватившего льда налиты.

 

1915

 

Зимние праздники

 

Будущего недостаточно.

Старого, нового мало.

Надо, чтоб елкою святочной

Вечность средь комнаты стала.

Чтобы хозяйка утыкала

Россыпью звезд ее платье,

Чтобы ко всем на каникулы

Съехались сестры и братья.

Сколько цепей ни примеривай,

Как ни возись с туалетом,

Все еще кажется дерево

Голым и полуодетым.

 

Вот, трубочиста замаранней,

Взбив свои волосы клубом,

Елка напыжилась барыней

В нескольких юбках раструбом.

 

Лица становятся каменней,

Дрожь пробегает по свечкам,

Струйки зажженного пламени

Губы сжимают сердечком.

 

Ночь до рассвета просижена.

Весь содрогаясь от храпа,

Дом, точно утлая хижина,

Хлопает дверцею шкапа.

 

Новые сумерки следуют,

День убавляется в росте.

Завтрак проспавши, обедают

Заночевавшие гости.

 

Солнце садится, и пьяницей

Издали, с целью прозрачной

Через оконницу тянется

К хлебу и рюмке коньячной.

 

Вот оно ткнулось, уродина,

В снег образиною пухлой,

Цвета наливки смородинной,

Село, истлело, потухло.

 

1947

 

Зимняя ночь

 

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

 

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

На озарённый потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

 

И падали два башмачка

Со стуком на пол,

И воск слезами с ночника

На платье капал.

 

И всё терялось в снежной мгле,

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

 

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

 

 

Зимняя ночь (Не поправить...)

 

Не поправить дня усильями светилен.

Не поднять теням крещенских покрывал.

На земле зима, и дым огней бессилен

Распрямить дома, полегшие вповал.

 

Булки фонарей и пышки крыш, и черным

По белу в снегу – косяк особняка:

Это – барский дом, и я в нем гувернером.

Я один, я спать услал ученика.

 

Никого не ждут. Но – наглухо портьеру.

Тротуар в буграх, крыльцо заметено.

Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй

И уверь меня, что я с тобой – одно.

 

Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.

Кто открыл ей сроки, кто навел на след?

Тот удар – исток всего. До остального,

Милостью ее, теперь мне дела нет.

 

Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин

Вмерзшие бутылки голых, черных льдин.

Булки фонарей, и на трубе, как филин,

Потонувший в перьях нелюдимый дым.

 

1913, 1928

 

Золотая осень

 

Осень. Сказочный чертог,

Всем открытый для обзора.

Просеки лесных дорог,

Заглядевшихся в озера.

 

Как на выставке картин:

Залы, залы, залы, залы

Вязов, ясеней, осин

В позолоте небывалой.

 

Липы обруч золотой —

Как венец на новобрачной.

Лик березы — под фатой

Подвенечной и прозрачной.

 

Погребенная земля

Под листвой в канавах, ямах.

В желтых кленах флигеля,

Словно в золоченых рамах.

 

Где деревья в сентябре

На заре стоят попарно,

И закат на их коре

Оставляет след янтарный.

 

Где нельзя ступить в овраг,

Чтоб не стало всем известно:

Так бушует, что ни шаг,

Под ногами лист древесный.

 

Где звучит в конце аллей

Эхо у крутого спуска

И зари вишневый клей

Застывает в виде сгустка.

 

Осень. Древний уголок

Старых книг, одежд, оружья,

Где сокровищ каталог

Перелистывает стужа.

 

1956

 

Ивака

 

Кокошник нахлобучила

Из низок ливня – паросль.

Футляр дымится тучею,

В ветвях горит стеклярус.

 

И на подушке плюшевой

Сверкает в переливах

Разорванное кружево

Деревьев говорливых.

 

Сережек аметистовых

И шишек из сапфира

Нельзя и было выставить,

Из–под земли не вырыв.

 

Чтоб горы очаровывать

В лиловых мочках яра,

Их вынули из нового

Уральского футляра.

 

1916, 1928

 

Из поэмы

 

(Два отрывка)

 

         1

 

Я тоже любил, и дыханье

Бессонницы раннею ранью

Из парка спускалось в овраг, и впотьмах

Выпархивало на архипелаг

Полян, утопавших в лохматом тумане,

В полыни и мяте и перепелах.

И тут тяжелел обожанья размах,

Хмелел, как крыло, обожженное дробью,

И бухался в воздух, и падал в ознобе,

И располагался росой на полях.

 

А там и рассвет занимался. До двух

Несметного неба мигали богатства,

Но вот петухи начинали пугаться

Потемок и силились скрыть перепуг,

Но в глотках рвались холостые фугасы,

И страх фистулой голосил от потуг,

И гасли стожары, и, как по заказу,

С лицом пучеглазого свечегаса

Показывался на опушке пастух.

 

Я тоже любил, и она пока еще

Жива, может статься. Время пройдет,

И что–то большое, как осень, однажды

(Не завтра, быть может, так позже когда–нибудь)

Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись

Над чащей. Над глупостью луж, изнывающих

По–жабьи от жажды. Над заячьей дрожью

Лужаек, с ушами ушитых в рогожу

Листвы прошлогодней. Над шумом, похожим

На ложный прибой прожитого. Я тоже

Любил, и я знаю: как мокрые пожни

От века положены году в подножье,

Так каждому сердцу кладется любовью

Знобящая новость миров в изголовье.

 

Я тоже любил, и она жива еще.

Все так же, катясь в ту начальную рань,

Стоят времена, исчезая за краешком

Мгновенья. Все так же тонка эта грань.

По–прежнему давнее кажется давешним.

По–прежнему, схлынувши с лиц очевидцев,

Безумствует быль, притворяясь не знающей,

Что больше она уж у нас не жилица.

И мыслимо это? Так, значит, и впрямь

Всю жизнь удаляется, а не длится

Любовь, удивленья мгновенная дань?

 

         2

 

Я спал. В ту ночь мой дух дежурил.

Раздался стук. Зажегся свет.

В окно врывалась повесть бури.

Раскрыл, как был, – полуодет.

 

Так тянет снег. Так шепчут хлопья.

Так шепелявят рты примет.

Там подлинник, здесь – бледность копий.

Там все в крови, здесь крови нет.

 

Там, озаренный, как покойник,

С окна блужданьем ночника,

Сиренью моет подоконник

Продрогший абрис ледника.

 

И в ночь женевскую, как в косы

Южанки, югом вплетены

Огни рожков и абрикосы,

Оркестры, лодки, смех волны.

 

И, будто вороша каштаны,

Совком к жаровням в кучу сгреб

Мужчин – арак, а горожанок –

Иллюминованный сироп.

 

И говор долетает снизу.

А сверху, задыхаясь, вяз

Бросает в трепет холст маркизы

И ветки вчерчивает в газ.

 

Взгляни, как Альпы лихорадит!

Как верен дому каждый шаг!

О, будь прекрасна, бога ради,

О, бога ради, только так.

 

Когда ж твоя стократ прекрасней

Убийственная красота

И только с ней и до утра с ней

Ты отчужденьем облита,

 

То, атропин и белладонну

Когда–нибудь в тоску вкропив,

И я, как ты, взгляну бездонно,

И я, как ты, скажу: терпи.

 

1917

 

Из суеверья

 

Коробка с красным померанцем –

        Моя каморка.

О, не об номера ж мараться

        По гроб, до морга!

 

Я поселился здесь вторично

        Из суеверья.

Обоев цвет, как дуб, коричнев

        И – пенье двери.

 

Из рук не выпускал защелки.

        Ты вырывалась.

И чуб касался чудной челки

        И губы – фиалок.

 

О неженка, во имя прежних

        И в этот раз твой

Наряд щебечет, как подснежник

        Апрелю: «Здравствуй!»

 

Грех думать – ты не из весталок:

        Вошла со стулом,

Как с полки, жизнь мою достала

        И пыль обдула.

 

Лето 1917

 

* * *

 

Борису Пильняку

 

Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,

Вовек не вышла б к свету темнота,

И я – урод, и счастье сотен тысяч

Не ближе мне пустого счастья ста?

 

И разве я не мерюсь пятилеткой,

Не падаю, не подымаюсь с ней?

Но как мне быть с моей грудною клеткой

И с тем, что всякой косности косней?

 

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей страсти отданы места,

Оставлена вакансия поэта:

Она опасна, если не пуста.

 

1931

 

Имелось

 

Засим, имелся сеновал

И пахнул винной пробкой

С тех дней, что август миновал

И не пололи тропки.

 

В траве, на кислице, меж бус

Брильянты, хмурясь, висли,

По захладелости на вкус

Напоминая рислинг.

 

Сентябрь составлял статью

В извозчичьем, хозяйстве,

Летал, носил и по чутью

Предупреждал ненастье.

 

То, застя двор, водой с винцом

Желтил песок и лужи,

То с неба спринцевал свинцом

Оконниц полукружья.

 

То золотил их, залетев

С куста за хлев, к крестьянам,

То к нашему стеклу, с дерев

Пожаром листьев прянув.

 

Есть марки счастья. Есть слова

Vin gai, vin triste1,— но верь мне,

Что кислица — травой трава,

А рислинг — пыльный термин.

 

Имелась ночь. Имелось губ

Дрожание. На веках висли

Брильянты, хмурясь. Дождь в мозгу

Шумел, не отдаваясь мыслью.

 

Казалось, не люблю,— молюсь

И не целую,— мимо

Не век, не час плывет моллюск,

Свеченьем счастья тмимый.

 

Как музыка: века в слезах,

А песнь не смеет плакать,

Тряслась, не прорываясь в ах!—

Коралловая мякоть.

 

Лето 1917

 

 

Импровизация

 

Я клавишей стаю кормил с руки

Под хлопанье крыльев, плеск и клёкот.

Я вытянул руки, я встал на носки,

Рукав завернулся, ночь тёрлась о локоть.

 

И было темно. И это был пруд

И волны.– И птиц из породы люблю вас,

Казалось, скорей умертвят, чем умрут

Крикливые, чёрные, крепкие клювы.

 

И это был пруд. И было темно.

Пылали кубышки с полуночным дёгтем.

И было волною обглодано дно

У лодки. И грызлися птицы у локтя.

 

И ночь полоскалась в гортанях запруд,

Казалось, покамест птенец не накормлен,

И самки скорей умертвят, чем умрут

Рулады в крикливом, искривлённом горле.

 

1915

 

Иней

 

Глухая пора листопада,

Последних гусей косяки.

Расстраиваться не надо:

У страха глаза велики.

 

Пусть ветер, рябину занянчив,

Пугает ее перед сном.

Порядок творенья обманчив,

Как сказка с хорошим концом.

 

Ты завтра очнешься от спячки

И, выйдя на зимнюю гладь,

Опять за углом водокачки

Как вкопанный будешь стоять.

 

Опять эти белые мухи,

И крыши, и святочный дед,

И трубы, и лес лопоухий

Шутом маскарадным одет.

 

Все обледенело с размаху

В папахе до самых бровей

И крадущейся росомахой

Подсматривает с ветвей.

 

Ты дальше идешь с недоверьем.

Тропинка ныряет в овраг.

Здесь инея сводчатый терем,

Решетчатый тес на дверях.

 

За снежной густой занавеской

Какой–то сторожки стена,

Дорога, и край перелеска,

И новая чаща видна.

 

Торжественное затишье,

Оправленное в резьбу,

Похоже на четверостишье

О спящей царевне в гробу.

 

И белому мертвому царству,

Бросавшему мысленно в дрожь,

Я тихо шепчу: «Благодарствуй,

Ты больше, чем просят, даешь».

 

1941

 

Июль

 

По дому бродит привиденье.

Весь день шаги над головой.

На чердаке мелькают тени.

По дому бродит домовой.

 

Везде болтается некстати,

Мешается во все дела,

В халате крадется к кровати,

Срывает скатерть со стола.

 

Ног у порога не обтерши,

Вбегает в вихре сквозняка

И с занавеской, как с танцоршей,

Взвивается до потолка.

 

Кто этот баловник–невежа

И этот призрак и двойник?

Да это наш жилец приезжий,

Наш летний дачник–отпускник.

 

На весь его недолгий роздых

Мы целый дом ему сдаем.

Июль с грозой, июльский воздух

Снял комнаты у нас внаем.

 

Июль, таскающий в одёже

Пух одуванчиков, лопух,

Июль, домой сквозь окна вхожий,

Всё громко говорящий вслух.

 

Степной нечесаный растрепа,

Пропахший липой и травой,

Ботвой и запахом укропа,

Июльский воздух луговой.

 

1956

 

Июльская гроза

 

Так приближается удар

За сладким, из–за ширмы лени,

Во всеоружьи мутных чар

Довольства и оцепененья.

 

Стоит на мертвой точке час

Не оттого ль, что он намечен,

Что желчь моя не разлилась,

Что у меня на месте печень?

 

Не отсыхает ли язык

У лип, не липнут листья к нёбу ль

В часы, как в лагере грозы

Полнеба топчется поодаль?

 

И слышно: гам ученья там,

Глухой, лиловый, отдаленный.

И жарко белым облакам

Грудиться, строясь в батальоны.

 

Весь лагерь мрака на вид

Полнеба топчется поодаль?

В чаду стоят плетни. В чаду –

Телеги, кадки и сараи.

 

Как плат белы, забыли грызть

Подсолнухи, забыли сплюнуть,

Их всех поработила высь,

На них дохнувшая, как юность.

 

        _________

 

Гроза в воротах! на дворе!

Преображаясь и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

 

По лестнице. И на крыльцо.

Ступень, ступень, ступень.– Повязку!

У всех пяти зеркал лицо

Грозы, с себя сорвавшей маску.

 

1915

 

К октябрьской годовщине

 

1

 

Редчал разговор оживленный.

Шинель становилась в черед.

Растягивались в эшелоны

Телятники маршевых рот.

Десятого чувства верхушкой

Подхватывали ковыли,

Что этот будильник с кукушкой

Лет на сто вперед завели.

Бессрочно и тысячеверстно

Шли дни под бризантным дождем.

Их вырвавшееся упорство

Не ставило нас ни во что.

 

Всегда-то их шумную груду

Несло неизвестно куда.

Теперь неизвестно откуда

Их двигало на города.

 

И были престранные ночи

И род вечеров в сентябре,

Что требовали полномочий

Обширней еще, чем допрежь.

 

В их августовское убранство

Вошли уже корпия, креп,

Досрочный призыв новобранцев,

Неубранный беженцев хлеб.

 

Могло ли им вообразиться,

Что под боком, невдалеке,

Окликнутые с позиций

Жилища стоят в столбняке?

 

Но, правда, ни в слухах нависших,

Ни в стойке их сторожевой,

Ни в низко надвинутых крышах

Не чувствовалось ничего.

 

 

            2

 

Под спудом пыльных садов,

На дне летнего дня

Нева, и нефти пятном

Расплывшаяся солдатня.

 

Вечерние выпуска

Газет рвут нарасхват.

Асфальты. Названья судов.

Аптеки. Торцы. Якоря.

 

Заря, и под ней, в западне

Инженерного замка, подобный

Равномерно-несметной, как лес, топотне

Удаляющейся кавалерии, плеск

Литейного, лентой рулетки

Раскатывающего на роликах плит

Во все запустенье проспекта

Штиблетную бурю толпы.

 

Остатки чугунных оград

Местами целеют под кипой

Событий и прахом попыток

Уйти из киргизской степи.

 

Но тучи черней, аппарат

Ревет в типографском безумьи,

И тонут копыта и скрипы кибиток

В сыпучем самуме бумажной стопы.

 

Семь месяцев мусор и плесень, как шерсть,

На лестницах министерств.

Одинокий как перст,

Таков петроград,

Еще с государственной думы

Ночами и днями кочующий в чумах

И утром по юртам бесчувственный к шуму

Гольтепы.

Он все еще не искупил

Провинностей скиптера и ошибок

Противного стереотипа,

И сослан на взморье, топить, как сизиф,

Утопии по затонам,

И, чуть погрузив, подымать эти тонны

Картона и несть на себе в неметенный

Семь месяцев сряду пыльный тупик.

И осень подходит с обычной рутиной

Крутящихся листьев и мокрых куртин.

 

             3

 

Густая слякоть клейковиной

Полощет улиц колею:

К виновному прилип невинный,

И день, и дождь, и даль в клею.

Ненасте настилает скаты,

Гремит железом пласт о пласт,

Свергает власти, рвет плакаты,

Наталкивает класс на класс.

Костры. Пикеты. Мгла. Поэты

Уже печатают тюки

Стихов потомкам на пакеты

И нам на кету и пайки.

Тогда, как вечная случайность,

Подкрадывается зима

Под окна прачечных и чайных

И прячет хлеб по закромам.

Коротким днем, как коркой сыра,

Играют крысы на софе

И, протащив по всей квартире,

Укатывают за буфет.

На смену спорам оборонцев

Как север, ровный совнарком,

Безбрежный снег, и ночь, и солнце,

С утра глядящее сморчком.

 

Пониклый день, серье и быдло,

Обидных выдач жалкий цикл,

По виду  жизнь для мотоциклов

И обданных повидлой игл.

 

Для галок и красногвардейцев,

Под черной кожей мокрый хром.

Какой еще заре зардеться

При взгляде на такой разгром?

 

На самом деле ж это  небо

Намыкавшейся всласть зимы,

По всем окопам и совдепам

За хлеб восставшей и за мир.

 

На самом деле это где-то

Задетый ветром с моря рой

Горящих глаз петросовета,

Вперенных в небывалый строй.

 

Да, это то, за что боролись.

У них в руках  метеорит.

И будь он даже пуст, как полюс,

Спасибо им, что он открыт.

 

Однажды мы гостили в сфере

Преданий. Нас перевели

На четверть круга против зверя.

Мы  первая любовь земли.

 

1925

 

* * *

 

Как бронзовой золой жаровень,

Жуками сыплет сонный сад.

Со мной, с моей свечою вровень

Миры расцветшие  висят.

 

И, как в неслыханную веру,

Я в эту ночь перехожу,

Где тополь обветшало–серый

Завесил лунную межу.

 

Где пруд – как явленная тайна,

Где шепчет яблони прибой,

Где сад висит постройкой свайной

И держит небо пред собой.

 

1912

 

Как у них

 

Лицо лазури пышет над лицом

Недышащей любимицы реки.

Подымется, шелохнется ли сом,—

Оглушены. Не слышат. Далеки.

 

Очам в снопах, как кровлям, тяжело.

Как угли, блещут оба очага.

Лицо лазури пышет над челом

Недышащей подруги в бочагах,

Недышащей питомицы осок.

 

То ветер смех люцерны вдоль высот,

Как поцелуй воздушный, пронесет,

То, княженикой с топи угощен,

Ползет и губы пачкает хвощом

И треплет ручку веткой по щеке,

То киснет и хмелеет в тростнике.

 

У окуня ли екнут плавники,—

Бездонный день — огромен и пунцов.

Поднос Шелони — черен и свинцов.

Не свесть концов и не поднять руки...

 

Лицо лазури пышет над лицом

Недышащей любимицы реки.

 

 

Карусель

 

Листья кленов шелестели,

Был чудесный летний день.

Летним утром из постели

Никому вставать не лень.

Бутербродов насовали,

Яблок, хлеба каравай.

Только станцию назвали,

Сразу тронулся трамвай.

У заставы пересели

Bсей ватагой на другой.

В отдаленьи карусели

Забелели за рекой.

И душистой повиликой,

Выше пояса в коврах,

Все от мала до велика

Сыпем кубарем в овраг.

За оврагом на площадке

Флаги, игры для ребят,

Деревянные лошадки

Скачут, пыли не клубят.

Черногривых, длиннохвостых

Челки, гривы и хвосты

С полу подняло на воздух,

Опускает с высоты.

С каждым кругом тише, тише,

Тише, тише, тише, стоп.

Эти вихри скрыты в крыше,

Посредине крыши - столб.

 

Круг из прутьев растопыря,

Гнется карусель от гирь.

Карусели в тягость гири,

Парусину тянет вширь.

 

Точно вышли из токарни,

Под пинками детворы

Кони щелкают шикарней,

Чем крокетные шары.

 

За машиной на полянке

Лущит семечки толпа.

На мужчине при шарманке

Колокольчатый колпак.

 

Он трясет, как дождик банный,

Побрякушек бахромой,

Колотушкой барабанной,

Ручкой, ножкою хромой.

 

Как пойдет колодкой дергать,

Щиколоткою греметь,

Лопается от восторга,

Со смеху трясется медь.

 

Он, как лошадь на пристяжке,

Изогнувшись в три дуги,

Бьет в ладоши и костяшки,

Мнется на ногу с ноги.

 

Погружая в день бездонный

Кудри, гривы, кружева,

Тонут кони, и фестоны,

И колясок кузова.

 

И навстречу каруселям

Мчатся, на руки берут

Зараженные весельем

Слева роща, справа пруд.

 

С перепутья к этим прутьям

Поворот довольно крут,

Детям радость, встретим - крутим,

Слева - роща, справа - пруд.

 

Пропадут - и снова целы,

Пронесутся - снова тут,

То и дело, то и дело

Слева роща, справа пруд.

 

Эти вихри скрыты в крыше,

Посредине крыши - столб.

С каждым кругом тише, тише,

Тише, тише, тише, стоп!

 

1924

 

Когда разгуляется

 

Большое озеро как блюдо.

За ним — скопленье облаков,

Нагроможденных белой грудой

Суровых горных ледников.

 

По мере смены освещенья

И лес меняет колорит.

То весь горит, то черной тенью

Насевшей копоти покрыт.

 

Когда в исходе дней дождливых

Меж туч проглянет синева,

Как небо празднично в прорывах,

Как торжества полна трава!

 

Стихает ветер, даль расчистив,

Разлито солнце по земле.

Просвечивает зелень листьев,

Как живопись в цветном стекле.

 

B церковной росписи оконниц

Так в вечность смотрят изнутри

В мерцающих венцах бессонниц

Святые, схимники, цари.

 

Как будто внутренность собора —

Простор земли, и чрез окно

Далекий отголосок хора

Мне слышать иногда дано.

 

Природа, мир, тайник вселенной,

Я службу долгую твою,

Объятый дрожью сокровенной,

B слезах от счастья отстою.

 

1956

 

Конец (Наяву ли всё?..)

 

Наяву ли всё? Время ли разгуливать?

Лучше вечно спать, спать, спать, спать

И не видеть снов.

 

Снова — улица. Снова — полог тюлевый,

Снова, что ни ночь — степь, стог, стон,

И теперь и впредь.

 

Листьям в августе, с астмой в каждом атоме,

Снится тишь и темь. Вдруг бег пса

Пробуждает сад.

 

Ждет — улягутся. Вдруг — гигант из затеми,

И другой. Шаги. «Тут есть болт».

Свист и зов: тубо!

 

Он буквально ведь обливал, обваливал

Нашим шагом шлях! Он и тын

Истязал тобой.

 

Осень. Изжелта–сизый бисер нижется.

Ах, как и тебе, прель, мне смерть

Как приелось жить!

 

О, не вовремя ночь кадит маневрами

Паровозов: в дождь каждый лист

Рвется в степь, как те.

 

Окна сцены мне делают. Бесцельно ведь!

Рвется с петель дверь, целовав

Лед ее локтей.

 

Познакомь меня с кем–нибудь из вскормленных,

Как они, страдой южных нив,

Пустырей и ржи.

 

Но с оскоминой, но с оцепененьем, с комьями

В горле, но с тоской стольких слов

Устаешь дружить!

 

Лето 1917

 

* * *

 

Косых картин, летящих ливмя

С шоссе, задувшего свечу,

С крюков и стен срываться к рифме

И падать в такт не отучу.

 

Что в том, что на вселенной – маска?

Что в том, что нет таких широт,

Которым на зиму замазкой

Зажать не вызвались бы рот?

 

Но вещи рвут с себя личину,

Теряют власть, роняют честь,

Когда у них есть петь причина,

Когда для ливня повод есть.

 

1922

 

* * *

 

Красавица моя, вся стать,

Вся суть твоя мне по сердцу,

Вся рвется музыкою стать,

И вся на рифмы просится.

 

А в рифмах умирает рок,

И правдой входит в наш мирок

Миров разноголосица.

 

И рифма не вторенье строк,

А гардеробный номерок,

Талон на место у колонн

В загробный гул корней и лон.

 

И в рифмах дышит та любовь,

Что тут с трудом выносится,

Перед которой хмурят брось

И морщат переносицу.

 

И рифма не вторенье строк,

Но вход и пропуск за порог,

Чтоб сдать, как плащ за бляшкою

Болезни тягость тяжкую,

Боязнь огласки и греха

За громкой бляшкою стиха.

 

Красавица моя, вся суть,

Вся стать твоя, красавица,

Спирает грудь и тянет в путь,

И тянет петь и – нравится.

 

Тебе молился Поликлет.

Твои законы изданы.

Твои законы в далях лет,

Ты мне знакома издавна.

 

1931

 

* * *

 

Кругом семенящейся ватой,

Подхваченной ветром с аллей,

Гуляет, как призрак разврата,

Пушистый ватин тополей.

 

А в комнате пахнет, как ночью

Болотной фиалкой. Бока

Опущенной шторы морочат

Доверье ночного цветка.

 

В квартире прохлада усадьбы.

Не жертвуя ей для бесед,

В разлуке с тобой и писать бы,

Внося пополненья в бюджет.

 

Но грусть одиноких мелодий

Как участь бульварных семян,

Как спущенной шторы бесплодье,

Вводящей фиалку в обман.

 

Ты стала настолько мне жизнью,

Что всё, что не к делу,— долой,

И вымыслов пить головизну

Тошнит, как от рыбы гнилой.

 

И вот я вникаю на ощупь

В доподлинной повести тьму.

Зимой мы расширим жилплощадь,

Я комнату брата займу.

 

В ней шум уплотнителей глуше,

И слушаться будет жадней,

Как битыми днями баклуши

Бьют зимние тучи над ней.

 

1931

 

Ландыши

 

С утра жара. Но отведи

Кусты, и грузный полдень разом

Всей массой хряснет позади,

Обламываясь под алмазом.

 

Он рухнет в ребрах и лучах,

В разгранке зайчиков дрожащих,

Как наземь с потного плеча

Опущенный стекольный ящик.

 

Укрывшись ночью навесной,

Здесь белизна сурьмится углем.

Непревзойденной новизной

Весна здесь сказочна, как Углич.

 

Жары нещадная резня

Сюда не сунется с опушки.

И вот ты входишь в березняк,

Вы всматриваетесь друг в дружку.

 

Но ты уже предупрежден.

Вас кто–то наблюдает снизу:

Сырой овраг сухим дождем

Росистых ландышей унизан.

 

Он отделился и привстал,

Кистями капелек повисши,

На палец, на два от листа,

На полтора — от корневища.

 

Шурша неслышно, как парча,

Льнут лайкою его початки,

Весь сумрак рощи сообща

Их разбирает на перчатки.

 

1927

 

 

Ледоход

 

Еще о всходах молодых

Весенний грунт мечтать не смеет.

Из снега выкатив кадык,

Он берегом речным чернеет.

 

Заря, как клещ, впилась в залив,

И с мясом только вырвешь вечер

Из топи. Как плотолюбив

Простор на севере зловещем!

 

Он солнцем давится заглот

И тащит эту ношу по мху.

Он шлепает ее об лед

И рвет, как розовую семгу.

 

Капель до половины дня,

Потом, морозом землю скомкав,

Гремит плавучих льдин резня

И поножовщина обломков.

 

И ни души. Один лишь хрип,

Тоскливый лязг и стук ножовый,

И сталкивающихся глыб

Скрежещущие пережевы.

 

1916, 1928

 

Лейтенант Шмидт

 

Часть первая

 

              1

 

Поля и даль распластывались эллипсом.

Шелка зонтов дышали жаждой грома.

Палящий день бездонным небом целился

В трибуны скакового ипподрома.

 

Народ потел, как хлебный квас на леднике,

Привороженный таяньем дистанций.

Крутясь в смерче копыт и наголенников,

Как масло били лошади пространство.

 

А позади размерно бьющим веяньем

Какого-то подземного начала

Военный год взвивался за жокеями

И лошадьми и спицами качалок.

 

О чем бы ни шептались, что бы не пили,

Он рос кругом и полз по переходам,

И вмешивался в разговор, и пепельной

Щепоткою примешивался к водам.

 

Все кончилось. Настала ночь. По киеву

Пронесся мрак, швыряя ставень в ставень.

И хлынул дождь. И как во дни батыевы,

Ушедший день стал странно стародавен.

 

 

              2

 

«Я вам писать осмеливаюсь. Надо ли

Напоминать?  Я тот моряк на дерби.

Вы мне тогда одну загадку задали.

А впрочем, после, после. Bремя терпит.

 

Когда я увидал вас... Но до этого

Я как-то жил и вдруг забыл об этом,

И разом начал взглядом вас преследовать,

И потерял в толпе за турникетом.

 

Когда прошел столбняк моей бестактности,

Я спохватился, что не знаю, кто вы.

Дальнейшее известно. Трудно стакнуться,

Чтоб встретиться столь баснословно снова.

 

Вы вдумались ли только в то, какое здесь

Раздолье вере!- Оскорбиться взглядом,

Пропасть в толпе, случиться ночью в поезде,

Одернуть зонт и очутиться рядом!»

 

              3

 

Над морем бурный рубчик

Рубиновой зари.

А утро так пустынно,

Что в тишине, граничащей

С утратой смысла, слышно,

Как, что-то силясь вытащить,

Гремит багром пучина

И шарит солнце по дну,

И щупает багром.

И вот в клоаке водной

Отыскан диск всевидящий.

А севастополь спит еще,

И утро так пустынно,

Кругом такая тишь,

Что на вопрос пучины, -

Откуда этот гром,

B ответ пустые пристани:

От плеска волн по диску,

От пихт, от их неистовства,

От стука сонных лиственниц

О черепицу крыш.

Известно ли, как влюбчиво

Бездомное пространство?

Какое море ревности

К тому, кто одинок!

Как, по извечной странности

Родимый дух почувствовав,

Летит в окошко пустошь,

Как гость на огонек.

Известно ль, как навязчива

Доверчивость деревьев.

Как, в жажде настоящего,

Ночная тишина,

Порвавшш с ветром с вечера,

Порывом одиночества

Влетает, как налетчица,

К незнающему сна?

За неименьем лучшего

Он ей в герои прочится.

Известно ли,как влюбчива

Тоска земного дна?

 

Заре, корягам якорным,

Волнам и расстояньям

Кого-то надо выделить,

Спасти и отстоять.

По счастью, утром ранним

В одноэтажном флигеле

Не спит за перепиской

Таинственный моряк.

 

Всю ночь он пишет глупости,

Вздремнет - и скок с дивана.

Бежит в воде похлюпаться

И снова на диван.

Потоки света рушатся,

Урчат ночные ванны,

Найдет волна кликушества -

Он сызнова под кран.

 

«Давайте, посчитаемся.

Едва сюда я прибыл,

Я все со дня приезда

Вношу для вас в реестр,

И вам всю душу выболтал

Без страха, как на таинстве,

Но в этом мало лестного,

И тут великий риск.

 

Опасность увеличится

С теченьем дней дождливых.

Моя словоохотливость

Заметно возрастает.

Боюсь, не отпугнет ли вас

Тогда моя болтливость?

Вы отмолчитесь, скрытчица,

Я ж выболтаюсь вдрызг.

 

. . . . . . . . . . . .

 

Вы скажете - ребячество.

Но близятся событья.

А ну как в их разгаре

Я скроюсь с ваших глаз?

Едва ль они насытятся

Одной живою тварью:

Ваш образ тоже спрячется,

Мне будет не до вас.

Я оглушусь их грохотом

И вряд ли уцелею.

Я прокачусь их эхом,

А эхо длится миг.

И вот я с просьбой крохотной:

Ввиду моей затеи

Нам с вами надо б съехаться

До них и ради них» .

 

               4

 

Октябрь. Кольцо забостовок.

О ветер! О ада исчадье!

И моря, и грузов, и клади

Летящие пряди.

О буря брошюр и листовок!

О слякоть! О темень! О зовы

Сирен, и замки и засовы

В начале шестого.

От тюрем - к брошюрам и бурям.

О ночи! О вольные речи!

И залпам навстречу - увечья

Отвесные свечи!

О кладбище в день погребенья!

И в лад лейтенантовой клятве

Заплаканных взглядов и платьев

Кивки и объятья!

О лестницы в крепе! О пенье!

И хором в ответ незнакомцу

Стотысячной бронзой о бронзу:

Клянитесь! Клянемся!

О вихрь, обрывающий фразы,

Как клены и вязы! О ветер,

Щадящий из связей на свете

Одни междометья!

Ты носишь бушующей гладью:

«Потомства и памяти ради

Ни пяди обратно! Клянитесь!»

«Клянемся. Ни пяди!»

 

                    5

 

Постойте! Куда вы?  Читать?  Не дотолчетесь!

Bсе сперлось в беспорядке за фортами, и земля,

Ничего не боясь, ни о чем не заботясь,

Парит растрепой по ветру, как бог пошлет, крыля.

Еще вчерашней ночью гуляющих заботил

Ежевечерний очерк севастопольских валов,

И воронье редутов из вереницы метел

В полете превращалось в стаю песьих голов.

Теперь на подъездах расклеен оттиск

Сырого манифеста. Ничего не боясь,

Ни о чем не заботясь, обкладывает подпись

Подклейстеренным пластырем следы недавних язв.

Даровать населению незыблемые основы

Гражданской свободы. Установить, чтоб никакой...

И, зыбким киселем заслякотив засовы,

На подлинном собственной его величества рукой.

 

Хотя еще октябрь, за дряблой дрожью ветел

Уже набрякли сумерки хандрою ноября.

Виной ли манифест, иль дождик разохотил,-

Саперы месят слякоть, и гуляют егеря.

Дан в петергофе. Дата. Куда?  Свои! Не бойтесь!

В порту торговом давка. Солдаты, босяки.

Ничего не боясь, ни о чем не заботясь,

Висят замки в отеках картофельной муки.

 

 

              6

 

Три градуса выше нуля.

Продрогшая земля.

Промозглое облако во сто голов

Сечет крупой подошвы стволов,

И лоском олова берясь

На градоносном бризе,

Трепещет листьев неприязнь

К прикосновенью слизи.

 

И голая ненависть листьев и лоз

Краснеет до корней волос.

Не надо. Наземь. Руки врозь!

Готово. Началось.

 

Айва, антоновка, кизил,

И море черное вблизи:

Ращенье гор, и переворот,

И в уши и за уши, изо рта в рот.

 

Ушаты холода. Куски

Гребнистой, ослепленно скотской

В волненьи глотающей волны, как клецки,

Сквозной, ристалищной тоски.

 

Агония осени. Антогонизм

Пехоты и морских дивизий

И агитаторша-девица

С жаргоном из аптек и больниц.

 

И каторжность миссии: переорать

(борьба,борьбы, борьбе, борьбою,

Пролетарьят,пролетарьят)

Иронию и соль прибоя,

Родящую мятеж в ушах

В семидесяти падежах.

И радость жертвовать собою,

И - случая слепой каприз.

 

Одышливость тысяч в бушлатах по-флотски,

Толпою в волненьи глотающих клецки

Немыслимых слов с окончаньем на изм,

Нерусских на слух и неслыханных в жизни

 

(а разве слова на казенном карнизе

Казармы, а разве морские бои,

А признанные отчизной слои -

Свои!!!)

И упоенье героини,

Летящей из времен над синей

Толпою, - головою вниз,

По переменной атмосфере

Доверия и недоверья

В иронию соленых брызг.

О государства истукан,

Свободы вечное преддверье!

Из клеток крадутся века,

По колизею бродят звери,

И проповедника рука

Бесстрашно крестит клеть сырую,

Пантеру верой дрессируя,

И вечно делается шаг

От римских цирков к римской церкви,

И мы живем по той же мерке,

Мы, люди катакомб и шахт.

 

             7

 

Вдруг кто-то закричал: пехота!

Настал волненья апогей.

Амуниционный шорох роты

Командой грохнулся: к ноге!

В ушах шатался шаг шоссейный

И вздрагивал, и замирал.

По строю с капитаном штейном

Прохаживался адмирал.

«Я б ждать не стал, чтоб чирей вызрел.

Я б гнал и шпарил по пятам.

Предлогов тьма. Случайный выстрел,

И - дело в шляпе, капитан».

«Parlez рlus bas,- заметил сухо   *)

 

-----------------------------

*)  говорите потише  (франц.)

 

Другой. - Притом я не оглох,

Подумайте, какого слуха

Коснуться может диалог» .

Шагах в восьми от адмирала,

Щетинясь гранями штыков,

Молодцевато замирала

Шеренга рослых моряков.

И вот, едва ушей отряда

Достиг шутливый разговор,

Как грянуло два длинных кряду

Нежданных выстрела в упор.

 

Все заслонилось передрягой.

Изгладилось, как, поболев,

«Ты прав!»  - Bскричал матрос с  "Варяга»,

Георгиевский кавалер.

Как, дважды приложась с колена, -

Шварк об землю ружье, и вмиг

Привстал, и, точно куртка тлела,

Стал рвать душивший воротник.

И слышал: одного смертельно,

И знал - другого наповал,

И рвал гайтан, и тискал тельник,

И ребер сдерживал обвал.

 

А уж перекликались с плацем

Дивизии. Уже копной

Ползли и начинали стлаться

Сигналы мачты позывной.

И вдруг зашевелилось море.

Взвились эскадры языки

И дернулись в переговоре

Береговые маяки.

 

«Ведь ты - не разобрав, без злобы?

Ты стой на том и будешь цел» .

-  "Нет, вашество, белить не пробуй,

Я вздраве наводил прицел» .

«Тогда», - и вдруг застряло слово -

Кругом, что мог окинуть глаз:

«Ты сам пропал и арестован»,

Восстанья присказка вилась.

 

 

              8

 

«Вообрази, чем отвратительней

Действительность, тем письма глаже.

Я это проверил на  "трех святителях»,

Где третий день содержусь под стражей.

 

Покамест мне бояться нечего,

Да и - не робкого десятка.

Прими нелепость происшедшего

Без горького осадка.

 

И так как держать меня ровно не за что,

То и покончим с этим делом.

Вот как спастись от мыслей, лезущих

Без отступа по суткам целым?

 

Припомнишь мать, и опять безоглядочно

Жизнь пролетает в караване

Изголодавшихся и радужных

Надежд и разочарований.

 

Оглянешься - картина целостней.

Чем больше было с нею розни,

Чем чаще думалось: что делать с ней? -

Тем и ее ответ серьезней.

И снова я в морском училище.

О, прочь отсюда, на минуту

Bздохнувши мерзости бессилящей!

Дивлюсь, как цел ушел оттуда.

Ведь это там, на дне военщины,

Навек ребенку в сердце вкован

Облитый мукой облик женщины

В руках поклонников баркова.

И вновь я болен ей, и ратую

Один, как перст, средь мракобесья,

Как мальчиком в восьмидесятые.

Ты помнишь эту глушь репрессий?

А помнишь, я приехал мичманом

К вам на лето, на перегибе

От перечитанного к личному, -

Еще мне предрекали гибель?

Тебе пришлось отца задабривать.

Ему, контр-адмиралу, чуден

Остался мой уход... На фабрику

Сельскохозяйственных орудий.

Взгляни ж теперь, порою выводов

При свете сбывшихся иллюзий

На невидаль того периода,

На брата в выпачканной блузе».

 

              9

 

Окрестности и крепость,

Затянутые репсом,

Терялись в ливне обложном,

Как под дорожным кожаном.

Отеки водянки

Грязнили горизонт,

Суда на стоянке

И гарнизон.

С,утра тянулись семьями

Мещане по шоссе

Различных орьентаций,

Со странностями всеми,

В ландо, на тарантасе,

В повальном бегстве все.

 

У города со вторника

Утроилось лицо:

Он стал гнездом затворников,

Вояк и беглецов.

Пред этим, в понедельник,

В обеденный гудок

Обезголосил эллинг

И обезлюдел док.

 

Развертывались порознь,

Сошлись невпроворот

За слесарно-сборочной,

У выходных ворот.

Солдатки и служанки

 

Исчезли с мостовых

В вихрях  "Варшавянки»

И мастеровых.

Влились в тупик казармы

И - вон из тупика,

Клубясь от солидарности

Брестского полка.

 

Тогда, и тем решительней,

Чем шире рос поток,

Встревоженные жители

Пустились наутек.

Но железнодорожники

Часам уже к пяти

Заставили порожними

Составами пути.

Дорогой, огибавшей

Военный порт, с утра

Катались экипажи,

Мелькали кучера.

Безмолвствуя, потерянно

Струями вис рассвет,

Толстый, как материя,

Как бисерный кисет.

 

Деревья всех рисунков

Сгибались в три дуги

Под ранцами и сумками

Сумрака и мги.

Вуали паутиной

Топырились по ртам.

Столбы, скача под шины,

Несли ко всем чертям.

Майорши, офицерши

Запахивали плащ.

Вдогонку им, как шершень,

Свистел шоссейный хрящ.

Вставали кипарисы;

Кивали, подходя;

Росли, чтоб испариться

В кисее дождя.

 

Часть вторая

 

              1

 

Вырываясь с моря, из-за почты,

Ветер прет на ощупь, как слепой,

К повороту, несмотря на то что

Тотчас же сшибается с толпой.

Он приперт к стене ацетиленом,

Втоптан в грязь, и несмотря на то,

Трын-трава и - море по колено:

Дует дальше с той же прямотой.

Вон он бьется, обваривши харю,

За косою рамой фонаря

И уходит, вынырнув на паре

Торопливых крыл нетопыря.

У матросов, несмотря на пору

И порывы ветра с пустыря,

На дворе казармы - шум и споры

Этой темной ночью ноября.

Их галдит за тысячу, и каждым,

Точно в бурю вешний буерак,

Разворочен, взрыт и взбудоражен

И буграми поднят этот мрак.

Пахнет волей, мокрою картошкой,

Пахнет почвой, норками кротов,

Пахнет штормом, несмотря на то что

Это шторм в открытом море ртов.

Тары-бары, шутки балагура,

Слухи, толки, шарканье подошв

Так и ходят вкруг одной фигуры,

Как распространившийся падеж.

Ходит слух, что он у депутатов,

Ходит слух, что едет в комитет,

Ходит слух, - и вот как раз тогда-то

Нарастает что-то в темноте,

И, глуша раскатами догадки

И сметая со всего двора

Караулки, будки и рогатки,

Катится и катится ура.

С первого же сказанного слова

Радость покидает берега.

Он дает улечься ей, и снова

Удесятеряет ураган.

Долго с бурей борется оратор.

Обожанье рвется на простор.

Не словами - полной их утратой

Хочет жить и дышит их восторг.

Это обьясненье исполинов.

Он и двор обходятся без слов.

Если с ними флаг, то он - малинов.

Если мрак за них, то он - лилов.

 

Все же раз доносится: эскадра.

Это с тем, чтоб браться, да с умом.

И потом другое слово: завтра.

Это, верно, о себе самом.

 

 

             2

 

Дорожных сборов кавардак.

«Твоя» твердящая упрямо,

С каракулями на бортах,

Сырая сетка телеграммы.

 

«Мне тридцать восемь лет. Я сед.

Не обернешься, глядь - кондрашка».

И с этим об пол хлоп портплед,

Продернув ремешки сквозь пряжки.

 

 

И на карачках под диван,

Потом от чемодана к шкапу... -

Любовь, горячка, караван

Вещей, переселенных на пол.

 

Как вдруг звонок, и кабинет

В перекосившемся: о боже!

И рядом: «Папы дома нет».

И грохотанье ног в прихожей.

 

Но двери настежь, и в дверях:

«Я здесь. Я враг кровопролитья».

-  "Тогда какой же вы моряк,

Какой же вы тогда политик?

 

Вы революцьонер?  B борьбу

Не вяжутся в перчатках дамских».

-  "Я собираюсь в Петербург.

Не убеждайте. Я не сдамся».

 

 

              3

 

Подросток реалист,

Разняв драпри, исчез

С запиской в глубине

Отцова кабинета.

Пройдя в столовую

И уши навострив,

Матрос подумал:

«Хорошо у Шмидта».

 

Было это в ноябре,

Часу в четвертом.

Смеркалось.

Скромность комнат

Спорила с комфортом.

 

Минуты три извне

Не слышалось ни звука

B уютной, как каюта,

Конуре.

Лишь по кутерьме

Пылинок в пятерне портьеры,

Несмело шмыгавших

По книгам, по кошме

И окнам запотелым,

Видно было:

Дело -

К зиме.

Минуты три извне

Не слышалось ни звука

В глухой тиши, как вдруг

За плотными драпри

Проклятья раздались

Так явственно,

Как будто тут внутри:

- Чухнин! Чухнин!!!

Погромщик бесноватый!

Виновник всей брехни!

Разоружать суда?

Нет, клеветник,

Палач,

Инсинуатор,

Я научу тебя, отродье ката,отличать

От правых виноватых!

Я черноморский флот, холоп и раб,

Забью тебе, как кляп, как клепку, в глотку.-

И мигом ока двери комнаты вразлет.

Буфет, стаканы, скатерть...

- Катер?

- Лодка!

B ответ на брошенный вопрос - матрос,

И оба - вон, очаковец за шмидтом,

Невпопад, не в ногу, из дневного понемногу

                              в ночь,

Наугад куда-то, вперехват закату,

По размытым рытвинам садовых гряд.

В наспех стянутых доспехах

Жарких полотняных лат,

В плотном, потном, зимнем платье

С головы до пят,

В облока, закат и эхо

По размытым, сбитым плитам

Променад.

 

Потом бегом. Сквозь поросли укропа,

Опрометью с оползня в песок,

И со всех ног, тропой наискосок

Кругом обрыва. Топот, топот, топот,

Топот, топот, - поворот - другой -

И вдруг как вкопанные, стоп:

И вот он, вот он весь у ног,

Захлебывающийся севастополь,

Весь вобранный, как воздух, грудью двух

Бездонных бухт,

И полукруг

Затопленного солнца за  "Синопом».

С минуту оба переводят дух

И кубарем с последней кручи - бух

В сырую груду рухнувшего бута.

 

 

             4

 

В зимней призрачной красе

Дремлет рейд в рассветной мгле,

Сонно кутаясь в туман

 

Путаницей мачт

И купаясь, как в росе,

Оторопью рей

В серебре и перламутре

Полумертвых фонарей.

Еле-еле лебезит

Утренняя зыбь.

Каждый еле слышный шелест,

Чем он мельче и дряблей,

Отдается дрожью в теле

Кораблей.

 

Он спит, притворно занедужась,

Могильным сном, вогнав почти

Трехверстную округу в ужас.

Он спит, наружно вызвав штиль.

Он скрылся, как от колотушек,

В молочно-белой мгле. Он спит

За пеленою малодушья.

Но чем он с панталыку сбит?

 

С утра на суше - муравейник.

В тумане тащатся войска.

Всего заметней их роенье

Толпе у павлова мыска.

Пехотный полк из павлограда

С тринадцатою полевой

Артиллерийскою бригадой

И - проба потной мостовой.

 

Колеса, кони, пулеметы,

Зарядных ящиков разбег,

И - грохот, грохот до ломоты

Во весь Нахимовский проспект.

 

На историческом бульваре,

Куда на этих днях свезен

Военный лом былых аварий, -

Донцы и крымский дивизион.

И любопытство, любопытство:

Трехверстный берег под тупой,

Пришедшей пить или топиться,

Тридцатитысячной толпой.

Она покрыла крыши барок

Кишащей кашей черепах,

И ковш приморского бульвара,

И спуска каменный черпак.

Он ею доверху унизан,

Как копотью несметных птиц,

Копящих силы по карнизам,

Чтоб вихрем гари в ночь нестись.

Когда сбежали испаренья

И солнце, колыхнувши флот,

Всплыло на водяной арене,

Как обалдевший кашалот,

В очистившейся панораме

Обрисовался в двух шагах

От шара - крейсер под парами,

Как кочегар у очага.

 

              5

 

Вдруг, как снег на голову, гул

Толпы, как залп, стегнул

Трехверстовой гранит

И откатился с плит.

Ура - ударом в борт, в штурвал,

В бушприт!

Ура навеки, наповал,

Навзрыд!

Над крейсером взвился сигнал:

Командую флотом. Шмидт.

Он вырвался как вздох

Со дна души рядна,

И не его вина,

Что не предостерег

Своих, и их застиг врасплох,

И рвется, в поисках эпох,

В иные времена.

Он вскинут, как магнит

На нитке, и на миг

Щетинит целый лес вестей

В осиннике снастей.

Над крейсером взвился сигнал:

Командую флотом. Шмидт.

 

И мачты рейда, как одна:

Он ими вынесен и смыт

И перехвачен второпях

На двух - на трех - на четырех

Военных кораблях.

 

Но иссякает ток подков,

И облетает лес флажков,

И по веревке, как зверек,

Спускается кумач.

А зверь, ползущий на флагшток,

Ужасен, как немой толмач,

И флаг андреевский - томящ,

Как рок.

 

 

              6

 

Когда с остальными увидел и шмидт,

Что только медлительность мига хранит

Бушприт и канаты

От града и надо

Немедля насытить его аппетит,

Чтоб только на миг оттянуть канонаду,

В нем точно проснулся дремавший орфей.

И что ж он задумал, другого первей?

Обьехать эскадру,

Усовестить ядра,

Растрогать стальные созданья верфей.

 

И на миноносце ушел он туда,

Где, небо и гавань ловя в невода,

В снастях, бездыханной

Семьей богдыханов,

Династией далей дымились суда.

Их строй был поистине неисчислим.

Грядой пристаней не граничился клин,

Но, весь громоздясь пелионом на оссу,

Под лад броненосцам

Качался и несся

Обрывистый город в шпалерах маслин.

 

 

              7

 

Он тихо шел от пушки к пушке,

А даль неслась.

Он шел под взглядами опухших,

Голодных глаз.

 

И вот, стругая воду, будто

Стальной терпуг,

Он видел не толпу над бухтой,

А петербург.

 

Но что могло напомнить юность?

Неужто сброд,

Грязнивший слух, как сток гальюнный

Для нечистот?

С чужих бортов друзья по школе,

Тех лет друзья,

Ругались и встречали в колья,

Петлей грозя.

Назад! Зачем соваться под нос,

Под дождь помой?

Утратят ли боеспособность

«Синоп"  с  "Чесмой» ?

 

              8

 

Снова на миг повернувшись круто,

Город от криков задрожал:

На миноносец брали с  "Прута»

Освобожденных каторжан.

Снова, приветствуем экипажем,

На броненосцы всходил и глох

И офицеров брал под стражу

И уводил с собой в залог.

В смене отчаянья и отваги

Вновь, озираясь, мертвел, как холст:

Bсюду суда тасовали флаги.

Стяг государства за красным полз.

По возвращеньи же на  "Очаков»,

Искрой надежды еще согрет,

За волоса схватясь, заплакал,

Как на ладони увидев рейд.

«Эх, - простонал, - без ножа доконали!»

Натиском зарев рдела вода.

Дружно смеркалось. Рейд удлиняли

Тучи, косматясь, как в холода.

С суши, в порыве низкопоклонства,

Шибче, чем надо, как никогда,

Падали крыши складов и консульств,

Камни и тени, скалы и солнце

В воду и вечность, как невода.

Все закружилось так, что в финале

Обморок сшиб его без труда.

 

              9

 

Был выспренен, как сердце,

И тих закат, как вдруг

Метнула пушка с  "терца»

Икру.

 

Мгновенный взрыв котельной,

Далекий крик с байдар,

И - под воду. Смертельный

Удар!

 

От катера к шаландам

Пловцы, тела, балласт.

И радость: часть команды

Спаслась.

 

И началось. Пространства,

Клубясь, метнулись в бой,

Чтоб пасть и опрастаться

Пальбой.

 

 

             10

 

Внутри настала ночь. Снаружи

Зарделся движущийся хвост

Над войском всех родов оружья

И свойств.

 

Он лез, грабастая овраги,

И треском разгонял толпу,

И пламенел, и гладил флаги

По лбу.

 

Как сумерки, сгустились снасти.

В ревущей, хлещущей дряпне

Пошла валить, как снег в ненастье,

Шрапнель.

 

Она рвалась, в лету, на жнивьях,

В расцвете лет людских, в воде,

Рождая смерть, и визг, и вывих

Везде.

 

 

Часть третья

 

             1

 

«Все отшумело. Bставши поодаль,

Чувствую всею силой чутья:

Жребий завиден. Я жил и отдал

Душу свою за други своя.

 

Высшего нет. Я сердцем - у цели

И по пути в пустяках не увяз.

Крут был подьем, и сегодня, в сочельник,

Ошеломляюсь, остановясь.

 

Но объясни. Полюбив даже вора,

Как не рвануться к нему в каземат

В дни, когда всюду только и спору,

Нынче его или завтра казнят?

Ты ж предпочла омрачить мне остаток

Дней. Прости мне эти слова.

Спор подогнал бы мне таянье святок.

Лучше задержим бег рождества.

Где он, тот день, когда, вскрыв телеграмму,

Все позабыв за твоим  "навсегда» ,

Жил я мечтой, как помчусь и нагряну?

Как же, ты скажешь, попал я сюда?

В вечер ее полученья был митинг.

Я предрекал неуспех мятежа,

Но уж ничто не могло вразумить их.

Ехать в ту ночь означало бежать.

О, как рвался я к тебе! Было пыткой

Браться и знать, что народ не готов,

Жертвовать встречей и видеть в избытке

Доводы в пользу других городов.

Вера в разьезд по фабричным районам,

B новую стачку и новый подъем,

Может, сплеталась во мне с затаенным

Чувством, что ездить будем вдвоем.

Но повалила волна депутаций,

Дума, эсдеки, звонок за звонком.

Выехать было нельзя и пытаться.

Вот и кончаю бунтовщиком.

Кажется все. Я гораздо спокойней,

Чем ожидают. Что бишь еще?

Да, а насчет севастопольской бойни,

В старых газетах - полный отчет».

 

                    2

 

Послепогромной областью почтовый поезд в ромны

Сквозь вопли вьюги доблестно прокладывает путь.

Снаружи  вихря гарканье, огарков проблеск

                                        темный,

Мигают гайки жаркие, на рельсах пляшет ртуть.

Огни и искры чиркают, и дым над изголовьем

Бежит за пассажиркою по лестницам витым.

 

В одиннадцать, не вынеся немолчного злословья,

Она встает, и - к выходу на вызов клеветы.

 

И молит, в дверь просунувшись: «Прошу вас,

                          не шумите...

Нельзя же до полуночи!»  И разом в лязг и дым

Уносит оба голоса и выдумку о шмидте,

И вьет и тащит по лесу, по лестницам витым.

Наверно повод есть у ней, отворотясь

                                    к простенку,

Рыдать, сложа ответственность в сырой комок

                                        платка.

Вы догадались, кто она. - Его корреспондентка.

В купе кругом рассованы конверты моряка.

 

А в ту же ночь в очакове в пурге и мыльной пене

Полощет створки раковин песчаная коса.

Постройки есть на острове, острог и укрепленье.

Он весь из камня острого, и - чайки на часах.

И неизвестно едущей, что эта крепость-тезка

(очаков - крестный дедушка повстанца корабля)

Таит по злой иронии звезду надежд матросских,

От взора постороннего прибоем отделя.

 

Но что пред забастовкою почтово-телеграфной

Все тренья и неловкости во встрече двух сердец!

Теперь хоть бейся об стену в борьбе с судьбой

                                      неравной,

Дознаться, где он, собственно, нет ни малейших

                                        средств.

До ромен не доехать ей. Не скрыться от мороки.

Беглянка видит нехотя: забвенья нет в езде,

И пешую иль бешено катящую, с дороги

Ее вернут депешею к ее дурной звезде.

 

Тогда начнутся поиски, и происки, и слезы,

И двери тюрем вскроются, и, вдоволь очернив,

Сойдутся посноровистей объятья пьяной прозы,

И смерть скользнет по повести, как оттиск

                                        пятерни.

И будет день посредственный, и разговор

                                    в передней,

И обморок, и шествие по лестнице витой,

И тонущий в периодах, как камень, миг последний,

И жажда что-то выудить из прорвы прожитой.

 

               3

 

Как памятен ей этот переход!

Презд в одессу ночью новогодней.

С какою неохотой пароход

Стал поднимать в ту непогоду сходни!

И утренней картины не забыть.

В ушах шумело море горькой хиной.

Снег перестал, но продолжали плыть

Обрывки туч, как кисти балдахина.

 

И из кучки пирамид

Привстал маяк поганкою мухортой.

«Мадам, вот остров, где томится Шмидт», -

И публика шагнула вправо к борту.

Когда пороховые погреба

Зашли за строй бараков карантинных,

Какой-то образ трупного гриба

Остался гнить от виденной картины.

Понурый, хмурый, черный островок

Несло водой, как шляпку мухомора.

Кружась в водовороте, как плевок,

Он затонул от полного измора.

Тем часом пирамиды из химер

Слагались в город, становились тверже

И вдруг, застлав слезами глазомер,

Образовали крепостные горжи.

 

               4

 

Однако, как свежо очаков дан у данта!

Амбары, каланча, тачанки, облака...

Все это так, но он дорогой к коменданту,

В отличье от нее, имел проводника.

Как ткнуться?  Что сказать?  Перебрала оттенки.

«Я - конфидентка Шмидта?  Я - его дневник?

Я - крик его души из номеров ткаченки,

Bот для него цветы и связка старых книг?

Удобно ли тогда с корзиной гиацинтов,

Не значась в их глазах ни в браке, ни в

                             родстве?»

Так думала она, и ветер рвал косынку

С земли, и даль неслась за крепостной бруствер.

Но это все затмил прием у генерала.

Индюшачий кадык спирал сухой коклюш.

Желтел натертый пол, по окнам темь ныряла,

И снег махоркой жег больные глотки луж.

 

             5

 

Уездная глушь захолустья.

Распев петухов по утрам,

И холостящий устье

Bесенний флюс днепра.

Таким дрянным городишкой

Очаков во плоти

Bстает, как смерть, притихши

У шмидтовцев на пути.

 

Похоже, с лент матросских

Сошедши без следа,

Он стал землей в отместку

И местом для суда.

Две крепости, два погоста

Да горсточка халуп,

Свиней и галок вдосталь

И офицерский клуб.

 

Без преувеличенья

Ты слышишь в эту тишь,

Как хлопаются тени

С пригретых солнцем крыш.

И звякнет ли шпорами ротмистр,

Прослякотит ли солдат,

В следах их - соли подмесь.

Вся отмель - точно в сельдях.

 

О, суши воздух ковкий,

Земли горячий фарш!

«Караул, в винтовки!

Партия, шагом марш!»

И, вбок косясь на приезжих,

Особым скоком сорок

Сторонится побережье

На их пути в острог.

 

О, воздух после трюма,

И высадки триумф!

Но в этот час угрюмый

Ничто нейдет на ум.

И горько, как на расстанках,

Качают головой

Заборы арестанты,

И кони, и конвой.

 

Прошли, - и в двери с бранью

Костяшками бьет тишина...

 

Военного собранья

Фисташковая стена.

Из зал выносят мебель.

В них скоро ворвется гул.

Два писаря. Фельдфебель.

Казачий подъесаул.

 

 

             6

 

Над Очаковым пронес

Ветер тучу слез и хмари

И свалился на базаре

Наковальнею в навоз.

 

И, на всех остервенясь,

Дождик, первенец творенья,

Горсть за горстью, к горсти горсть,

Хлынул шумным увереньем

В снег и грязь, в снег и грязь,

На зиму остервенясь.

А немного погодя,

С треском расшатавши крючья,

Шлепнулся и всею тучей

Водяной бурдюк дождя.

Этот странный талисман,

С неба сорванный истомой,

Весь - туманного письма,

Рухнул вниз не по-пустому.

Каждым всхлипом он прилип

К разрывным побегам лип

Накладным листом пистона.

Хлопнуть вплоть, пропороть,

Bыстрел, цвет, тепло и плоть.

Но зима не верит в близость,

В даль и смерть верит снег.

И седое небо, низясь,

Сыплет пригоршнями известь.

Это зимний катехизис

Шепчут хлопья в полусне.

И, шипя, кружит крупа

По небу и мертвой глине,

Но мгновенный вздох теплыни

Одевает черепа.

Пусть тоща, как щепа,

Вязь цветочного шипа,

Новолунью улыбаясь,

Как на шапке шалопая,

Сохнет краска голубая

На сырых концах серпа.

И, долбя и колупая

Льдины старого пласта,

Спит и ломом бьет по сини,

Рты колоколов разиня,

Размечтавшийся в уныньи

Звон великого поста.

Наблюдая тяжбу льда,

В этом звяканьи спросонья

Подоконниками тонет

Зал военного суда.

 

Все живое баззаконье,

Вся душевная бурда,

Из зачатий и агоний

В снеге, слякоти и звоне

Перед ним , как на ладони,

Ныне так же, как тогда.

 

Чем же занято собранье?

Казнью звали в те года

Переправу к березани.

Современность просит дани:

Высшей мере наказанья

Служат эти господа.

 

 

              7

 

Скамьи, шашки, выпушка охраны,

Обмороки, крики, схватки спазм.

Чтенье, чтенье, чтенье, несмотря на

Головокруженье, несмотря

На пары нашатыря и пряный,

Пьяный запах слез и валерьяны,

Чтение без пенья тропаря,

Рана, и жандармы-ветераны,

Шаровары и кушак царя,

И под люстрой зайчик восьмигранный.

 

Чтенье, несмотря на то, что рано

Или поздно, сами, будет день,

Сядут там же за грехи тирана

В грязных клочьях поседелых пасм.

Будет так же ветрен день весенний,

Будет страшно стать живой мишенью,

Будут высшие соображенья

И капели вешней дребедень.

Будут схватки астмы. Будет чтенье,

Чтенье, чтенье без конца и пауз.

 

Версты обвинительного акта,

Шапку в зубы, только не рыдать!

Недра шахт вдоль нерчинского тракта.

Каторга, какая благодать!

Только что и думать о соблазне.

Шапку в зубы - да минуй озноб!

Мысль о казни - топи непролазней:

С лавки съедешь, с головой увязнешь,

Двинешься, чтоб вырваться, и - хлоп.

Тормошат, повертывают навзничь,

Отливают, волокут, как сноп.

 

В перерывах - таска на гауптвахту

Плотной кучей, в полузабытьи.

Ружья, лужи, вязкий шаг без такта,

Пики, гики, крики: осади!

 

Утки - крякать, курицы - кудахтать,

Свист нагаек, взбрызги колеи.

Это небо, пахнущее как-то

Так, как будто день, как масло, спахтан!

Эти лица, и в толпе - свои!

Эти бабы, плачущие в плахтах!

Пики, гики, крики: осади!

 

              8

 

Кому-то стало дурно.

Казалось, жуть минуты

Простерлась от кинбурна

До хуторов и фольварков

За мысом тарканхутом.

Послышалось сморканье

Жандармов и охранников,

И жилы вздулись жолвями

На лбах у караульных.

Забывши об уставе,

Конвойныю отставили

Полуживые ружья

И терли кулаками

Трясущиеся скулы.

При виде этой вольности

Кто-то безотчетно

Полез уж за револьвером,

Но так и замер в позе

Предчувствия чего-то,

Похожего на бурю,

С рукой на кобуре.

Волнение предгрозья

Окуталось удушьем,

Давно уже идущим

Откуда-то от ольвии.

И вот он поднялся.

Слепой порыв безмолвия

Стянул гусиной кожей

Тазы и пояса,

И, протащившись с дрожью,

Как зябкая оса,

По записям и папкам,

За пазухи и шапки

Заполз под волоса.

И точно шла работа

По сборке эшафота,

Стал слышен частый стук

Полутораста штук

Расколебавших сумрак

Пустых сердечных сумок.

 

Все были предупреждены,

Но это превзошло расчеты.

«Тише!»  

 

Лесное

 

Я  уст безвестных разговор,

Как слух, подхвачен городами;

Ко мне, что к стертой анаграмме,

Подносит утро луч в упор.

 

Но мхи пугливо попирая,

Разгадываю тайну чар:

Я  речь безгласного их края,

Я  их лесного слова дар.

 

О, прослезивший туч раскаты,

Отважный, отроческий ствол!

Ты  перед вечностью ходатай,

Блуждающий  я твой глагол.

 

О, чернолесье  голиаф,

Уединенный воин в поле!

О, певческая влага трав,

Немотствующая неволя!

 

Лишенных слов  стоглавый бор

То  хор, то  одинокий некто...

Я  уст безвестных разговор,

Я  столп дремучих диалектов.

 

1913

 

Летний день

 

У нас весною до зари

Костры на огороде,

Языческие алтари

На пире плодородья.

Перегорает целина

И парит спозаранку,

И вся земля раскалена,

Как жаркая лежанка.

Я за работой земляной

С себя рубашку скину,

И в спину мне ударит зной

И обожжет, как глину.

Я стану  где сильней припек,

И там, глаза зажмуря,

Покроюсь с головы до ног

Горшечною глазурью.

А ночь войдет в мой мезонин

И, высунувшись в сени,

Меня наполнит, как кувшин,

Водою и сиренью.

Она отмоет верхний слой

С похолодевших стенок

И даст какой-нибудь одной

Из здешних уроженок.

 

1930

 

Лето в городе

 

Разговоры вполголоса,

И с поспешностью пылкой

Кверху собраны волосы

Всей копною с затылка.

 

Из–под гребня тяжелого

Смотрит женщина в шлеме,

Запрокинувши голову

Вместе с косами всеми.

 

А на улице жаркая

Ночь сулит непогоду,

И расходятся, шаркая,

По домам пешеходы.

 

Гром отрывистый слышится,

Отдающийся резко,

И от ветра колышется

На окне занавеска.

 

Наступает безмолвие,

Но по–прежнему парит,

И по–прежнему молнии

В небе шарят и шарят.

 

А когда светозарное

Утро знойное снова

Сушит лужи бульварные

После ливня ночного,

 

Смотрят хмуро по случаю

Своего недосыпа

Вековые, пахучие

Неотцветшие липы.

 

1953

 

Липовая аллея

 

Ворота с полукруглой аркой.

Холмы, луга, леса, овсы.

В ограде — мрак и холод парка,

И дом невиданной красы.

 

Там липы в несколько обхватов

Справляют в сумраке аллей,

Вершины друг за друга спрятав,

Свой двухсотлетний юбилей.

 

Они смыкают сверху своды.

Внизу — лужайка и цветник,

Который правильные ходы

Пересекают напрямик.

 

Под липами, как в подземельи,

Ни светлой точки на песке,

И лишь отверстием туннеля

Светлеет выход вдалеке.

 

Но вот приходят дни цветенья,

И липы в поясе оград

Разбрасывают вместе с тенью

Неотразимый аромат.

 

Гуляющие в летних шляпах

Вдыхают, кто бы ни прошел,

Непостижимый этот запах,

Доступный пониманью пчел.

 

Он составляет в эти миги,

Когда он за сердце берет,

Предмет и содержанье книги,

А парк и клумбы — переплет.

 

На старом дереве громоздком,

Завешивая сверху дом,

Горят, закапанные воском,

Цветы, зажженные дождем.

 

1957

 

Лирический простор

 

Что ни утро, в плененьи барьера,

Непогод обезбрежив брезент,

Чердаки и кресты монгольфьера

Вырываются в брезжущий тент.

 

Их напутствуют знаком беспалым,

Возвестившим пожар каланче,

И прощаются дали с опалом

На твоей догоревшей свече.

 

Утончаются взвитые скрепы,

Струнно высится стонущий альт;

Не накатом стократного склепа,

Парусиною вздулся асфальт.

 

Этот альт  только дек поднебесий,

Якорями напетая вервь,

Только утренних, струнных полесий

Колыханно-туманная верфь.

 

И когда твой блуждающий ангел

Испытает причалов напор,

Журавлями налажен, триангль

Отзвенит за тревогою хорд.

 

Прирученный не вытерпит беркут,

И не сдержит твердынь карантин.

Те, что с тылу, бескрыло померкнут,

Окрыленно вспылишь ты один.

 

1913

 

 

Ложная тревога

 

Корыта и ушаты,

Нескладица с утра,

Дождливые закаты,

Сырые вечера,

 

Проглоченные слезы

Во вздохах темноты,

И зовы паровоза

С шестнадцатой версты.

 

И ранние потемки

В саду и на дворе,

И мелкие поломки,

И все как в сентябре.

А днем простор осенний

Пронизывает вой

Тоскою голошенья

С погоста за рекой.

Когда рыданье вдовье

Относит за бугор,

Я с нею всею кровью

И вижу смерть в упор.

Я вижу из передней

В окно, как всякий год,

Своей поры последней

Отсроченный приход.

Пути себе расчистив,

На жизнь мою с холма

Сквозь желтый ужас листьев

Уставилась зима.

 

1941

 

Любимая, что тебе еще угодно?

 

По стене сбежали стрелки.

Час похож на таракана.

Брось, к чему швырять тарелки,

Бить тревогу, бить стаканы?

С этой дачею дощатой0

Может и не то случиться.

Счастье, счастью нет пощады!

Гром не грянул, что креститься?

Может молния ударить,-

Вспыхнет мокрою кабинкой.

Или всех щенят раздарят.

Дождь крыло пробьет дробинкой.

Все еще нам лес - передней.

Лунный жар за елью - печью,

Все, как стираный передник,

Туча сохнет и лепечет.

 

И когда к колодцу рвется

Смерч тоски, то мимоходом

Буря хвалит домоводство.

Что тебе еще угодно?

 

Год сгорел на керосине

Залетевшей в лампу мошкой.

Вон зарею серо-синей

Встал он сонный, встал намокший.

 

Он глядит в окно, как в дужку,

Старый, страшный состраданьем.

От него мокра подушка,

Он зарыл в нее рыданья.

 

Чем утешить эту ветошь?

О, ни разу не шутивший,

Чем запущенного лета

Грусть заглохшую утишить?

 

Лес навис в свинцовых пасмах,

Сед и пасмурен репейник,

Он - в слезах, а ты прекрасна,

Вся, как день, как нетерпенье!

 

Что он плачет, старый олух?

Иль видал каких счастливей?

Иль подсолнечники в селах

Гаснут - солнца - в пыль и ливень?

 

1922

 

* * *

 

Любимая,— жуть! Когда любит поэт,

Влюбляется бог неприкаянный.

И хаос опять выползает на свет,

Как во времена ископаемых.

 

Глаза ему тонны туманов слезят.

Он застлан. Он кажется мамонтом.

Он вышел из моды. Он знает — нельзя:

Прошли времена и — безграмотно.

 

Он видит, как свадьбы справляют вокруг.

Как спаивают, просыпаются.

Как общелягушечью эту икру

Зовут, обрядив ее,— паюсной.

 

Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,

Умеют обнять табакеркою.

И мстят ему, может быть, только за то,

Что там, где кривят и коверкают,

 

Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт

И трутнями трутся и ползают,

Он вашу сестру, как вакханку с амфор,

Подымет с земли и использует.

 

И таянье Андов вольет в поцелуй,

И утро в степи, под владычеством

Пылящихся звезд, когда ночь по селу

Белеющим блеяньем тычется.

 

И всем, чем дышалось оврагам века,

Всей тьмой ботанической ризницы

Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,

И хаосом зарослей брызнется.

 

Лето 1917

 

* * *

 

Любимая,— молвы слащавой,

Как угля, вездесуща гарь.

А ты — подспудной тайной славы

Засасывающий словарь.

 

А слава — почвенная тяга.

О, если б я прямей возник!

Но пусть и так,— не как бродяга,

Родным войду в родной язык.

 

Теперь не сверстники поэтов,

Вся ширь проселков, меж и лех

Рифмует с Лермонтовым1 лето

И с Пушкиным2 гусей и снег.

 

И я б хотел, чтоб после смерти,

Как мы замкнемся и уйдем,

Тесней, чем сердце и предсердье,

Зарифмовали нас вдвоем.

 

Чтоб мы согласья сочетаньем

Застлали слух кому–нибудь

Всем тем, что сами пьем и тянем

И будем ртами трав тянуть.

 

1931

 

* * *

 

Любить иных – тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

 

Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

 

Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть

И жить, не засоряясь впредь,

Все это – не большая хитрость.

 

1931

 

* * *

 

Любить – идти, – не смолкнул гром,

Топтать тоску, не знать ботинок,

Пугать ежей, платить добром

За зло брусники с паутиной.

 

Пить с веток, бьющих по лицу,

Лазурь с отскоку полосуя:

«Так это эхо?» – и к концу

С дороги сбиться в поцелуях.

 

Как с маршем, бресть с репьем на всем.

К закату знать, что солнце старше

Тех звезд и тех телег с овсом,

Той Маргариты и корчмарши.

 

Терять язык, абонемент

На бурю слез в глазах валькирий,

И, в жар всем небом онемев,

Топить мачтовый лес в эфире.

 

Разлегшись, сгресть, в шипах, клочьми

Событья лет, как шишки ели:

Шоссе; сошествие Корчмы;

Светало; зябли; рыбу ели.

 

И, раз свалясь, запеть: «Седой,

Я шел и пал без сил. Когда–то

Давился город лебедой,

Купавшейся в слезах солдаток.

 

В тени безлунных длинных риг,

В огнях баклаг и бакалеен,

Наверное и он – старик

И тоже следом околеет».

 

Так пел я, пел и умирал.

И умирал и возвращался

К ее рукам, как бумеранг,

И – сколько помнится – прощался.

 

1917

 

Любка

 

В. В. Гольцеву

 

Недавно этой просекой лесной

Прошелся дождь, как землемер и метчик.

Лист ландыша отяжелен блесной,

Вода забилась в уши царских свечек.

 

Взлелеяны холодным сосняком,

Они росой оттягивают мочки,

Не любят дня, растут особняком

И даже запах льют поодиночке.

 

Когда на дачах пьют вечерний чай,

Туман вздувает паруса комарьи,

И ночь, гитарой брякнув невзначай,

Молочной мглой стоит в иван–да–марье.

 

Тогда ночной фиалкой пахнет всё:

Лета и лица. Мысли. Каждый случай,

Который в прошлом может быть спасен

И в будущем из рук судьбы получен.

 

1927

 

 

Любовь Фауста

 

Все фонари, всех лавок скарлатина,

Всех кленов коленкор

С недавних пор

Одно окно стянули паутиной.

 

Клеенки всех столовых. Bесь масштаб

Шкапов и гипсов мысли. Bсе казармы.

Весь шабаш безошибочной мечты.

С недавних пор

К violette de parme. (*)

 

------------------------------

(*) к пармской фиалке (франц.)

 

Весь душный деготь магий. Доктора

И доги. Bсе гремучие загрузки

Рожков, кружащих полночь - со вчера

К несчастной блузке.

 

Зола всех июлей, зелень всех калений,

Олифа лбов; сползающий компресс

Небес лечебных. Bсе, что о галене

Гортанно и арабски клегчет бес

       и шепчет гений.

 

Все масло всех портретов; все береты,

Все жженой пробкой, чертом, от руки,

Чулком в известку втертые

             поэты.

          и чудаки.

       С недавних пор.

 

1917

 

Магдалина

 

1

 

Чуть ночь, мой демон тут как тут,

За прошлое моя расплата.

Придут и сердце мне сосут

Воспоминания разврата,

Когда, раба мужских причуд,

Была я дурой бесноватой

И улицей был мой приют.

 

Осталось несколько минут,

И тишь наступит гробовая.

Но, раньше чем они пройдут,

Я жизнь свою, дойдя до края,

Как алавастровый сосуд,

Перед тобою разбиваю.

 

О, где бы я теперь была,

Учитель мой и мой Спаситель,

Когда б ночами у стола

Меня бы вечность не ждала,

Как новый, в сети ремесла

Мной завлеченный посетитель.

 

Но объясни, что значит грех,

И смерть, и ад, и пламень серный,

Когда я на глазах у всех

С тобой, как с деревом побег,

Срослась в своей тоске безмерной.

 

Когда твои стопы, Исус,

Оперши о свои колени,

Я, может, обнимать учусь

Креста четырехгранный брус

И, чувств лишаясь, к телу рвусь,

Тебя готовя к погребенью.

 

2

 

У людей пред праздником уборка.

В стороне от этой толчеи

Обмываю миром из ведерка

Я стопы пречистые твои.

 

Шарю и не нахожу сандалий.

Ничего не вижу из–за слез.

На глаза мне пеленой упали

Пряди распустившихся волос.

 

Ноги я твои в подол уперла,

Их слезами облила, Исус,

Ниткой бус их обмотала с горла,

В волосы зарыла, как в бурнус.

 

Будущее вижу так подробно,

Словно ты его остановил.

Я сейчас предсказывать способна

Вещим ясновиденьем сивилл.

 

Завтра упадет завеса в храме,

Мы в кружок собьемся в стороне,

И земля качнется под ногами,

Может быть, из жалости ко мне.

 

Перестроятся ряды конвоя,

И начнется всадников разъезд.

Словно в бурю смерч, над головою

Будет к небу рваться этот крест.

 

Брошусь на землю у ног распятья,

Обомру и закушу уста.

Слишком многим руки для объятья

Ты раскинешь по концам креста.

 

Для кого на свете столько шири,

Столько муки и такая мощь?

Есть ли столько душ и жизней в мире?

Столько поселений, рек и рощ?

 

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до воскресенья дорасту.

 

1949

 

Марбург

 

Я вздрагивал. Я загорался и гас.

Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, –

Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ.

Как жаль её слез! Я святого блаженней.

 

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтён

Вторично родившимся. Каждая малость

Жила и, не ставя меня ни во что,

B прощальном значенье своём подымалась.

 

Плитняк раскалялся, и улицы лоб

Был смугл, и на небо глядел исподлобья

Булыжник, и ветер, как лодочник, грёб

По липам. И всё это были подобья.

 

Но, как бы то ни было, я избегал

Их взглядов. Я не замечал их приветствий.

Я знать ничего не хотел из богатств.

Я вон вырывался, чтоб не разреветься.

 

Инстинкт прирождённый, старик-подхалим,

Был невыносим мне. Он крался бок о бок

И думал: «Ребячья зазноба. За ним,

К несчастью, придётся присматривать в оба».

 

«Шагни, и ещё раз», – твердил мне инстинкт,

И вёл меня мудро, как старый схоластик,

Чрез девственный, непроходимый тростник

Нагретых деревьев, сирени и страсти.

 

«Научишься шагом, а после хоть в бег», –

Твердил он, и новое солнце с зенита

Смотрело, как сызнова учат ходьбе

Туземца планеты на новой планиде.

 

Одних это всё ослепляло. Другим –

Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.

Копались цыплята в кустах георгин,

Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.

 

Плыла черепица, и полдень смотрел,

Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге

Кто, громко свища, мастерил самострел,

Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.

 

Желтел, облака пожирая, песок.

Предгрозье играло бровями кустарника.

И небо спекалось, упав на кусок

Кровоостанавливающей арники.

 

В тот день всю тебя, от гребёнок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Носил я с собою и знал назубок,

Шатался по городу и репетировал.

 

Когда я упал пред тобой, охватив

Туман этот, лёд этот, эту поверхность

(Как ты хороша!) – этот вихрь духоты…

О чём ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут.

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Тут жил Мартин Лютер. Там – братья Гримм.

Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.

И всё это помнит и тянется к ним.

Всё – живо. И всё это тоже – подобья.

 

Нет, я не пойду туда завтра. Отказ –

Полнее прощанья. Bсе ясно. Мы квиты.

Вокзальная сутолока не про нас.

Что будет со мною, старинные плиты?

 

Повсюду портпледы разложит туман,

И в обе оконницы вставят по месяцу.

Тоска пассажиркой скользнёт по томам

И с книжкою на оттоманке поместится.

 

Чего же я трушу? Bедь я, как грамматику,

Бессонницу знаю. У нас с ней союз.

Зачем же я, словно прихода лунатика,

Явления мыслей привычных боюсь?

 

Ведь ночи играть садятся в шахматы

Со мной на лунном паркетном полу,

Акацией пахнет, и окна распахнуты,

И страсть, как свидетель, седеет в углу.

 

И тополь – король. Я играю с бессонницей.

И ферзь – соловей. Я тянусь к соловью.

И ночь побеждает, фигуры сторонятся,

Я белое утро в лицо узнаю.

 

1916, 1928

 

Маргарита

 

Разрывая кусты на себе, как силок,

Маргаритиных стиснутых губ лиловей,

Горячей, чем глазной маргаритин белок,

Бился, щелкал, царил и сиял соловей.

Он как запах от трав исходил. Он как ртуть

Очумелых дождей меж черемух висел.

Он кору одурял. Задыхаясь, ко рту

Подступал. Оставался висеть на косе.

 

И, когда изумленной рукой проводя

По глазам, маргарита влеклась к серебру,

То казалось, под каской ветвей и дождя

Повалилась без сил амазонка в бору.

 

И затылок с рукою в руке у него,

А другую назад заломила, где лег,

Где застрял, где повис ее шлем теневой,

Разрывая кусты на себе, как силок.

 

1930

 

Марине Цветаевой

 

Ты вправе, вывернув карман,

Сказать: ищите, ройтесь, шарьте.

Мне все равно, чем сыр туман.

Любая быль  как утро в марте.

 

Деревья в мягких армяках

Стоят в грунту из гумигута,

Хотя ветвям наверняка

Невмоготу среди закута.

 

Роса бросает ветки в дрожь,

Струясь, как шерсть на мериносе.

Роса бежит, тряся, как еж,

Сухой копной у переносья.

 

Мне все равно, чей разговор

Ловлю, плывущий ниоткуда.

Любая быль  как вешний двор,

Когда он дымкою окутан.

 

Мне все равно, какой фасон

Сужден при мне покрою платьев.

Любую быль сметут как сон,

Поэта в ней законопатив.

Клубясь во много рукавов,

Он двинется подобно дыму

Из дыр эпохи роковой

В иной тупик непроходимый.

 

Он вырвется, курясь, из прорв

Судеб, расплющенных в лепеху,

И внуки скажут, как про торф:

Горит такого-то эпоха.

 

1943

 

Март

 

Солнце греет до седьмого пота,

И бушует, одурев, овраг.

Как у дюжей скотницы работа,

Дело у весны кипит в руках.

 

Чахнет снег и болен малокровьем

В веточках бессильно синих жил.

Но дымится жизнь в хлеву коровьем,

И здоровьем пышут зубья вил.

 

Эти ночи, эти дни и ночи!

Дробь капелей к середине дня,

Кровельных сосулек худосочье,

Ручейков бессонных болтовня!

 

Настежь всё, конюшня и коровник.

Голуби в снегу клюют овес,

И всего живитель и виновник –

Пахнет свежим воздухом навоз.

 

Матрос в Москве

 

Я увидал его, лишь только

С прудов зиме

Мигнул каток шестом флагштока

И сник во тьме.

Был чист каток, и шест был шаток,

И у перил,

У растаращенных рогаток,

Он закурил.

Был юн матрос, а ветер  юрок:

Напал и сгреб,

И вырвал, и задул окурок,

И ткнул в сугроб.

Как ночь, сукно на нем сидело,

Как вольный дух

Шатавшихся, как он, без дела

Ноябрьских мух.

 

Как право дуть из всех отверстий,

Сквозь все  колоть,

Как ночь, сидел костюм из шерсти

Мешком, не вплоть.

 

И эта шерсть, и шаг неверный,

И брюк покрой

Трактиром пахли на галерной,

Песком, икрой.

 

Москва казалась сортом щебня,

Который шел

В размол, на слом, в пучину гребней,

На новый мол.

 

Был ветер пьян, и обдал дрожью:

С вина  буян.

Взглянул матрос (матрос был тоже,

Как ветер, пьян).

 

Угольный дом напомнил чем-то

Плавучий дом:

За шапкой, вея, дыбил ленты

Морской фантом.

 

За ним шаталось, якорь с цепью

Ища в дыре,

Соленое великолепье

Бортов и рей.

 

Огромный бриг, громадой торса

Задрав бока,

Всползая и сползая, терся

Об облака.

 

Москва в огнях играла, мерзла,

Роился шум,

А бриг вздыхал, и штевень ерзал,

И ахал трюм.

 

Матрос взлетал и ник, колышим,

Смешав в одно

Морскую низость с самым высшим,

С звездами  дно.

 

 

Как зверски рявкать надо клетке

Такой грудной!

Но недоразуменья редки

У них с волной.

 

Со стеньг, с гирлянды поднебесий,

Почти с планет

Горланит пене, перевесясь:

«сегодня нет!»

 

В разгоне свищущих трансмиссий,

Едва упав

За мыс, кипит опять на мысе

Седой рукав.

На этом воющем заводе

Сирен, валов,

Огней и поршней полноводья

Не тратят слов.

Но в адском лязге передачи

Тоски морской

Стоят, в карманы руки пряча,

Как в мастерской.

Чтоб фразе рук не оторвало

И первых слов

Ремнями хлещущего шквала

Не унесло.

 

1925

 

 

Мейерхольдам

 

Желоба коридоров иссякли.

Гул отхлынул и сплыл, и заглох.

У окна, опоздавши к спектаклю,

Вяжет вьюга из хлопьев чулок.

Рытым ходом за сценой залягте,

И, обуглясь у всех на виду,

Как дурак, я зайду к вам в антракте,

И смешаюсь и слов не найду.

Я увижу деревья и крыши.

Вихрем кинуться мушки во тьму.

По замашкам зимы замухрышки

Я игру в кошки-мышки пойму.

Я скажу, что от этих ужимок

Еле цел я остался внизу,

Что пакет развязался и вымок,

И что я вам другой привезу.

Что от чувств на земле нет отбою,

Что в руках моих  плеск из фойе,

Что из этих признаний  любое

Вам обоим, а лучшее  ей.

Я люблю ваш нескладный развалец,

Жадной проседи взбитую прядь.

Если даже вы в это выгрались,

Ваша правда, так надо играть.

Так играл пред землей молодою

Одаренныщ один режиссер,

Что носился как дух над водою

И ребро сокрушенное тер.

И, протискавшись в мир из-за дисков

Наобум размещенных светил,

За дрожащую руку артистку

На дебют роковой выводил.

Той же пьесою неповторимой,

Точно запахом краски дыша,

Вы всего себя стерли для грима.

Имя этому гриму  душа.

 

1943

 

Мельницы

 

Стучат колеса на селе.

Струятся и хрустят колосья.

Далёко, на другой земле

Рыдает пес, обезголосев.

 

Село в серебряном плену

Горит белками хат потухших,

И брешет пес, и бьет в луну

Цепной, кудлатой колотушкой.

 

Мигают вишни, спят волы,

Внизу спросонок пруд маячит,

И кукурузные стволы

За пазухой початки прячут.

 

А над кишеньем всех естеств,

Согбенных бременем налива,

Костлявой мельницы крестец,

Как крепость, высится ворчливо.

 

Плакучий Харьковский уезд,

Русалочьи начесы лени,

И ветел, и плетней, и звезд,

Как сизых свечек, шевеленье.

 

Как губы, – шепчут; как руки, – вяжут;

Как вздох, – невнятны, как кисти, – дряхлы.

И кто узнает, и кто расскажет,

Чем тут когда–то дело пахло?

 

И кто отважится и кто осмелится

Из сонной одури хоть палец высвободить,

Когда и ветряные мельницы

Окоченели на лунной исповеди?

 

Им ветер был роздан, как звездам – свет.

Он выпущен в воздух, а нового нет.

А только, как судна, земле вопреки,

Воздушною ссудой живут ветряки.

 

Ключицы сутуля, крыла разбросав,

Парят на ходулях, степей паруса.

И сохнут на срубах, висят на горбах

Рубахи из луба, порты – короба.

 

Когда же беснуются куры и стружки,

И дым коромыслом, и пыль столбом,

И падают капли медяшками в кружки,

И ночь подплывает во всем голубом,

 

И рвутся оборки настурций, и буря,

Баллоном раздув полотно панталон,

Вбегает и видит, как тополь, зажмурясь,

Нашествием снега слепит небосклон, –

 

Тогда просыпаются мельничные тени.

Их мысли ворочаются, как жернова.

И они огромны, как мысли гениев,

И несоразмерны, как их права.

 

Теперь перед ними всей жизни умолот.

Все помыслы степи и все слова,

Какие жара в горах придумала,

Охапками падают в их постава.

 

Завидевши их, паровозы тотчас же

Врезаются в кашу, стремя к ветрякам,

И хлопают паром по тьме клокочущей,

И мечут из топок во мрак потроха.

 

А рядом, весь в пеклеванных выкликах,

Захлебываясь кулешом подков,

Подводит шлях, в пыли по щиколку,

Под них свой сусличий подкоп.

 

Они ж, уставая от далей, пожалованных

Валам несчастной шестерни,

Меловые обвалы пространств обмалывают

И судьбы, и сердца, и дни.

 

И они перемалывают царства проглоченные,

И, вращая белками, пылят облака,

И, быть может, нигде не найдется вотчины,

Чтоб бездонным мозгам их была велика.

 

Но они и не жалуются на каторгу.

Наливаясь в грядущем и тлея в былом,

Неизвестные зарева, как элеваторы,

Преисполняют их теплом.

 

1915, 1928

 

Мельхиор

 

Храмовый в малахите ли холен,

Возлелеян в сребре косогор

Многодольную голь колоколен

Мелководный несет мельхиор.

 

Над канавой иззвеженной сиво

Столбенеют в тускле берега,

Оттого что мосты без отзыву

Водопьянью над згой бочага,

 

Но, курчавой крушася карелой,

По бересте дворцовой раздран

Обольется и кремль обгорелый

Теплой смирной стоячих румян.

 

Как под стены зоряни зарытой,

За окоп, под босой бастион

Волокиты мосты  волокиту

Собирают в дорожный погон.

 

И, братаясь, раскат со раскатом,

Башни слюбятся сердцу на том,

Что, балакирем склабясь над блатом,

Разболтает пустой часоем.

 

1914

 

Метель

 

1

 

В посаде, куда ни одна нога

Не ступала, лишь ворожеи да вьюги

Ступала нога, в бесноватой округе,

Где и то, как убитые, спят снега, –

 

Постой, в посаде, куда ни одна

Нога не ступала, лишь ворожеи

Да вьюги ступала нога, до окна

Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.

 

Ни зги не видать, а ведь этот посад

Может быть в городе, в Замоскворечьи,

В Замостьи, и прочая (в полночь забредший

Гость от меня отшатнулся назад).

 

Послушай, в посаде, куда ни одна

Нога не ступала, одни душегубы,

Твой вестник – осиновый лист, он безгубый,

Безгласен, как призрак, белей полотна!

 

Метался, стучался во все ворота,

Кругом озирался, смерчом с мостовой...

– Не тот это город, и полночь не та,

И ты заблудился, ее вестовой!

 

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.

В посаде, куда ни один двуногий...

Я тоже какой–то... о город, и полночь не та,

И ты заблудился, ее вестовой!

 

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.

В посаде, куда ни один двуногий...

Я тоже какой–то... я сбился с дороги:

– Не тот это город, и полночь не та.

 

           2

 

Все в крестиках двери, как в Варфоломееву

Ночь. Распоряженья пурги–заговорщицы:

Заваливай окна и рамы заклеивай,

Там детство рождественской елью топорщится.

 

Бушует бульваров безлиственных заговор.

Они поклялись извести человечество.

На сборное место, город! За город!

И вьюга дымится, как факел над нечистью.

Пушинки непрошенно валятся на руки.

Мне страшно в безлюдья пороши разнузданной.

Снежинки снуют, как ручные фонарики.

Вы узнаны, ветки! Прохожий, ты узнан!

 

Дыра полыньи, и мерещится в музыке

Пурги:– Колиньи, мы узнали твой адрес!–

Секиры и крики: – Вы узнаны, узники

Уюта!– и по двери мелом – крест–накрест.

 

Что лагерем стали, что подняты на ноги

Подонки творенья, метели – сполагоря.

Под праздник отправятся к праотцам правнуки.

Ночь Варфоломеева. За город, за город!

 

1914, 1928

 

Мефистофель

 

Из массы пыли за заставы

По воскресеньям высыпали,

Меж тем как, дома не застав их,

Ломились ливни в окна спален.

 

Велось у всех, чтоб за обедом

Хотя б на третье дождь был подан,

Меж тем как вихрь - велосипедом

Летал по комнатным комодам.

 

Меж тем как там до потолков их

Взлетали шелковые шторы,

Расталкивали бестолковых

Пруды, природа и просторы.

 

Длиннейшим поездом линеек

Позднее стягивались к валу,

Где тень, пугавшая коней их,

Ежевечерне оживала.

 

В чулках как кровь, при паре бантов,

По залитой зарей дороге,

Упав как лямки с барабана,

Пылили дьяволовы ноги.

 

Казалось, захлестав из низкой

Листвы струей высокомерья,

Снесла б весь мир надменность диска

И терпит только эти перья.

 

Считая ехавших, как вехи,

Едва прикладываясь к шляпе,

Он шел, откидываясь в смехе,

Шагал, приятеля облапя.

 

1928

 

* * *

 

Мне по душе строптивый норов

Артиста в силе: он отвык

От фраз, и прячется от взоров,

И собственных стыдится книг.

 

Но всем известен этот облик.

Он миг для пряток прозевал.

Назад не повернуть оглобли,

Хотя б и затаясь в подвал.

 

Судьбы под землю не заямить.

Как быть? Неясная сперва,

При жизни переходит в память

Его признавшая молва.

 

Но кто ж он? На какой арене

Стяжал он поздний опыт свой?

С кем протекли его боренья?

С самим собой, с самим собой.

 

Как поселенье на Гольфштреме,

Он создан весь земным теплом.

В его залив вкатило время

Всё, что ушло за волнолом.

 

Он жаждал воли и покоя,

А годы шли примерно так,

Как облака над мастерскою,

Где горбился его верстак.

__

 

А в те же дни на расстояньи

За древней каменной стеной

Живёт не человек, – деянье:

Поступок ростом с шар земной.

 

Судьба дала ему уделом

Предшествующего пробел.

Он – то,  что снилось самым смелым,

Но до него никто не смел.

 

За этим баснословным делом

Уклад вещей остался цел.

Он не взвился небесным телом,

Не исказился, не истлел.

 

В собраньи сказок и реликвий,

Кремлём плывущих над Москвой,

Столетья так к нему привыкли,

Как к бою башни часовой.

 

Но он остался человеком

И если, зайцу вперерез

Пальнёт зимой по лесосекам,

Ему, как всем, ответит лес.

__

 

И этим гением поступка

Так поглощён другой, поэт,

Что тяжелеет, словно губка,

Любою из его примет.

 

Как в этой двухголосной фуге

Он сам ни бесконечно мал,

Он верит в знанье друг о друге

Предельно крайних двух начал.

 

1935 – 1936

 

* * *

 

Мне хочется домой, в огромность

Квартиры, наводящей грусть.

Войду, сниму пальто, опомнюсь,

Огнями улиц озарюсь.

 

Перегородок тонкоребрость

Пройду насквозь, пройду, как свет,

Пройду, как образ входит в образ

И как предмет сечет предмет.

 

Пускай пожизненность задачи,

Врастающей в заветы дней,

Зовется жизнию сидячей, –

И по такой, грущу по ней.

 

Опять знакомостью напева

Пахнут деревья и дома.

Опять направо и налево

Пойдет хозяйничать зима.

 

Опять к обеду на прогулке

Наступит темень, просто страсть.

Опять научит переулки

Охулки на руки не класть.

 

Опять повалят с неба взятки,

Опять укроет к утру вихрь

Осин подследственных десятки

Сукном сугробов снеговых.

 

Опять опавшей сердца мышцей

Услышу и вложу в слова,

Как ты ползешь и как дымишься,

Встаешь и строишься, Москва.

 

И я приму тебя, как упряжь,

Тех ради будущих безумств,

Что ты, как стих, меня зазубришь,

Как быль, запомнишь наизусть.

 

 

Мороз

 

Над банями дымятся трубы

И дыма белые бока

У выхода в платки и шубы

Запахивают облака.

 

Весь жар души дворы вложили

В сугробы, тропки и следки,

И рвутся стужи сухожилья,

И виснут виэга языки.

 

Лучи стругают, вихри сверлят,

И воздух, как пила, остер,

И как мороженая стерлядь

Пылка дорога, бел простор.

 

Коньки, поленья, елки, миги,

Огни, волненья, времена,

И в вышине струной вязиги

Загнувшаяся тишина.

 

1927

 

Морской мятеж

 

Приедается все,

Лишь тебе не дано примелькаться.

Дни проходят,

И годы проходят

И тысячи, тысячи лет.

В белой рьяности волн,

Прячась

B белую пряность акаций,

Может, ты-то их,

Море,

И сводишь, и сводишь на нет.

 

Ты на куче сетей.

Ты курлычешь,

Как ключ, балагуря,

И, как прядь за ушком,

Чуть щекочет струя за кормой.

Ты в гостях у детей.

Но какою неслыханной бурей

Отзываешься ты,

Когда даль тебя кличет домой!

 

Допотопный простор

Свирепеет от пены и сипнет.

Расторопный прибой

Сатанеет

От прорвы работ.

Все расходится врозь

И по-своему воет и гибнет,

И, свинея от тины,

По сваям по-своему бьет.

 

Пресноту парусов

Оттесняет назад

Одинакость

Помешавшихся красок,

И близится ливня стена.

И все ниже спускается небо

И падает накось,

И летит кувырком,

И касается чайками дна.

 

Гальванической мглой

Взбаламученных туч

Неуклюже,

Вперевалку, ползком,

Пробираются в гавань суда.

Синеногие молньи

Лягушками прыгают в лужу.

Голенастые снасти

Швыряет

Туда и сюда.

 

Все сбиралось всхрапнуть.

И карабкались крабы,

И к центру

Тяжелевшего солнца

Клонились головки репья.

И мурлыкало море.

В версте с половиной от тендра,

Серый кряж броненосца

Оранжевым крапом

Рябя.

 

Солнце село.

И вдруг

Электричеством вспыхнул  "Потемкин».

Со спардека на камбуз

Нахлынуло полчище мух.

Мясо было с душком...

И на море упали потемки.

Свет брюзжал до зари

И забрезжившим утром потух.

Глыбы

Утренней зыби

Скользнули,

Как ртутные бритвы,

По подножью громады,

И, глядя на них с высоты,

Стал дышать броненосец

И ожил.

Пропели молитву.

Стали скатывать палубу.

Вынесли в море щиты.

За обедом к котлу не садились

И кушали молча

Хлеб да воду,

Как вдруг раздалось:

- Все на ют!

По местам!

На две вахты!

И в кителе некто,

Чернея от желчи,

Гаркнул:

- Смирно! -

С буксирного кнехта

Грозя семистам.

- Недовольство!!!

Кто кушать - к котлу,

Кто не хочет - на рею.

Bыходи!

Вахты замерли, ахнув.

И вдруг, сообща,

Устремились в смятеньи

От кнехта

Бегом к батарее.

- Стой!

Довольно! -

Вскричал

Озверевший апостол борща.

Часть бегущих отстала.

Он стал поперек.

- Снова шашни!!!-

Он скомандовал:

- Боцман,

Брезент!

 

Караул, оцепить!-

Остальные,

Забившись толпой в батарейную башню,

Ждали в ужасе казни,

Имевшей вот-вот наступить.

 

Шибко бились сердца.

И одно,

Не стерпевшее боли,

Взвыло:

- Братцы!

Да что ж это!

И, волоса шевеля:

- Бей их, братцы, мерзавцев!

За ружья!

Да здравствует воля! -

Лязгом стали и ног

Откатилось

К ластам корабля.

 

И восстанье взвилось,

Шелестя,

До высот за бизанью,

И раздулось,

И там

Кистенем

Описало дугу.

- Что нам взапуски бегать!

Да стой же, мерзавец!

Достану! -

Трах-тах-тах...

Вынос кисти по цели

И залп на бегу.

 

Трах-тах-тах...

И запрыгали пули по палубам,

С палуб,

Трах-тах-тах...

По воде,

По пловцам.

- Он еще на борту!!! -

Залпы в воду и в воздух.

- Ага!

Ты звереешь от жалоб!!! -

Залпы, залпы,

И за ноги за борт

И марш в порт-артур.

 

А в машинном возились,

Не зная еще хорошенько,

Как на шканцах дела,

Когда, тенью проплыв по котлам,

По машинной решетке

Гигантом

Прошел

Матюшенко

 

И, нагнувшись над адом,

Вскричал:

- Степа!

Наша взяла!

Машинист понялся.

Обнялись.

- Попытаем без нянек.

Будь покоен!

Под стражей.

А прочим по пуле и вплавь.

Я зачем к тебе, Степа, -

Каков у нас младший механик?

- Есть один.

- Ну и ладно.

Ты мне его наверх отправь.

День прошел.

На заре,

Облачась в дымовую завесу,

Крикнул в рупор матросам матрос:

- выбирай якоря! -

Голос в облаке смолк.

Броненосец пошел на одессу,

По суровому кряжу

Оранжевым крапом

Горя.

 

1944

 

Морской штиль

 

Палящим полднем вне времен

В одной из лучших экономий

Я вижу движущийся сон, -

Историю в сплошной истоме.

 

Прохладой заряжен револьвер

Подвалов, и густой салют

Селитрой своды отдают

Гостям при входе в полдень с воли.

В окно ж из комнат в этом доме

Не видно ни с каких сторон

Следов знакомой жизни, кроме

Воды и неба вне времен.

Хватясь искомого приволья,

Я рвусь из низких комнат вон.

Напрасно! За лиловый фольварк,

Под слуховые окна служб

Bерст на сто в черное безмолвье

Уходит белой лентой глушь.

Верст на сто путь на запад занят

Клубничной пеной, и янтарь

Той пены за собою тянет

Глубокой ложкой вал винта.

А там, с обмылками в обнимку,

С бурлящего песками дна,

Как кверху всплывшая клубника,

Круглится цельная волна.

 

1923

 

Москва в декабре

 

Снится городу:

Bсе,

Чем кишит,

Исключая шпионства,

Озаренная даль,

Как на сыплющееся пшено,

Из окрестностей пресни

Летит

На трехгорное солнце,

И купается в просе,

И просится

На полотно.

 

Солнце смотрит в бинокль

И прислушивается

К орудьям,

Круглый день на закате

И круглые дни на виду.

Прудовая заря

Достигает

До пояса людям,

И не выше грудей

Баррикадные рампы во льду.

 

Беззаботные толпы

Снуют,

Как бульварные крали.

Сутки,

Круглые сутки

Работают

Поршни гульбы.

Ходят гибели ради

Глядеть пролетарского граля,

Шутят жизнью,

Смеются,

Шатают и валят столбы.

 

Вот отдельные сцены.

Аквариум.

Митинг.

О чем бы

Ни кричали внутри,

За сигарой сигару куря,

В вестибюле дуреет

Дружинник

С фитильною бомбой.

Трут во рту.

Он сосет эту дрянь,

Как запал фонаря.

 

И в чаду, за стеклом

Видит он:

Тротуар обезродел.

И еще видит он:

Расскакавшись

На снежном кругу,

Как с летящих ветвей,

Со стремян

И прямящихся седел,

Спешась, градом,

Как яблоки,

Прыгают

Куртки драгун.

 

На десятой сигаре,

Тряхнув театральною дверью,

Побледневший курильщик

Выходит

На воздух,

Во тьму.

Хорошо б отдышаться!

Бабах...

И - как лошади прерий -

Табуном,

Врассыпную -

И сразу легчает ему.

Шашки.

Бабьи платки.

Бакенбарды и морды вогулок.

Густо бредят костры.

Ну и кашу мороз заварил!

Гулко ухает в фидлерцев

Пушкой

Машков переулок.

Полтораста борцов

Против тьмы без числа и мерил.

После этого

Город

Пустеет дней на десять кряду.

Исчезает полиция.

Снег неисслежен и цел.

Кривизну мостовой

Выпрямляет

Прицел с баррикады.

Bымирает ходок

И редчает, как зубр, офицер.

Bсюду груды вагонов,

Завещанных конною тягой.

Электрический ток

Только с год

Протянул провода.

Но и этот, поныне

Судящийся с далью сутяга,

Для борьбы

Всю как есть

Отдает свою сеть без суда.

Десять дней, как палят

По миусским конюшням

Бутырки.

Здесь сжились с трескотней,

И в четверг,

Как смолкает пальба,

Взоры всех

Устремляются

Кверху,

Как к куполу цирка:

 

Небо в слухах,

В трапециях сети,

В трамвайных столбах.

 

Их - что туч.

Все черно.

Говорят о конце обороны.

Обыватель устал.

Неминуемо будет праветь.

«Мин и Риман», -

Гремят

На заре

Переметы перрона,

И семеновский полк

Переводят на брестскую ветвь.

 

Значит, крышка?

Шабаш?

Это после боев, караулов

Ночью, стужей трескучей,

С винчестерами, вшестером? ..

Перед ними бежал

И подошвы лизал

Переулок.

Рядом сад холодел,

Шелестя ледяным серебром.

 

Но пора и сбираться.

Смеркается.

Крепнет осада.

В обручах канонады

Сараи, как кольца, горят.

Как воронье гнездо,

Под деревья горящего сада

Сносит крышу со склада,

Кружась,

Бесноватый снаряд.

 

Понесло дураков!

Это надо ведь выдумать:

В баню!

Переждать бы смекнули.

Добро, коли баня цела.

Сунься за дверь - содом.

Небо гонится с визгом кабаньим

За сдуревшей землей.

Топот, ад, голошенье котла.

 

В свете зарева

Наспех

У прохорова на кухне

Двое бороды бреют.

Но делу бритьем не помочь.

Точно мыло под кистью,

Пожар

Наплывает и пухнет.

 

Как от искры,

Пылает

От имени минова ночь.

Bсе забилось в подвалы.

Крепиться нет сил.

По заводам

Темный ропот растет.

Белый флаг набивают на жердь.

Кто ж пойдет к кровопийце?

Известно кому, - коноводам!

Топот, взвизги кабаньи,-

На улице верная смерть.

Ад дымит позади.

Пуль не слышно.

Лишь вьюги порханье

Бороздит тишину.

Даже жутко без зарев и пуль.

Но дымится шоссе,

И из вихря -

Казаки верхами.

Стой!

Расспросы и обыск,

И вдаль улетает патруль.

Было утро.

Простор

Открывался бежавшим героям.

Пресня стлалась пластом,

И, как смятый грозой березняк,

Роем бабьих платков

Мыла

Выступы конного строя

И сдавала

Смирителям

Браунинги на простынях.

 

1944

 

Муза девятьсот девятого

 

Слывшая младшею дочерью

Гроз, из фамилии ливней,

Ты, опыленная дочерна

Громом, как крылья крапивниц!

Молния былей пролившихся,

Мглистость молившихся мыслей,

Давность, ты взрыта излишеством,

Ржавчиной блеск твой окислен!

Башни, сшибаясь, набатили,

Вены вздымались в галопе.

Небо купалося в кратере,

Полдень стоял на подкопе.

Луч оловел на посудинах.

И, как пески на самуме,

Клубы догадок полуденных

Рот задыхали безумьем.

Твой же глагол их осиливал,

Но от всемирных песчинок

Хруст на зубах, как от пылева,

Напоминал поединок.

 

1917

 

Музыка

 

Дом высился, как каланча.

По тесной лестнице угольной

Несли рояль два силача,

Как колокол на колокольню.

Они тащили вверх рояль

Над ширью городского моря,

Как с заповедями скрижаль

На каменное плоскогорье.

И вот в гостиной инструмент,

И город в свисте, шуме, гаме,

Как под водой на дне легенд,

Bнизу остался под ногами.

Жилец шестого этажа

На землю посмотрел с балкона,

Как бы ее в руках держа

И ею влавствуя законно.

Вернувшись внутрь, он заиграл

Не чью-нибудь чужую пьесу,

Но собственную мысль, хорал,

Гуденье мессы, шелест леса.

Раскат импровизаций нес

Ночь, пламя, гром пожарных бочек,

Бульвар под ливнем, стук колес,

Жизнь улиц, участь одиночек.

Так ночью, при свечах, взамен

Былой наивности нехитрой,

Свой сон записывал шопен

На черной выпилке пюпитра.

 

Или, опередивши мир

На поколения четыре,

По крышам городских квартир

Грозой гремел полет валькирий.

 

Или консерваторский зал

При адском грохоте и треске

До слез чайковский потрясал

Судьбой паоло и франчески.

 

1925

 

Мухи мучканской чайной

 

Если бровь резьбою

Потный лоб украсила,

Значит, и разбойник?

Значит, за дверь засветло?

 

Но в чайной, где черные вишни

Глядят из глазниц и из мисок

На веток кудрявый девичник,

Есть, есть чему изумиться!

 

Солнце, словно кровь с ножа,

Смыл - и стал необычаен.

Словно преступленья жар

Заливает черным чаем.

 

Пыльный мак паршивым пащенком

Никнет в жажде берегущей

К дню, в душе его кипящему,

К дикой, терпкой божьей гуще.

 

Ты завешь меня святым,

Я тебе и дик и чуден, -

А глыбастые цветы

На часах и на посуде?

 

Неизвестно, на какой

Из страниц земного шара

Отпечатаны рекой

Зной и тявканье овчарок,

Дуб и вывески финифть.

Не стерпевшая и плашмя

Кинувшаяся от ив

К прудовой курчавой яшме.

Но текут и по ночам

Мухи с дюжин, пар и порций,

С крученого паныча,

С мутной книжки стихотворца.

Будто это бред с пера,

Не владеючи собою,

Брызнул окна запирать

Саранчою по обоям.

Будто в этот час пора

Разлететься всем пружинам,

И жужжа, трясясь, спираль

Тополь бурей окружила.

Где?  B каких местах?  B каком

Дико мыслящемся крае?

Знаю только: в сушь и в гром,

Пред грозой, в июле, - знаю.

 

1953

 

 

Мучкап

 

Душа - душна, и даль табачного

Какого-то, как мысли, цвета.

У мельниц - вид села рыбачьего:

Седые сети и корветы.

 

Крылатою стоянкой парусной

Застыли мельницы в селеньи,

И все полно тоскою яростной

Отчаянья и нетерпенья.

 

Ах, там и час скользит, как камешек

Заливом, мелью рикошета!

Увы, не тонет, нет, он там еще,

Табачного, как мысли, цвета.

 

Увижу нынче ли опять ее?

До поезда ведь час. Конечно!

Но этот час обьят апатией

Морской, предгромовой, кромешной.

 

1949

 

На пароходе

 

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

 

Гремели блюда у буфетчика.

Лакей зевал, сочтя судки.

В реке, на высоте подсвечника,

Кишмя кишели светляки.

 

Они свисали ниткой искристой

С прибрежных улиц. Било три.

Лакей салфеткой тщился выскрести

На бронзу всплывший стеарин.

 

Седой молвой, ползущей исстари,

Ночной былиной камыша

Под Пермь, на бризе, в быстром бисере

Фонарной ряби Кама шла.

 

Волной захлебываясь, на волос

От затопленья, за суда

Ныряла и светильней плавала

В лампаде камских вод звезда.

 

На пароходе пахло кушаньем

И лаком цинковых белил.

По Каме сумрак плыл с подслушанным,

Не пророня ни всплеска, плыл.

 

Держа в руке бокал, вы суженным

Зрачком следили за игрой

Обмолвок, вившихся за ужином,

Но вас не привлекал их рой.

 

Вы к былям звали собеседника,

К волне до вас прошедших дней,

Чтобы последнею отцединкой

Последней капли кануть в ней.

 

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

 

И утро шло кровавой банею,

Как нефть разлившейся зари,

Гасить рожки в кают–компании

И городские фонари.

 

1916

 

На ранних поездах

 

Я под Москвою эту зиму,

Но в стужу, снег и буревал

Всегда, когда необходимо,

По делу в городе бывал.

 

Я выходил в такое время,

Когда на улице ни зги,

И рассыпал лесною темью

Свои скрипучие шаги.

 

Навстречу мне на переезде

Вставали ветлы пустыря.

Надмирно высились созвездья

В холодной яме января.

 

Обыкновенно у задворок

Меня старался перегнать

Почтовый или номер сорок,

А я шел на шесть двадцать пять.

 

Вдруг света хитрые морщины

Сбирались щупальцами в круг.

Прожектор несся всей махиной

На оглушенный виадук.

 

В горячей духоте вагона

Я отдавался целиком

Порыву слабости врожденной

И всосанному с молоком.

 

Сквозь прошлого перипетии

И годы войн и нищеты

Я молча узнавал России

Неповторимые черты.

 

Превозмогая обожанье,

Я наблюдал, боготворя.

Здесь были бабы, слобожане,

Учащиеся, слесаря.

 

В них не было следов холопства,

Которые кладет нужда,

И новости и неудобства

Они несли как господа.

 

Рассевшись кучей, как в повозке,

Во всем разнообразьи поз,

Читали дети и подростки,

Как заведенные, взасос.

 

Москва встречала нас во мраке,

Переходившем в серебро,

И, покидая свет двоякий,

Мы выходили из метро.

 

Потомство тискалось к перилам

И обдавало на ходу

Черемуховым свежим мылом

И пряниками на меду.

 

Март 1941

 

* * *

 

Нас мало. Нас, может быть, трое

Донецких, горючих и адских

Под серой бегущей корою

Дождей, облаков и солдатских

Советов, стихов и дискуссий

О транспорте и об искусстве.

 

Мы были людьми. Мы эпохи.

Нас сбило и мчит в караване,

Как тундру под тендера вздохи

И поршней и шпал порыванье.

Слетимся, ворвёмся и тронем,

Закружимся вихрем вороньим,

 

И – мимо! – Вы поздно поймёте.

Так, утром ударивши в ворох

Соломы – с момент на намёте, –

След ветра живёт в разговорах

Идущего бурно собранья

Деревьев над кровельной дранью.

 

1921

 

Наша гроза

 

Гроза, как жрец, сожгла сирень

И дымом жертвенным застлала

Глаза и тучи, расправляй

Губами вывих муравья.

Звон ведер сшиблен набекрень.

О, что за жадность: неба мало?

B канаве бьется сто сердец.

Гроза сожгла сирень, как жрец.

B эмали - луг. Его лазурь,

Когда бы зябли, - соскоблили.

Но даже зяблик не спешит

Стряхнуть алмазный хмель с души.

У кадок пьют еще грозу

Из сладких шапок изобилья,

И клевер бурен и багров

В бордовых брызгах маляров.

К малине липнут комары.

Однако хобот малярийный,

Как раз сюда вот, изувер,

Где роскошь лета розовей?

Сквозь блузу заронить нарыв

И сняться красной балериной?

Всадить стрекало озорства,

Где кровь, как мокрая листва?

О, верь игре моей, и верь

Гремящей вслед тебе мигрени!

Так гневу дня судьба гореть

Дичком в черешенной коре.

Поверила?  Теперь, теперь

Приблизь лицо, и в озареньи

Святого лета твоего

Раздую я в пожар его!

Я от тебя не утаю:

Ты прячешь губы в снег жасмина,

Я чую на моих тот снег,

Он тает на моих во сне.

Куда мне радость деть мою?

В стихи, в графленую осьмину?

У них растрескались уста

От ядов писчего листа.

Они с алфавитом в борьбе,

Горят румянцем на тебе.

 

1928

 

* * *

 

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших, и сердца не мучай

Ты со мной, ты во мне, ты в груди,

Как опора, как друг и как случай

 

Верой в будущее не боюсь

Показаться тебе краснобаем.

Мы не жизнь, не душевный союз —

Обоюдный обман обрубаем.

 

Из тифозной тоски тюфяков

Вон на воздух широт образцовый!

Он мне брат и рука. Он таков,

Что тебе, как письмо, адресован.

 

Надорви ж его вширь, как письмо,

С горизонтом вступи в переписку,

Победи изнуренья измор,

Заведи разговор по–альпийски.

 

И над блюдом баварских озер,

С мозгом гор, точно кости мосластых,

Убедишься, что я не фразер

С заготовленной к месту подсласткой.

 

Добрый путь. Добрый путь. Наша связь,

Наша честь не под кровлею дома.

Как росток на свету распрямясь,

Ты посмотришь на все по–другому.

 

1931

 

* * *

 

Не как люди, не еженедельно.

Не всегда, в столетье раза два

Я молил тебя: членораздельно

Повтори творящие слова.

 

И тебе ж невыносимы смеси

Откровений и людских неволь.

Как же хочешь ты, чтоб я был весел,

С чем бы стал ты есть земную соль?

 

1915

 

 

Не трогать

 

«Не трогать, свежевыкрашен»,-

    Душа не береглась,

И память - в пятнах икр и щек,

    И рук, и губ, и глаз.

 

Я больше всех удач и бед

    За то тебя любил,

Что пожелтелый белый свет

    С тобой - белей белил.

 

И мгла моя, мой друг, божусь,

    Он станет как-нибудь

Белей, чем бред, чем абажур,

    Чем белый бинт на лбу!

 

Лето 1917

 

Нежность

 

Ослепляя блеском,

Вечерело в семь.

С улиц к занавескам

Подступала темь.

Люди – манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

 

Ненастье

 

Дождь дороги заболотил.

Ветер режет их стекло.

Он платок срывает с ветел

И стрижет их наголо.

 

Листья шлепаются оземь.

Едут люди с похорон.

Потный трактор пашет озимь

B восемь дисковых борон.

Черной вспаханною зябью

Листья залетают в пруд

И по возмущенной ряби

Кораблями в ряд плывут.

Брызжет дождик через сито.

Крепнет холода напор.

Точно все стыдом покрыто,

Точно в осени  позор.

Точно срам и поруганье

B стаях листьев и ворон,

И дожде и урагане,

Хлещущих со всех сторон.

 

1946

 

Неоглядность

 

Непобедимым - многолетье,

Прославившимся  исполать!

Раздолье жить на белом свете,

И без конца морская гладь.

 

И русская судьба безбрежней,

Чем может грезиться во сне,

И вечно остается прежней

При небывалой новизне.

 

И на одноименной грани

Ее поэтов похвала,

Историков ее преданья

И армии ее дела.

 

И блеск ее морского флота,

И русских сказок закрома,

И гении ее полета,

И небо, и она сама.

 

И вот на эту ширь раздолья

Глядят из глубины веков

Нахимов в звездном ореоле

И в медальоне - ушаков.

 

Вся жизнь их - подвиг неустанный.

Они,не пожалев сердец,

Сверкают темой для романа

И дали чести образец.

 

Их жизнь не промелькнула мимо,

Не затерялась вдалеке.

Их след лежит неизгладимо

На времени и на моряке.

Они живут свежо и пылко,

Распорядительны без слов,

И чувствуют родную жилку

B горячке гордых парусов.

На боевой морской арене

Они из дымовых завес

Стрелой бросаются в сраженье

Противнику наперерез.

Бегут в расстройстве стаи турок.

За ночью следует рассвет.

На рейде тлеет, как окурок,

Турецкий тонущий корвет.

И, все препятствия осилив,

Ширяет флагманский фрегат,

Размахом вытянутых крыльев

Уже не ведая преград.

 

1924

 

Нескучный сад

 

1. Нескучный

 

Как всяыий факт на всяком бланке,

Так все дознанья хорошш

О вакханалиях изнанки

Нескучного любой души.

Он тоже - сад. B нем тоже - скучен

Набор уставших цвесть пород.

Он тоже, как сад,- нескучен

От набережной до ворот.

И, окуная парк за старой

Беседкою в заглохший пруд,

Похож и он на тень гитары,

С которой, тешась, струны рвут.

 

              2

 

Достатком, а там и пирами

И мебелью стиля жакоб

Иссушат, убьют темперамент,

Гудевший, как ветвь жуком.

Он сыплет искры с зубьев,

Когда, сгребя их в ком,

Ты бесов самолюбья

Терзаешь гребешком.

В осанке твоей: «С кой стати?»,

Любовь, а в губах у тебя

Насмешливое:  "Оставьте,

Вы хуже малых ребят».

О свежесть, о капля смарагда

В упившихся ливнем кистях,

О сонный начес беспорядка,

О дивный, божий пустяк!

 

         3. Орешник

 

Орешник тебя отрешает от дня,

И мшистые солнца ложаться с опушки

То решкой на плотное тленье пня,

То мутно-зеленым орлом на лягушку.

 

Кусты обгоняют тебя, и пока

С родимою чащей сроднишься с отвычки,

Она уж безбрежна: ряды кругляка,

И роща редеет, и птичка  как гичка,

И песня  как пена, и  наперерез,

Лазурь забирая, нырком, душегубкой

И  мимо... И долго безмолвствует лес,

Следя с облаков за пронесшейся шлюпкой.

 

О место свиданья малины с грозой,

Где, в тучи рогами лишшйника тычясь,

Горят, одуряя наш мозг молодой,

Лиловые топи угасших язычеств!

 

 

          4. В лесу

 

Луга мутило жаром лиловатым,

В лесу клубился кафедральный мрак.

Что оставалось в мире целовать им?

Он весь был их, как воск на пальцах мяк.

 

Есть сон такой, не спишь, а только снится,

Что жаждешь сна; что дремлет человек,

Которому сквозь сон палят ресницы

Два черных солнца, бьющих из под век.

 

Текли лучи. Текли жуки с отливом.

Стекло стрекоз сновало по щекам.

Был полон лес мерцаньем кропотливым,

Как под щипцами у часовщика.

 

Казалось, он уснул под стук цифири,

Меж тем как выше, в терпком янтаре,

Испытаннейшие часы в эфире

Переставляют, сверив по жаре.

 

Их переводят, сотрясают иглы

И сеют тень, и мают, и сверлят

Мачтовый мрак, который ввысь воздвигло,

В истому дня, на синий циферблат.

 

Казалось, древность счастья облетает.

Казалось, лес закатом снов объят.

Счастливые часов не наблюдают,

Но те, вдвоем, казалось, только спят.

 

          5. Спасское

 

Незабвенный сентябрь осыпается в спасском.

Не сегодня ли с дачи съезжать вам пора?

За плетнем перекликнулось эхо с подпаском

И в лесу различило удар топора.

Этой ночью за парком знобило трясину.

Только солнце взошло, и опять  наутек.

Колокольчик не пьет костоломных росинок.

На березах несмытый лиловый отек.

Лес хандрит. И ему захотелось на отдых,

Под снега, в непробудную спячку берлог.

Да и то, меж стволов, в почерневших обводах

Парк зияет в столбцах, как сплошной некролог.

Березняк престал ли линять и пятнаться,

Bодянистую сень потуплять и редеть?

Этот  ропщет еще, и опять вам  пятнадцать

И опять, о дитя, о, куда нам их деть?

Их так много уже, что не все ж  куролесить.

Их  что птиц по кустам, что грибов за межой.

Ими свой кругозор уж случалось завесить,

Их туманом случалось застлать и чужой.

В ночь кончины от тифа сгорающий комик

Слышит гул: гомерический хохот райка.

Нынче в спасском с дороги бревенчатый домик

Видит, галлюцинируя, та же тоска.

 

         6. Да будет

 

Рассвет расколыхнет свечу,

Зажжет и пустит в цель стрижа.

Напоминанием влечу:

Да будет так же жизнь свежа!

Заря, как выстрел в темноту.

Бабах!  И тухнет на лету

Пожар ружейного пыжа.

Да будет так же жизнь свежа.

Еще снаружи  ветерок,

Что ночью жался к нам, дрожа.

Зарей шел дождь, и он продрог.

Да будет так же жизнь свежа.

Он поразительно смешон!

Зачем совался в сторожа?

Он видел, вход не разрешен.

Да будет так же жизнь свежа.

 

Повелевай, пока на взмах

Платка  пока ты госпожа,

Пока  покамест мы впотьмах,

Покамест не угас пожар.

 

 

        7. Зимнее утро

(пять стихотворений)

 

Воздух седенькими складками падает.

Снег припоминает мельком, мельком:

Спатки  называлось, шепотом и патокою

День позападал за колыбельку.

 

Выйдешь  и мурашки разбегаются, и ежится

Кожица, бывало, сумки, дети,

Улица в бесшумные складки ложится

Серой рыболовной сети.

 

Все бывало, складывают: сказку о лисице,

Рыбу пошвырявшей с возу,

Дерево, сарай и варежки, и спицы,

Зимний изумленный воздух.

 

А аотом поздней, под чижиком, пред цветиками

Не сложеньем, что ли, с воли

Дуло и мело, не ей, не арифметикой ли

Подирало столик в школе?

 

Зуб, бывало, ноет: мажут его, лечат его,

В докторском глазу ж  безумье

Сумок и снежков, линованное, клетчатое,

С сонными каракулями в сумме.

 

Та же нынче сказка, зимняя, мурлыкина,

На бегу шурша метелью по газете,

За барашек грив и тротуаров выкинулась

Серой рыболовной сетью.

 

Ватная, примерзлая и байковая, фортковая

Та же жуть берез безгнездых

Гарусную ночь чем свет за чаем свертывает,

Зимний изумленный воздух.

 

 

Как не в своем рассудке,

Как дети ослушанья,

Облизываясь, сутки

Шутя мы осушали.

Иной, не отрываясь

От судорог страницы

До утренних трамваев,

Грозил заре допиться.

 

Раскидывая хлопко

Снежок, бывало, чижик

Шумит: какою пробкой

Такую рожу выжег?

И день вставал, оплеснясь,

В помойной жаркой яме,

В кругах пожарных лестниц,

Ушибленный дровами.

Я не знаю, что тошней:

Рушащийся лист с конюшни

Или то, что все в кашне,

Все в снегу и все в минувшем.

Пентюх и головотяп,

Там, меж листьев, меж дом