Я человек, я посредине мира,

За мною мириады инфузорий,

Передо мною мириады звёзд.

Я Нестор, летописец мезозоя,

Я в будущее втянут, как Россия,

И – боже мой! – какой-то мотылёк,

Как девочка, смеётся надо мною,

Как золотого шёлка лоскуток.

Ещё в ушах стоит и гром и звон:

У, как трезвонил вагоновожатый!

Туда ходил трамвай, и там была

Неспешная и мелкая река –

Вся в камыше и ряске.

                               Я и Валя

Сидим верхом на пушках у ворот

В Казённый сад, где двухсотлетний дуб,

Мороженщики, будка с лимонадом

Труба бубнит, бьют в барабан, и флейта

Свистит, но слышно, как из-под подушки:

Вполбарабана, вполтрубы, вполфлейты

Мы оба

          (в летних шляпах на резинке,

В сандалиях, в матросках с якорями)

Ещё не знаем, кто из нас в живых

Останется, кого из нас убьют,

О судьбах наших нет ещё и речи,

Нас дома ждёт парное молоко,

И бабочки садятся нам на плечи,

И ласточки летают высоко.

                 Я в детстве заболел

От голода и страха. Корку с губ

Сдеру – и губы облизну; запомнил

Прохладный и солоноватый вкус.

А всё иду, а всё иду, иду,

Сижу на лестнице в парадном, греюсь,

Иду себе в бреду, как под дуду

За крысоловом в реку, сяду – греюсь

На лестнице; и так знобит и эдак.

А мать стоит, рукою манит, будто

Невдалеке, а подойти нельзя:

Чуть подойду – стоит в семи шагах,

Рукою манит; подойду – стоит

В семи шагах, рукою манит.

                                       Жарко

Мне стало, расстегнул я ворот, лёг, –

Тут затрубили трубы, свет по векам

Ударил, кони поскакали, мать

Над мостовой летит, рукою манит –

И улетела…

                 И теперь мне снится

Под яблонями белая больница,

И белая под горлом простыня,

И белый доктор смотрит на меня,

И белая в ногах стоит сестрица

И крыльями поводит. И остались.

А мать пришла, рукою поманила –

И улетела…

Камень лежит у жасмина.

Под этим камнем клад.

Отец стоит на дорожке.

В цвету серебристый тополь,

Центифолия, а за ней –

Вьющиеся розы,

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

Никогда я не был

Вернуться туда невозможно

И рассказать нельзя,

Как был переполнен блаженством

Этот райский сад.

Когда, ещё спросонок, тело

Мне душу жгло и предо мной

Огнём вперёд судьба летела

Свистели флейты ниоткуда,

Кричали у меня в ушах

Фанфары, и земного чуда

И в каждом цвете, в каждом тоне

Из тысяч радуг и ладов

Окрестный мир стоял в короне

И странно: от всего живого

Я принял только свет и звук, –

Ещё грядущее ни слова

Не заронило в этот круг...

Шах с бараньей мордой – на троне.

Самарканд – на шахской ладони.

У подножья – лиса в чалме

С тысячью двустиший в уме.

Розы сахариной породы,

Соловьиная пахлава,

Ах, восточные переводы,

Полуголый палач в застенке

Воду пьёт и таращит зенки.

Всё равно. Мертвеца в рядно

Зашивают, пока темно.

Спи без просыпу, царь природы,

Где твой меч и твои права?

Ах, восточные переводы,

Да пребудет роза редифом,

Да царит над голодным тифом

И солёной паршой степей

Лунный выкормыш – соловей.

Для чего я лучшие годы

Продал за чужие слова?

Ах, восточные переводы,

Зазубрил ли ты, переводчик,

Арифметику парных строчек?

Каково тебе по песку

Волочить старуху-тоску?

Ржа пустыни щепотью соды

Ни жива шипит, ни мертва.

Ах, восточные переводы,

Как болит от вас голова.

Я учился траве, раскрывая тетрадь,

И трава начинала как флейта звучать.

Я ловил соответствия звука и цвета,

И когда запевала свой гимн стрекоза,

Меж зелёных ладов проходя, как комета,

Я-то знал, что любая росинка – слеза.

Знал, что в каждой фасетке огромного ока,

В каждой радуге яркострекочущих крыл

Обитает горящее слово пророка,

Я любил свой мучительный труд, эту кладку

Слов, скреплённых их собственным светом,

                                                         загадку

Смутных чувств и простую разгадку ума,

В слове правда мне виделась правда сама,

Был язык мой правдив, как спектральный

                                                         анализ,

И ещё я скажу: собеседник мой прав,

В четверть шума я слышал, в полсвета я видел,

Но зато не унизил ни близких, ни трав,

Равнодушием отчей земли не обидел,

И пока на земле я работал, приняв

Дар студёной воды и пахучего хлеба,

Надо мною стояло бездонное небо,

Звёзды падали мне на рукав.

Стихи мои, птенцы, наследники,

Душеприказчики, истцы,

Молчальники и собеседники,

Я сам без роду и без племени

И чудом вырос из-под рук,

Едва меня лопата времени

Мне вытянули горло длинное,

И выкруглили душу мне,

И обозначили былинные

И я раздвинул жар берёзовый,

Как заповедал Даниил,

Благословил закал свой розовый

Скупой, охряной, неприкаянной

Я долго был землёй, а вы

Упали мне на грудь нечаянно

Из клювов птиц, из глаз травы.

С утра я тебя дожидался вчера,

Они догадались, что ты не придёшь,

Ты помнишь, какая погода была?

Сегодня пришла, и устроили нам

Какой-то особенно пасмурный день,

И дождь, и особенно поздний час,

Ни словом унять, ни платком утереть...

Я боюсь, что слишком поздно

Стало сниться счастье мне.

Я боюсь, что слишком поздно

Потянулся я к беззвёздной

Мне-то ведомо, какою –

Ночью тёмной, без огня,

Мне-то ведомо, какою

Неспокойной, молодою

Я-то знаю, как другие,

В поздний час моей тоски,

Я-то знаю, как другие

Смотрят в эти роковые,

И в моей ночи ревнивой

Каблучки твои стучат,

И в моей ночи ревнивой

Над тобою дышит диво –

Был и я когда-то молод.

Ты пришла из тех ночей.

Был и я когда-то молод,

Мне понятен душный холод,

Вешний лёд в крови твоей.

Свиданий наших каждое мгновенье,

Мы праздновали, как богоявленье,

Одни на целом свете. Ты была

Смелей и легче птичьего крыла,

По лестнице, как головокруженье,

Через ступень сбегала и вела

Сквозь влажную сирень в свои владенья

Когда настала ночь, была мне милость

Дарована, алтарные врата

Отворены, и в темноте светилась

И медленно клонилась нагота,

И, просыпаясь: «Будь благословенна!» –

Я говорил и знал, что дерзновенно

Моё благословенье: ты спала,

И тронуть веки синевой вселенной

К тебе сирень тянулась со стола,

И синевою тронутые веки

А в хрустале пульсировали реки,

Дымились горы, брезжили моря,

И ты держала сферу на ладони

Хрустальную, и ты спала на троне,

И – боже правый! – ты была моя.

Ты пробудилась и преобразила

Вседневный человеческий словарь,

И речь по горло полнозвучной силой

Наполнилась, и слово ты раскрыло

На свете всё преобразилось, даже

Простые вещи – таз, кувшин, – когда

Стояла между нами, как на страже,

Нас повело неведомо куда.

Пред нами расступались, как миражи,

Построенные чудом города,

Сама ложилась мята нам под ноги,

И птицам с нами было по дороге,

И рыбы подымались по реке,

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Пусть роют щели хоть под воскресенье.

Как я хотел вернуться в до-войны,

Мне вон тому сказать необходимо:

Я знаю час, когда начнут войну,

И кто из нас окажется героем,

И сам я видел вражеских солдат,

И видел я, как русская пехота

Что до врага, то всё известно мне,

Я говорю – не слушают, не слышат,

Уходят, пропусков не выдают,

И я уже не помню сам, откуда

Я всё забыл. В окне ещё светло,

И накрест не заклеено стекло.

Стол повернули к свету. Я лежал

Вниз головой, как мясо на весах,

Душа моя на нитке колотилась,

И видел я себя со стороны:

Я без довесков был уравновешен

Базарной жирной гирей.

                                 Это было

Посередине снежного щита,

Щербатого по западному краю,

В кругу незамерзающих болот,

Деревьев с перебитыми ногами

И железнодорожных полустанков

С расколотыми черепами, чёрных

От снежных шапок, то двойных, а то

Тройных.

            В тот день остановилось время,

Не шли часы, и души поездов

По насыпям не пролетали больше

Без фонарей, на серых ластах пара,

И ни вороньих свадеб, ни метелей,

Ни оттепелей не было в том лимбе,

Где я лежал в позоре, в наготе,

В крови своей, вне поля тяготенья

Но сдвинулся и на оси пошёл

По кругу щит слепительного снега,

И низко у меня над головой

Семёрка самолетов развернулась,

И марля, как древесная кора,

На теле затвердела, и бежала

Чужая кровь из колбы в жилы мне,

И я дышал как рыба на песке,

Глотая твёрдый, слюдяной, земной,

Мне губы обметало, и ещё

Меня поили с ложки, и ещё

Не мог я вспомнить, как меня зовут,

Но ожил у меня на языке

Словарь царя Давида.

                               А потом

И снег сошёл, и ранняя весна

На цыпочки привстала и деревья

Окутала своим платком зелёным.

А ну-ка, Македонца или Пушкина

Попробуйте назвать не Александром,

А как-нибудь иначе!

                            Не пытайтесь.

Ещё Петру Великому придумайте

Другое имя!

                Ничего не выйдет.

Встречался вам когда-нибудь юродивый,

Которого не называли Гришей?

И можно кожу заживо сорвать,

Но имя к нам так крепко припечатано,

Что силы нет переименовать,

Хоть каждое затёрто и захватано.

У нас не зря про имя говорят:

Оно –

Недавно изобретена машинка:

Приставят к человеку, и глядишь –

Ушная мочка, малая морщинка,

Ухмылка, крылышко ноздри, горбинка,–

Пищит, как бы комарик или мышь:

– Иван!

          – Семён!

                      – Василий!

                                     Худо, братцы,

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам.

И это снилось мне, и это снится мне,

И это мне ещё когда-нибудь приснится,

И повторится всё, и всё довоплотится,

Там, в стороне от нас, от мира в стороне

Волна идёт вослед волне о берег биться,

А на волне звезда, и человек, и птица,

Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду,

Жизнь – чудо из чудес, и на колени чуду

Один, как сирота, я сам себя кладу,

Один – среди зеркал – в ограде отражений

Морей и городов, лучащихся в чаду.

И мать в слезах берёт ребёнка на колени.

Чем глуше крови страстный ропот

И верный кров тебе нужней,

Тем больше ценишь трезвый опыт

Оплакав молодые годы,

Молочный брат листвы и трав,

Глядишься в зеркало природы,

И собеседник и ровесник

Деревьев полувековых,

Ищи себя не в ранних песнях,

Им тяжко собственное бремя,

Но с каждой новою весной

В их жёсткой сердцевине время

И крепнет их живая сила,

Двоятся ветви их, деля

Тот груз, которым одарила

О чём скорбя, в разгаре мая

Вдоль исполинского ствола

На крону смотришь, понимая,

О том ли, что в твоих созвучьях

Отвердевает кровь твоя,

Как в терпеливых этих сучьях

Державы птичьей нищеты,

Ветров зелёные кочевья,

Ветвями ищут высоты

Зато, как воины стройны,

Очеловеченные нами,

Стоят и соединены

С их плеч, когда зима придёт,

Слетит убранство золотое:

Пусть отдохнёт лесной народ,

А листья – пусть лежат они

Под снегом, ржавчина природы.

Сквозь щели сломанной брони

И двинется весенний сок,

И сквозь кору из чёрной раны

Побега молодого рог

И вот уже в сквозной листве

Стоят округ земли прогретой

И света ищут в синеве

Как будто горцы к нам пришли

С оружием своим старинным

На праздник матери-земли

Созвучья струн волосяных

Налётом птичьим зазвучали,

И пляски ждут подруги их,

Людская плоть в родстве с листвой,

И мы чем выше, тем упорней:

Древесные и наши корни

Живут порукой круговой.

Как сорок лет тому назад,

Сердцебиение при звуке

Шагов, и дом с окошком в сад,

Свеча и близорукий взгляд,

Не требующий ни поруки,

Ни клятвы. В городе звонят.

Светает. Дождь идёт, и тёмный,

Намокший дикий виноград

К стене прижался, как бездомный,

Как сорок лет тому назад,

Я вымок под дождём, я что-то

Забыл, мне что-то говорят,

Я виноват, тебя простят,

И поезд в десять пятьдесят

Выходит из-за поворота.

В одиннадцать конец всему,

Что будет сорок лет в грядущем

Тянуться поездом идущим

И окнами мелькать в дыму,

Всему, что ты без слов сказала,

Когда уже пошёл состав.

И чья-то юность, у вокзала

От провожающих отстав,

Домой по лужам как попало

Хвала измерившим высоты

Небесных звёзд и гор земных,

Гортани и губам хвала

За то, что трудно мне поётся,

Что голос мой и глух и груб,

Когда из глубины колодца

Наружу белый голубь рвётся

Не белый голубь – только имя,

Живому слуху чуждый лад,

Звучащий крыльями твоими,

Как сорок лет тому назад.

* * *

Вечерний, сизокрылый,

Благословенный свет!

Я словно из могилы

Благодарю за каждый

Глоток воды живой,

В часы последней жажды

За каждое движенье

Твоих прохладных рук,

За то, что утешенья

За то, что ты надежды

Уводишь, уходя,

И ткань твоей одежды

Из ветра и дождя.

В последний месяц осени,

На склоне

Горчайшей жизни,

Исполненной печали,

Я вошёл

В безлиственный и безымянный лес.

Он был по край омыт

Молочно-белым

Стеклом тумана.

По седым ветвям

Стекали слёзы чистые,

Какими

Одни деревья плачут накануне

Всеобесцвечивающей зимы.

И тут случилось чудо:

На закате

Забрезжила из тучи синева,

И яркий луч пробился, как в июне,

Из дней грядущих в прошлое моё.

И плакали деревья накануне

Благих трудов и праздничных щедрот

Счастливых бурь, клубящихся в лазури,

И повели синицы хоровод,

Как будто руки по клавиатуре

Шли от земли до самых верхних нот.

Сколько листвы намело. Это лёгкие наших деревьев,

Опустошённые, сплющенные пузыри кислорода,

Кровли птичьих гнездовий, опора летнего неба,

Крылья замученных бабочек, охра и пурпур надежды

На драгоценную жизнь, на раздоры и примиренья,

Падайте наискось наземь, горите в кострах, дотлевайте,

Лодочки глупых сильфид, у нас под ногами. А дети

Северных птиц улетают на юг, ни с кем не прощаясь.

Листья, братья мои, дайте знак, что через полгода

Ваша зелёная смена оденет нагие деревья.

Листья, братья мои, внушите мне полную веру

В силы и зренье благое моё и моё осязанье,

Листья, братья мои, укрепите меня в этой жизни,

Листья, братья мои, на ветвях удержитесь до снега.

Жизнь, жизнь

Предчувствиям не верю, и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Живите в доме – и не рухнет дом.

Я вызову любое из столетий,

Войду в него и дом построю в нём.

Вот почему со мною ваши дети

И жёны ваши за одним столом, –

А стол один и прадеду и внуку:

Грядущее свершается сейчас,

И если я приподымаю руку,

Все пять лучей останутся у вас.

Я каждый день минувшего, как крепью,

Ключицами своими подпирал,

Измерил время землемерной цепью

Я век себе по росту подбирал.

Мы шли на юг, держали пыль над степью;

Бурьян чадил; кузнечик баловал,

Подковы трогал усом, и пророчил,

И гибелью грозил мне, как монах.

Судьбу свою к седлу я приторочил;

Я и сейчас, в грядущих временах,

Как мальчик, привстаю на стременах.

Мне моего бессмертия довольно,

Чтоб кровь моя из века в век текла.

За верный угол ровного тепла

Я жизнью заплатил бы своевольно,

Когда б её летучая игла

Меня, как нить, по свету не вела.

© Арсений Тарковский, 1941-1989.

© 45-я параллель, 2007.