Андрей Николев

Андрей Николев

Все стихи Андрея Николева

  • Благодарение за тихие часы...
  • Будь я из золота, тогда ...
  • В мокром снеге доски прели...
  • В стране советов я живу...
  • В тот день, когда меня не станет...
  • Вечер нисходит...
  • Для наших русых - русичей иль россов ...
  • Жать рожь, жать руку. Жну и жму...
  • За чаепитием воскресным...
  • Загробный вьется мотылек...
  • И неулегшиеся волны...
  • И шейный срез, пахучий и сырой...
  • Как милый потолок смягчает ...
  • Как много в мире есть простого...
  • Колю я на балконе сахар...
  • Купола, что грудь, набухли...
  • Лежу в объятиях стихов...
  • Мечтатели уселись, слышат...
  • Нанюхался я роз российских...
  • Наш домик маленький...
  • Не в комнате, а в Нем одном...
  • Невнятное находит колыханье...
  • О желтенький собрат, о кенар...
  • О, ангел милый, дорогой...
  • Облака вроде пестрой парчи...
  • Озеро на прогалине...
  • От хлопьев улицы храня покой невинный...
  • По ветру сердце треплется, как флаг...
  • По тем ступеням, по которым...
  • Под вечерок, окончив труд...
  • Путник замечает ненужное вполне...
  • Радио-шумная столица...
  • Среди тенет неодинокий...
  • Стоит моя луна высоко...
  • Ты приоткрыл свои уста...
  • Центр города, центавры на мосту...
  • Что это так, согласен, но...
  • Шорохи в ветвях древесных...
  • Эридисе, Эридисе!..
  • Это не воздух, а настой...
  • Этот город - раскрашенный переулок...
  • Я живу близ большущей речищи...
  • Я не люблю воспоминаний неодетых...
  • Я не просплю...
  • Я полюбил и раннее вставанье...

Благодарение за тихие часы...

 

Благодарение за тихие часы,

за нашей пищи преосуществленье.

Сей миской облекается непрочной

состав заоблачный или кисель молочный.

О жизнь богатая: есть даже молоко.

На цыпочках стоит недалеко

видение двусмысленных полей -

творимый, но не нами, клей,

скрепляющий взаимно лоскутки.

Друг другу мы становимся легки,

уже не мы, а близнецы иные.

Элизиум сочится, дождик лунный,

на лицах блещут капли неземные,

рабочий пот, иль слезы, или слюни -

не разобрать загробнейший удой,

но он становится насущнейшей едой,

и млеком ангельским, и молоком коровьим,

и дружественным сном, и неземным здоровьем.

 

1947

 

Будь я из золота, тогда ...

 

Будь я из золота, тогда -

и если б был из серебра,

тогда полночная пора

мне б показалась недобра.

Но ты - земля, и я земля

(заелисейские поля),

я на тебе пасусь, пасусь,

тобою от тебя спасусь -

то наслаждение, не страх,

не обращение во прах.

Певучесть длинная в ногах,

из бедер полый небосвод

и впалый, как луна, живот -

чуть только я с тобой возлег,

нет ничего, есть только Бог.

 

1935

 

 

В мокром снеге доски прели...

 

В мокром снеге доски прели,

пахло далью и навозом,

под заглавием Беспечность

стала выходить газета,

посвященная вопросам.

О как просто все узнали,

что в сегодняшнем апреле

облака не перестали

размножаться в бесконечность,

чтобы сохранилось это.

 

1933-1938

 

В стране советов я живу...

 

В стране советов я живу,

так посоветуйте же мне,

как миновать мне наяву

осуществленное во сне?

Как мне предметы очертить

и знать, что я, а что не я -

плохой путеводитель нить,

бесплотная, как линия.

Действительность скользит из рук,

почти немыслимый предел

мне примерещился и вдруг

вещественностью завладел.

Гоню математичность в дверь,

довольный тем, что окон нет -

невинностью она как зверь

и для меня, и для планет.

 

1956

 


Поэтическая викторина

В тот день, когда меня не станет...

 

В тот день, когда меня не станет,

ты утром встанешь и умоешься,

в прозрачной комнате удвоишься

среди пейзажа воздуха и стен:

моей души здесь завалилось зданье,

есть лень и свежесть, нет воспоминанья.

 

1934

 

Вечер нисходит...

 

Вечер нисходит

прозрачен и юн,

отзвуки вроде

неизведанных струн.

Лениво всплывает

луна, бледна,

все, что не бывает,

сулит она.

Вроде природы

звуки из струн,

неудавшихся струн,

словно на небосводе

множество лун, лун, лун.

 

1947-1955

 

Для наших русых - русичей иль россов ...

 

Для наших русых - русичей иль россов -

среди помойных ям и собственных отбросов

мир оказался тесен, и в ничто

они себя спихнуть старались разом.

Пустые розы на откосе у траншеи,

уже пустой,

болтаются, как голова на шее,

и шепотом кивают соловьям,

зиянье ям преображая в песень:

вы, вы вымерли, и мы хотим за вами,

о Боже мой, кто нас сорвет,

кто нас возьмет домой,

в жилище призраков и русых и российских,

убийственных, витийственных и низких?

 

29-30 июня 1966

 

Жать рожь, жать руку. Жну и жму...

 

Жать рожь, жать руку. Жну и жму

язык, как жалкую жену -

простоволосая вульгарна

и с каждым шествует попарно,

отвисли до земли сосцы,

их лижут псицы и песцы...

- Воспоминанье о земле,

о том, как там в постель ложатся,

чтоб приблизительно прижаться.

 

1933

 

За чаепитием воскресным...

 

За чаепитием воскресным

мне интересны и прелестны

равно и крендель и хозяин.

Одушевленнейших предметов

и речи неодушевленной

благожелательный свидетель,

сижу, простое изваянье,

с наружностию мнимо-грустной,

напиток попиваю вкусный,

и белым голуби пометом

мне плечи твердые марают,

и ветви с ветерком играют.

 

1933

 

 

Загробный вьется мотылек...

 

Загробный вьется мотылек,

то близок, то почти далек,

с его невзрачного лица

без восклицанья, без исканья

слетает липкая пыльца

на заводи прохладный лак

и на нахально вопиющих

разлегшихся

и не перестающих нукать:

«А ну прыгнуть тебе слабо!»

 

Колени подняты с мольбой:

«О ты, отец, повсюду сущий,

вы, ангелические кущи,

лечу туда сейчас с обрыва,

мои подошвы видит небо».

 

1935

 

И неулегшиеся волны...

 

И неулегшиеся волны

колышат прошлого ковчег,

набитый туго двойниками:

семь пар нечистых, чистых семь -

уединенье! слабый счет

преувеличен зеркалами.

Внутри хозяин - самовар

дает предутреннейший пар,

любимая статуя на диване -

коллекция уюта. Голубок

клюет мои заломленные руки,

оливковая ветвь в окно стучит,

давая знак, что пляшет сельский вид,

и сам ковчег, и все друзья, и други.

 

1936

 

И шейный срез, пахучий и сырой...

 

И шейный срез, пахучий и сырой,

от делать нечего он трогает порой,

по слойке круговой закон моей природы

стараясь разгадать, пережитые годы

обводит пальцем он без всякого усилья,

скользит по связкам и по сухожильям,

упорствует в насвистываемом марше:

«О больше тридцати? Так ты меня постарше» -

откинулся, прилег, и лес стоит над ним,

над неказненным, неказистым, никаким.

 

1934

 

Как милый потолок смягчает ...

 

Как милый потолок смягчает -

какая ночь! - сияние небес.

- Хочешь, еще тебе налью я чаю,

ты с сахаром иль без?

- Не бес я, хватит, отрицаю

(своих небес я не вмещаю),

Какая ночь! Созвездия сухие...

Надпотолочная стихия,

нарядней чая и печальней:

смерть - победительница спальни.

О милый потолок, мерси,

успеем быть на небеси.

 

1935

 

Как много в мире есть простого...

 

Как много в мире есть простого

обычным утром в пол-шестого!

Бог, этот страшный Бог ночной,

стал как голубь, совсем ручной:

принимает пищу из нашей руки,

будто бывать не бывало былой тоски.

Тикают ходики так умильно,

кушая завтрак свой простой, но обильный.

Для еды, правда, еще рановато -

не везде убралась туманная вата,

и трава вся в слезах (твои ли ноги

шли вчера по ней без меня, без дороги?),

и восходит всюду, справа и слева,

то, что всходить должно: солнце и посевы -

и такая свежесть, и так все просто,

будто мы считать умеем всего лишь до ста.

 

1947-1955

 

Колю я на балконе сахар...

 

Колю я на балконе сахар,

воспоминаю Кольку и уста.

Да, сахарны. Колю не Колю - сахар.

Такой, как он, едва ли один из ста,

теней и света обреченный знахарь

и провозвестник окрыленных воль.

Гол, как сокол, нисходит месяц в дол

и бражничает там, желанный -

далеко колкий Колька, это странно.

 

1936

 

Купола, что грудь, набухли...

 

Купола, что грудь, набухли

безысходным молоком,

фонари уже потухли,

не мечтая ни о ком,

он надел ночные туфли,

этот город-городок:

лунный властвует поток.

 

Высунусь и я в окно:

посребренные луною

шпили облака пронзили

да и душу заодно.

 

Я не знаю, что с луною -

ей ли, старой, быть иною?

Что это вдали маячит

обращенное спиною?

Не спиною, а спиной,

это ничего не значит,

просто призрак неземной.

 

1951

 

 

Лежу в объятиях стихов...

 

Лежу в объятиях стихов,

качайся, утлая кровать,

любимому нельзя соврать:

да, утром ждет другой мой милый,

мой милый чай, и хлеб, и масло.

Звезда вечерняя погасла,

любвеобильные мечты

из снов и легкой пустоты.

 

1942

 

Мечтатели уселись, слышат...

 

Мечтатели уселись, слышат,

как талый снег, сию минуту

замешенный на солнце и вине,

клокочет, булькает у голубей

в коротких горлышках раздутых,

переливаясь через край,

когда про недалекий рай

уверенные голуби воркуют.

Которую весну или какую

творят они? Но солнце голубей

становится, прозрачнее и выше.

Наверное, там хорошо, на крыше.

 

1933

 

Нанюхался я роз российских...

 

Нанюхался я роз российских,

и запахов иных не различаю

и не хочу ни кофею, ни чаю.

Всегдашний сабель блеск и варварство папах,

хоронят ли иль Бога величают

иль в морду мне дают, остервенясь -

скучаю меж соотечественников немусикийских,

но миром тем же мазан и пропах -

кто долго жил среди плакучих роз,

тому весь мир ответ, а не вопрос.

 

1935

 

Наш домик маленький...

 

Наш домик маленький

на краю света.

Домик - маленький

детеныш света,

вопроса и ответа.

 

1933

 

Не в комнате, а в Нем одном...

 

Не в комнате, а в Нем одном

(свет запредельный за окном)

сижу и словно каюсь.

 

Такой-то час, такой-то день -

в число любое миг одень,

к которому я прикасаюсь.

 

23 февраля 1942

 

Невнятное находит колыханье...

 

Невнятное находит колыханье.

Синеть, сквозить - ни радость, ни страданье.

Когда волнистая меня скрывает мгла,

струясь, мое двоится очертанье.

События, и планы, и дела -

простая тень, которая легла,

вся синяя, на бережку пригожем.

Но сами облака - событие. Приник

прозрачной влажностию этот миг

и отступает, мной отягощенный,

моими душами и запахами кожи,

чтобы дальше течь, сникать, не мочь, не сметь,

и на песочке теплом - замереть.

 

1933

 

О желтенький собрат, о кенар...

 

«О желтенький собрат, о кенар,

ты над геранию в окне,

и тот же ты в грудях, во мне

поешь, порхаешь тут и тут,

рождаешь востроносый зуд» -

взволнованная восклицает Мавра,

под кофтой ходят груди расписные

размеренно, как маврина икота.

Хозяина ученый сон объемлет,

полдневный сон над иноземной книгой,

там овцы пыльные и люди золотые,

и ходит ходуном пасхальный перезвон.

 

1938-1941

 

 

О, ангел милый, дорогой...

 

«О, ангел милый, дорогой,

ты страшных песен сих не пой

и темнотой меня не мучь,

мне этот вечер так тягуч,

и да, и нет - один ответ,

и да, и нет - один конец:

оледенелое окно -

общедоступный леденец.

А был когда-то ранний час,

и были ласковы сугробы,

я шел на рынок, чтоб достать

на три рубля конфеток пять,

о тайнах вечности и гроба

тогда мы рассуждали оба,

мы их изведали в постели

не как-нибудь, а в самом деле,

нет, нет, о, милый, дорогой,

не пой, не пой, не пой, не пой!»

Но ангел вьется, ангел вьется,

под потолком крылами бьется,

и с поколебленной им люстры

срывается граненый сгусток,

с прозрачным звоном упадает,

лежит в тарелке и не тает,

семью цветами отливает.

Как это просто, о-ля-ля,

да будет пухом мне земля,

приятен суп из хрусталя.

 

1947

 

Облака вроде пестрой парчи...

 

Облака вроде пестрой парчи,

пей и бейся, и криком кричи:

хорошо, что Востока в нас много,

на Востоке всегда больше Бога,

а в сиротстве Европы убогой,

там у дамы всегда узколобой

целованье руки под луною.

Пусть мы скорбны своею судьбою,

о, таилище, о, прельщенье,

к преизбыточному влеченье!

 

1933

 

Озеро на прогалине...

 

Озеро на прогалине

вы не встречали, не

замечали в лесу?

Ели су-

мрак простерли.

Тлеет костер ли

там иль то фонарик?

Запахом гари

тянет чуть-чуть.

О одинокое озеро

и в охотничьей позе ро-

весник мой... Не хочу,

это не я, а он

по привычке мечтает,

не я, а зеленый склон

в вечере тает.

 

1950

 

От хлопьев улицы храня покой невинный...

 

От хлопьев улицы храня покой невинный

безруких полудев, причесанных и чинных,

витринное стекло течет, едва задето

прикосновеньем точек легковейных.

Мельканье это и прохожих лица,

домов окраска, жидкие сугробы -

все в манную преобразилось кашу,

мне сладковаты люди и лошадки,

и, пятилетний, я хочу в кроватку.

 

1933

 

По ветру сердце треплется, как флаг...

 

По ветру сердце треплется, как флаг,

и обнажается в небесной синеве,

поодаль и повыше от площадки,

где вечно стукаются шары,

живое многоточие игры.

Так значит есть хозяева в усадьбе,

и есть младой лакей, который утром,

осклабясь весь и на ногу с ноги переминаясь,

напиток аравийский подает.

«- Да как же это, барин...» В нитяных перчатках

дрожит горячего сосуда серебро,

через окошко облака трепещут,

березки парами, кисейные, гуляют

сквозь тень и свет в аллее неземной.

Улегся лев с ягненком, оба - мрамор,

остановилось время, как вода в кадушке

застойная. На стены вызываю

уютный призрак рамочек былых

и гроздья лиц на снимках групповых.

Склевать их сладость мухам недоступно

и, в исступлении, прозрачную преграду

они на память о себе покрыли

лирическим пунктиром извержений.

Так, вместе с временем, застыл и вихрь узорный

метелицы коричневой и черной.

 

1947

 

По тем ступеням, по которым...

 

По тем ступеням, по которым

теперь спускаюсь шагом скорым,

был и подъем по ним ничтожен?

На тех ступенях, на которых

разношуршащий этот ворох

стопою шаткой потревожен?

По тем ступеням, по которым -

ничтожен тоже, ну так что же:

хорош опавших листьев шорох

на тех ступенях, на которых.

 

1947-1955

 

Под вечерок, окончив труд...

 

Под вечерок, окончив труд,

исполнив честно нужный Pensum

там на лужайке добрый люд

пьет пиво и горланит песни.

Студентов юный, бурный круг -

noch einen Krug - пример народу,

чтоб, шляпу сняв, среди подруг

воспеть и радость и природу

(себя и благость и натуру,

и прехорошенькую дуру),

а после, возвратясь домой,

в восторгах соблюдая меру,

усесться с свежей головой

за примечания к Гомеру.

 

1930

 

 

Путник замечает ненужное вполне...

 

Путник замечает ненужное вполне:

лошадиную кость и брошеный сапог,

в расщелине двух ящериц и мох,

и припек более жаркий, чем извне.

Пахнет незатейливостью такой мирок

и пылью, и чтобы сюда спуститься,

совсем маленьким должен сделаться рок,

словно насекомое или птица.

Не отсюда ли вечером возникает мошкара,

когда трубит назойливая детвора:

«пора, пора, пора и тебе смириться».

 

1933

 

Радио-шумная столица...

 

Радио-шумная столица

общедоступно веселится,

эфирно простирает ребра

и призывает быть бодрей,

и всем равно стандартный обруч

индустриалит русь кудрей.

Чай в этот час мне что-то кисел -

августа двадцатых чисел

растворились в нем частицы,

ах, почему ты там, в столице.

Но, дорогая голова,

недостижимая, но та же,

ужель тебе не снится даже

ущербный серп и два пирожных,

прибои волн неосторожных,

под нами колкая трава?

И если правда, что сейчас

услужливый радио-чепчик

для развлеченья оковал

лица знакомого овал,

то, злая сталь, качайся легче,

чем лунный луч и я в тот раз.

 

1931

 

Среди тенет неодинокий...

 

Среди тенет неодинокий,

но жизнь как повесть ни о ком -

там нераспутанным клубком

скатались все страницы дней,

тела минувших не-теней,

бреданья юности клубокой,

скитанья в тьме голубоокой.

 

1964

 

Стоит моя луна высоко...

 

Стоит моя луна высоко,

в пространстве заблуждает око,

в отчизне вздохов я живу,

но есть веселое в весле,

когда с него стекает круг

расплывающихся колец.

Со мной луне не одиноко,

мною волна оживлена,

колеблемая пелена.

Дай, душу я в тебя окуну,

полушай, ну? Луну,

луну я не уберегу

на этом диком берегу.

Здесь угнездился светлый идол,

обломком мрамора сверкая.

Луна ущербная какая!

Такую я еще не видел

иль не предвидел вообще.

Ошибочное изваянье

не в мраморе, а в москвиче,

и не решаясь, изнывая,

луна и в синеве очей.

Да, этот месяц, тощ и худ

в холодочке ранних утр

скромно плетется, неимущий

в расплывающиеся кущи!

Играючи небесный хвост

метет поля сияньем пестрым,

влекут неведомые сестры

на непостигнутый погост,

и пламенем слепимый алым,

покорственно перед стрекалом

влачится подъяремный скот,

но чрез просторы мировые

огромный бог, напрягши выю,

минуя вереницу стад,

бросает неземной канат.

Разве долины это - бездны?

Век золотой, а не железный!

На скалах взбеги сосен цепки,

у них кружится голова,

а рядом с оброненной кепкой

опустошенная трава

вся озарилась новым светом,

мечтательным, как человек.

Росой омытые поля

и тополя с их простотою,

они, а не петух, кричат:

рука к руке, нога с ногою!

Идем дорогою дорогою -

какая новая земля,

светящаяся чистотою!

Потоки хлынувшего света,

в него ведет дорога эта,

да, может быть, и все дороги,

а встречные - сплошные боги,

и благозвучен и далек

легкий очерк облаков.

Только стряхни стебелек,

приставший к виску.

 

1929

 

Ты приоткрыл свои уста...

 

Ты приоткрыл свои уста,

в них оказалась пустота.

Как окаемка золота

небес! Поспешности фигур.

А между тем уста жуют

былой и небылой уют.

Везде сплошная колыбель,

отсутствие совсем могил.

О милый месяц, неужель,

о неужель ты снова мил!

Плывет святая простота

через места, через уста,

и ряд фигур, тобой волнуем,

рот зажимает поцелуем.

 

1935

 

Центр города, центавры на мосту...

 

Центр города, центавры на мосту,

уединенные, как на посту в пустыне.

Но ничего, что ночь сошла с долины

и стынет, длинная, и для меня все те же

прохожие, бестрепетные лани,

ведь я не руки простираю - длани.

Кентавр разнообразием хорош:

лик надоест - косматостью утешит,

как пахнет шерстка сном неодиноким;

и хлебом, и дымящеюся миской,

и хлевом, и божественностью близкой

после зеленой скачки по лугам.

 

1964

 

Что это так, согласен, но...

 

Что это так, согласен, но

выбор не мал и без запроса -

устойчивое снесено

и предлагает нам земля

заелисейские поля,

туманные, как папироса.

Полный отказ от измерений!

Зато и счастливы же тени,

мои шуты, сержанты, дуры

и им подобные фигуры,

подмигивающие небесам:

«Теперь ты нам подобен сам,

небытие уж стало былью,

все звездною покрылось пылью,

так скидавай свою мантилью

навстречу ветреным красам».

 

1936

 

 

Шорохи в ветвях древесных...

 

Шорохи в ветвях древесных,

их значенье неизвестно -

мы не верим в бестелесных,

все не может быть иначе.

Набегают, набегают

в зеленеющем движеньи

холодеющие звуки.

Сунул я в карманы руки -

полное пренебреженье

к шорохам, деревьям, значит?

К этой тайне горько-сладкой?

Я не знаю, кто здесь гадкий,

я иль мир, или мы оба -

все не может быть иначе...

Неужели так до гроба

одиноких дум круженье,

свод небес почти постылый,

если ж Бог, то только с тыла?

 

1947-1955

 

Эридисе, Эридисе!..

 

«Эридисе, Эридисе!»

я фальшивлю, не сердися:

слух остался в преисподней,

мне не по себе сегодня -

всюду в каше люди, груди,

залпы тысячи орудий.

Неужель это не будет,

чтобы мир, не вовсе дикий,

вспоминал об Евридике?

 

1942

 

Это не воздух, а настой...

 

Это не воздух, а настой

из юной зелени,

он крепче чая

и, истощая, насыщает

метафизической тоской -

так, видно, велено.

Но это разве шестью

строками выразишь?

Чуть терпко пахнущею свежестью

исходит тишь.

Умышленно ее молчание

иль без отчета?

Оно почти как обещание

чего-то.

 

1952

 

Этот город - раскрашенный переулок...

 

Этот город - раскрашенный переулок

и домишки, что пирогов требуют,

или по крайней мере теплых булок, -

ах, он и всегда-то был на пол-дороге к небу,

хотя локти, ах, локти бывали полнотелы

у хозяйки, розою что у печки рдела.

Так-то, Русь, сядем с тобой покалякаем

о заутренях вкусных, о парнях - непокойниках,

о парче на покров, теперь поузорчатей -

не по-нынешнему мы когда-то плакали.

 

1941

 

Я живу близ большущей речищи...

 

Я живу близ большущей речищи,

где встречается много воды,

много, да, и я мог бы быть чище,

если б я не был я, и не ты.

О играй мне про рай - на гитаре

иль на ангелах или на мне -

понимаешь? ну вот и так дале,

как тот отблеск в далеком окне.

 

1933

 

Я не люблю воспоминаний неодетых...

 

Я не люблю воспоминаний неодетых:

хватает пестрых лоскутков на свете,

но для торжеств, справляемых сейчас

на небесах в прозрачный этот час,

в костюм лазоревый, небесного покроя

невольно облекается былое.

Не для того, чтоб облачною ложью

переиначить золотистость Божью,

но безобразящей не терпят наготы

златовоздушные порывы и мечты,

и молодость небывшая, и ты.

 

1946

 

Я не просплю...

 

Я не просплю

этот июль

его я не потеряю,

и сразу вот

на огород

до чая удираю.

У огурца,

большого отца,

приподымаю плети,

и плод двойной

передо мной -

то огруцовы дети.

Для огурца

наши сердца

разверсты хуже могилы.

Так с кожурой

этой жарой

я ем тебя, мой милый.

Земля зелена,

и плотна пелена,

что комья сырые греет.

Зверек растет,

как огород:

не знает, зачем он зреет.

Бросаю коту

не всю полноту,

а только хрусткий огрызок.

Он нюх и нюх -

зеленый дух

не то и ему не близок -

такого в рот

кот не берет,

нас отличает это.

Но все ж с ним я

одна семья,

одно зеленое лето.

И хлещет свет,

и смерти нет,

гуляем промежду грядок,

и мне тогда

сплошное «да»

весь этот небесный порядок.

 

1938

 

 

Я полюбил и раннее вставанье...

 

Я полюбил и раннее вставанье:

чуть обнаруженных вещей

предутреннее очертанье.

Эта испарина полей -

нежнейший межпредметный клей,

почти сквозной, почти что млечный.

Я тоже растекусь, конечно,

смягчающей и смутной дымкой,

прежде чем стану невидимкой.

 

1947