* * *

Во мне умирает прозаик,

увидевший белый свет

пронзительными глазами,

как не увидел поэт.

Паденья и взлёты эпохи,

страстей и ошибок замес,

кто дьяволы и кто боги –

увидел он без завес.

Но душу его пронзает

судьбы беспощадный стилет…

Во мне умирает прозаик.

Его отпевает поэт.

(Антологию пополнил Иван Игорьченко, г. Стрежевой Томской области)

* * *

Ты шла как формула Весны,

и все тебя решали

и, оборачиваясь,

выдыхали свой ответ.

Но даже если вместе взять

холсты, стихи, скрижали,

не вытанцовывается

ответ на белый свет.

Чему равны твои глаза,

чему равна улыбка?

Смешно, чтоб тайна рук и ног

была как дважды два!

Стал гением, кто допустил,

ища тебя, ошибку –

решив, что он решил тебя.

А тайна всё жива.

Я знаю двух учеников,

приблизившихся к цели.

Их гениальные холсты –

как бы черновики

решений формулы Весны.

Волшебен Боттичелли,

он бы решил, да стал плести

антихристу венки.

А в Петрограде голодал

всемирно неизвестный

Филонов Павел – комиссар,

сменивший пистолет

на кисть. Он формулу Весны

решительно, но трезво

решил. Но чем точней ответ,

тем сказочней секрет.

Флоренция и Петроград

хранят нам две шпаргалки.

Но я им предпочту тебя,

а формулу Весны

решить и будущей зимой

не будет нереальным,

раз гениальнее любви

нет в мире новизны.

(Антологию пополнила Нина Карлашова, Новокузнецк)

Письма без конвертов

Птицы тебя принимают за птицу.*

Дикие розы – за дикую розу.

Кошки тебя принимают за кошку.

Как в тебе всё это может вместиться –

кошка играет на скрипке, а птица,

севши на розу, поёт? –

Ты мастерица взлетать и кружиться –

значит, ты птица.

Ты перешла мою жизнь, как дорожку, –

значит, ты кошка.

Ноют в душе золотые занозы –

дикая роза.

Боль усмиряешь, спасаешь от крика –

Я ничего в тебе не понимаю,

дикую розу для кошки срываю,

в скрипке пусть птица гнездо себе вьёт.

Я не уеду на красном трамвае,

только пусть вечно, меня исцеляя,

Увижу тебя –

                   обо всём позабуду на свете

и сердце рванётся в сирени,

где ткут соловьи

свою сумасшедшую песню

                                      о саде и лете,

которую мы понимаем

Увижу тебя –

                   мои руки окаменеют,

судьба оборвётся,

падучей звездой ослепя.

Меня отпоют соловьи –

                                 они это сумеют.

Мне можно уже умирать –

Увижу тебя –

                   словно враз разгадаю загадку

серебряного

соловьиного словаря.

А мальчик чернильный

                                тугую натянет рогатку

и камешком острым

Уже до инфаркта дошли соловьи,

до предела,

полсада, полмира,

полжизни посеребря.

Увижу тебя – задохнусь,

                                   и ты спросишь: «В чём дело?»

Да в том-то и дело,

Я спросил одного долгожителя –

видно, часто судьба награждала его

чудесами сплошь неожиданными.

Жизнь с комическими ужимками,

как крестьянка пред горожанами,

продаёт на развес неожиданное,

И в стремлении жить безошибочно

понимаем, что, как ни странно,

долгожданное – неожиданно,

Жил я, счастье своё не высчитывая.

Ворвалась ты, не предупреждая,

ослепительно-неожиданная

Может, это и не положительно,

но судьба ведь не упреждала…

Я готовился к неожиданному,

На костре свои беды сожгите,

зря вы страждали и дрожали?..

С добрым утром тебя, неожиданное,

Домик средневековый

со счастливой подковой.

Почтовый ящик лиловый –

Светает. И так светло нам,

что единственным словом

могу сохранить святыню –

Редукция русских гласных

сманивает соблазном

перелицовывать имя.

Годы стоят густые.

Соловьи – крепостные.

Я не гожусь в святые.

Любимая моя, всю ночь

ищу лицо твоё губами.

Мы днём не лгали амальгаме,

             но в зеркале нас нет с тобой.

Моё объятье с пустотой

косноязычней телеграммы.

Судьба расщедрится деньгами

Всю ночь, любимая, всю ночь…

Ночь – варево из одиноких.

Ослепло всё, кроме такси,

             и рок слепой, как Вий слепой,

трясёт нас на дорогах и

заносит нас на поворотах.

Любимая, ты платишь мною,

Темно, любимая, темно

             от боли в солнечном сплетенье.

Разлука – словно вскрыты вены,

             разлуке бесполезен жгут.

И тело корчится всю ночь,

             любимая, в одном влеченье –

совпасть хотя б с инициалом

Двенадцать цыганок

шныряют по площади.

Цыганка – Август,

                         цыганка – Январь.

Я ни к одной не подойду,

а рубль дам цыганке – Маю.

Молчи, цыганочка, молчи.

Непостижимо, что мы не вдвоём.

Холодно мне у чужого огня.

Ревность по доме твоём,

И несравнима с клеймом,

душу мою раскаля,

нежность по доме твоём,

Скажем добро, что тряпьём

я тебя не заменял.

Верность по доме твоём,

Не серебром – ребром

я заплатил за тебя.

Душу не продаём,

Ревность не рубят мечом.

Нежность не выжечь огнём.

Верность не купишь рублём.

Лампадный березняк

сентябрь зажигает,

а всё душа никак,

Лампадные леса

за миг до листопада

когда планета вся –

Осыпались леса,

позолотив могилы.

А твоего лица

Осенняя любовь

весенней – не сравненье.

Не надо клятв и слов –

Осенняя любовь,

последнее горенье.

Сама себе – любовь,

Любимая моя,

осенняя моя,

такая тишина,

Любимая моя,

осенняя моя,

сгоранье на земле

Любимая моя,

осенняя моя,

прекрасно – на костре,

Тайно влюблённый в тебя водопроводчик

молится на тебя в холодной своей холобуде.

Вроде воды в трубе

                            слова в нём клокочут.

Я не водопроводчик, но я его понимаю.

Любовь – это когда ничего не существует:

ни бога, ни хлеба,

                          ни вчера, ни сегодня,

                                                        ни середины, ни края.

Нет ничего – одни глаза твои,

                                          глазищи, очи.

Соловей-разбойник забыл, что зычен.

Помолись за меня, пожалуйста, водопроводчик,

у тебя ещё получается,

Широка земля, да тоска по тебе ещё шире.

Сеять хлеб хорошо, но и любовь сейте.

Плохо мне без тебя в необитаемом мире,

Где закипающий чайник

В нелётную погоду в Шереметьево

туман бузил похлеще алкоголика,

переодевшегося привидением.

Навроде скорлупы яичной выеденной

виднелись фюзеляжи самолётные.

Аэродром? Гробницы реактивные!

В аквариумном зале ожидания

летящие в антарктики и в тропики

законсервированные современники

Казалось, что у неба – белокровие.

Туман вползал в людские отношения.

Мужей пилили жёны обалдевшие.

Диспетчер говорил: «Туман, товарищи…» –

и руки складывал в знак бесконечности…

А где-то ты лежала, полуночная,

О, только б твои очи не туманились!

О, только бы в тебе любви не убыло!

Иначе что тогда пытать бумагу жалобами,

В бывшем храме –

                          междугородная.

Он по-новому свят –

в алтаре и на белых колоннах

вместо фресок и чёрных иконок

Забелили под куполом ангела.

Но и ангелу хочется жить:

он крылами побелку смахивает –

Жизнь чиста.

                   В ней свежа смородина,

в ней чудесно зваться людьми,

создавая междугородное

У любви нету правил и формы.

Она учит нас по слогам…

Я ворвусь в этот храм телефонный,

Наменяю монет на пятёрку.

Чудо-юдо моё, свет мой Женщина,

ты божественная чертовка

Нам всё втридорога с тобою.

Не из Миргорода – стерплю.

Всё безвыходное предо мною

Заикаюсь – учусь речи.

Задыхаюсь – учусь дышать.

Ушибаюсь – учусь человечности.

Понимать этот век единственный –

этот храм

с телефонными евангелистами.

Только жить бы нам всем не мелко,

даже если нам, как на грех,

старый ангел сыплет побелку,

Я по ночам касаюсь твоего лица

губами моей матери, руками отца.

И радость в тебе светится и распускается

А дочка, забот не зная,

                                 смотрит цветные сны.

У неё твои губы. С ума сойдут пацаны.

К ней кто-то, сирень ломая, однажды потянется

Не спутать губ материнских или отцовских глаз.

Целуемся – как целуем явивших на свет нас.

Это моя матерь (губы мои, точь-в-точь)

Да жаль, что послать невозможно

ни голубя, ни гонца

туда, где молчат губы матери

Любуясь профилем твоим фатальным,

радуясь, что я тебя не проморгал,

говорю:

           – Ты почти что идеальна,

Жил я не по библии,

                             жил не по корану,

жил, как мне нашёптывала кровь.

Мы с тобою были близки к роману,

Как в метро «нет выхода»,

                                     так в любви нет выдоха,

только один непрерывный вдох.

И пусть считают выпадом или выходкой –

Везде пишу «любовь»,

Проколола себе уши,

будет – думала – больней.

Проколола мою душу –

Меж всемирного раскола,

где судьба глядит раскосо,

ты звучишь в душе моей

Две в ушах твоих серёжки,

до чего же хороши!

И одна ты посерёдке

Не поведу сурово бровью,

когда ты снова задуришь.

Тебя, как музыку, не брошу –

Ты музыка моя с глазами,

где всё светлее нота Лю-

блю. Чтоб ни случилось с нами,

И нету музыки огромней,

когда во мне, как благодать,

дорожкою аэродромной

бежишь,

---

(Антологию пополнил Игорь Иванченко, г. Юрга Кемеровской области). 

* * *

Целую руки твои, Русская Речь,

на которых ты качала своих поэтов.

Не твоя вина,

что не всех сумела сберечь –

так бывает у матерей многодетных.

Молюсь,

чтобы ясными оставались твои глаза.

Целую подол твоего свободного платья.

Только б во имя твоё

продолжали творить чудеса

младшие братья!

Тки своё полотно, одевай века!

У тебя Время истине учится.

Молода не по возрасту,

и работа тебе легка.

Ты, наверное, Троеручица!

Ни венца на тебе дорогого,

ни золотом шитых риз.

Полушария мало для твоего пьедестала!

На тебя я потрачу

всю мою золотую жизнь,

лишь бы ты мёртвый лоб мой поцеловала…

(Антологию пополнил Феликс Иванченко, Томск)

Главный эксперимент Хлебникова

Требуйте от поэта,

что невозможно от требника!

Будущего времени космический агент,

бесприютный на земле Велимир Хлебников

ставил главный свой эксперимент.

На степном полустанке,

где ни печки-лавочки,

от ледяного ветра индевела полынь,

замерзала женщина,

и Хлебников из наволочки

жёг свои рукописи – превращал в теплынь.

Рукописи, в которых завтрашнего гены,

чудо слова русского, которое бог.

Обогрейте женщину,

если вы – гений,

подожгите рукописи у её ног!

На снегу согрейте белую лебёдку,

запалите рукописи, сметав в стог.

Если не спасёт её и её ребёнка,

то какое ж, к чёрту, ваше слово – бог?!

Наволочка, где вместо мягкой подушки

набиты пламенные черновики –

вот что такое Поэзия.

Чтоб не мёрзли души,

да будут огню наши строки легки!

Испытаем, братия, стихи наши без трусости.

Вечный огонь беспощаден и свят.

Хорошо горят гениальные рукописи.

Плохие рукописи не горят.

(Антологию пополнила Нина Иванченко, г. Стрежевой Томской области)

* * *

Под монолог

в тебя влюблённого ливня,

выворачивающего душу наружу,

рвущегося сквозь потолок,

с полночи до рассвета взахлёб, наивно

имя твоё вплетающего в монолог,

я, пожалованный сединой раньше времени,

я, упустивший сквозь пальцы

молодости золотоносный песок,

поддакиваю ливню,

внимаю его бредням,

и у нас получается диалог.

Он твердит, что ты чудо,

он держит меня под локоть.

От первого до третьего Рима

он всё исходил, длинноног.

«Да-да», – до меня доносится

журавлей невидимых клёкот.

Как долог и как согласен

журавлей и дождя диалог!

Я, знающий язык дождя,

как радист –

азбуку Морзе,

я, почитающий Слово,

как золото чтит вор,

говорю с тобою по-русски –

не понимаешь, говорю на языке розы,

но всё равно не получается у нас разговор.

Не получается, не ладится, не клеится...

Ни лекарства от этого, ни ворожбы, ни врача...

Дождь стоит,

как живая

дрожащая лестница,

по которой

я спустился

тебе сказать

«Прощай!»

(Антологию пополнила Анастасия Вербицкая, Санкт-Петербург).

Начало

Пять градусов тепла. Мимоза в целлофане.

Столешников опустошил твой кошелёк.

Тебя не знают здесь, тебя не целовала

Столешников? - скорей по тону перебранки

Скворешников - назвать годится, например, -

так произносят лишь скворцы и итальянки

В искусстве нет чинов и не бывает лычек.

Вгони-ка переулку под ребро

кинжальную строку - и заработай кличку

Мир падок на весну, что кот на валерьянку.

Прекрасен твой кортеж - нечёсаные псы.

Снимай, Столешников,

                               снимай с плеча шарманку -

Весталка юная в муслиновом Мосторге,

неосмотрительно высмеивать любовь -

все улицы ему целуют ноги

Он знает хорошо - нет Музы кроме Музы.

Погасло фонарей дешёвое драже.

И как биллиардный шар, подрагивая в лузе,