Анатолий Поляков

Анатолий Поляков

Четвёртое измерение № 15 (327) от 21 мая 2015 г.

Подборка: Начало

Пейзаж

 

Налево – завод термоплит,

направо – кафе Интуриста.

За ним первозданно и чисто

высокая церковь стоит.

 

Бывало, кричит вороньё,

задумчиво светится запад,

течёт удивительный запах

от мрачных приделов её.

 

Теперь только ветви хранят

остатки осеннего пира.

И детские наши рапиры

в приделах её не звенят.

 

И тёмный кармин кирпичей

не виден под свежей побелкой.

Ступени сияют отделкой,

и крест золотится – ничей.

 

А там, под холмами, внизу

игрушкой скользит пароходик.

Мой взгляд ничего не находит,

я молча травинку грызу.

 

* * *

 

...А детство близко, на соседней улице,

где старый двор – в смятенье и бреду,

и тополя приветливо волнуются,

как будто ждали, знали, что приду.

Приду, вернусь – и двор начнёт рассказывать,

как майские жуки над лужами жужжат…

и крыс боялись, по подвалам лазая…

котёнка так хотелось подержать!..

Нам так хотелось – поскорее вырасти,

как те дома, что вкруг двора росли.

У деревенек маленьких, поблизости,

мы рвали одуванчики в пыли.

Войска крапивы мы сшибали палками,

она в ответ нас жалила до слёз...

Но помнится, что мы всё реже плакали.

И не держались за разбитый нос.

Гитары пели нам – о той, одной, единственной...

И двор, и тополя, – что знали наизусть, –

казалось, излучали свет таинственный

и странную, неведомую грусть.

И в этом мире – самом человечьем, –

в котором обходились мы без «слов»,

наш путь казался вечным, самым вечным,

незыблемым – как дружба и любовь.

Вот потому-то так сюда и тянет…

Но – не понять, себе не объяснить! –

смотрю вокруг, как инопланетянин,

и чувствую оборванную нить…

И тополя нисколько не волнуются,

становится чужим и трезвым день.

И нет следа… Нас нет на этой улице.

Как нет следа окрестных деревень.

 

Начало

 

Бывает, не бываю здесь по году.

Но как-нибудь, по снегу, по дождю,

под зимний вечер выйду в непогоду

и у метро трамвая подожду.

 

Как странно знать, что прошлое нетленно

и сквозь метель проглядывает в нас.

...Конец зимы, Прекрасная Елена,

начало жизни – мой четвёртый класс.

 

Мы – пленники мифического лада...

Тогда в меня вошли через неё

и скрипка Холмса, и корабль Синдбада,

и Ахиллеса крепкое копьё.

 

Всё в жизни происходит не случайно.

Слепило солнце, пахло сквозняком...

Мы в заговоре с детством. Это – тайна.

Светло, легко... и снег под языком.

 

Мы шли из школы: валенки промокли,

уже темнело – нам и дела нет...

Стоит в ушах, как эхо, мамин окрик:

– Ты рано начал шляться, дармоед!

 

По непонятным звеньям память наша

воссоздаёт отдельные штрихи...

Был карнавал. Ещё – была Наташа.

И появились первые стихи.

 

И мягкий снег светился вполнакала,

и сладко ныло, слева, под ребром,

и замер день... А мама мне сказала:

– Пойди-ка, парень, вынеси ведро...

 

Ах, мама, мама... Знала ты едва ли,

как чёрный креп касается руки,

как на меня глядят из-под вуали

и цепенеют яростно зрачки,

 

а в полутьме дрожит, горит стеклярус...

Но вот с мороза, скинув пальтецо,

за чёрной дамой мама появлялась.

И обе, обе – на одно лицо.

 

Одно лицо... С годами не мелеет

вот этот мир. Он вечно юн и нов.

Я становлюсь спокойней и смелее,

но я давно не вижу детских снов.

 

Воспоминанья следуют по следу.

И как-нибудь – пускай на час, на миг! –

я в этот вечер всё-таки приеду

и подниму повыше воротник.

 

Пойду пешком – не стану ждать трамвая, –

чеканя гривны в снеговой грязи.

Стегнёт в лицо, качнётся мостовая,

и тень моя за мною заскользит.

 

* * *

 

Ну конечно, ветер пахнет детством!

Я один стою на сквозняке.

И могу глядеть – не наглядеться,

как буксир проходит по реке,

 

как за баржей тянется дорожка...

Высоко, почти у ранних звёзд,

метропоезд, как сороконожка,

медленно ползёт на метромост.

 

Так стою – и словно ветром сдуло

мусор дрязг и мелочных проблем.

Память! ты опять меня кольнула

огненным зигзагом буквы М.

 

И, пока ещё не отдышался,

в ста шагах от речки в стороне

в лунном ореоле показался

дом знакомый – девочка в окне.

 

Вот она – уже стоит у пирса.

Только взгляд осмелился поднять.

И в перила чёрные вцепился,

так и не посмев её обнять.

 

Вот их двое – девочка и мальчик.

С ними ветер. Кончился апрель.

И увозит их речной трамвайчик –

далеко... за тридевять земель.

 

Диптих

 

1.

 

Июнь. Что может быть на свете

такого неба голубей!

Играл черёмуховый ветер

нечёткой стайкой голубей.

 

И воздух тёк, струился змейкой

от одуванчиков в пыли,

и поцелуи-на-скамейках

за ним струились и текли.

 

А я смотрел, как вечер млеет,

не помня о добре и зле.

Как небо медленно темнеет

и приближается к земле.

 

2.

 

Темно. Притихшую округу

обходит ночь, как часовой.

И время движется по кругу,

по ходу стрелки часовой.

 

Я не один, ведь этой ночью

с кончиной суетного дня

миров далёких звёздный росчерк

зажёгся в небе – для меня.

 

Ведь в черноте рядов оконных

два-три огня ещё горят.

Я не один, ведь эти клёны

вот-вот со мной заговорят...

 

* * *

 

Не кончается зима...

Мне ни солоно, ни сладко:

обволакивает тьма,

словно мягкая прокладка.

 

И, снегами занесён,

раздражён и неспокоен,

в эту ночь (и в этот сон!)

день компактно упакован.

 

Упакован – как в свинец,

и залит стеклом тяжёлым:

просочится – и конец

всем созвучьям и глаголам.

 

Оттого ложатся в ряд

упакованные тени,

тяжело, в страну наяд,

год уходит – как контейнер.

 

Не кончается зима,

сеет пепел через сито...

А История сама –

как цитата из Тацита.

 

* * *

 

Заснуть... И проснуться в апреле:

по талому снегу бежать.

И тёплую ручку портфеля

в прохладной ладони держать.

Ослепнуть от солнца, растаять,

пальто распахнуть на груди

и свежему ветру подставить...

И верить, что всё – впереди.

И кровь невесомая вспляшет!

И солнце – на все времена!

 

...За детство счастливое наше –

спасибо, родная страна.

 

1 Сентября

 

Двор школы обнесён забором,

а в остальном всё так же, как при нас,

когда ещё гремел по коридорам

наш самый шумный, самый лучший класс.

Когда мы и не думали, наверно,

что школа с грустью вспомнится потом.

Когда казалось необыкновенным

той девочки потёртое пальто.

Когда ещё прямой была дорога

и я летел, как бабочка на свет...

 

Я постою

и подышу немного

дыханием четырнадцати лет.

 

Конец февраля

 

Ночь с пунктиром фонарей,

пьяной брагой воздух бродит.

Так – цепочкой февралей –

незаметно жизнь проходит.

 

Чья-то песня, чей-то смех

память давнюю разбудят.

Свежий ветер, талый снег.

Что-то будет, что-то будет...

 

Стансы 1979

 

По части не познаешь целого...

Зарницей в ночь догадка брошена:

Вся жизнь в грядущее нацелена –

и всё же... мы уходим в прошлое.

 

Пускай в последний миг агонии

наш путь извилистым представится –

кривая – чёткая! – погони

за нами всё-таки останется.

 

Спираль немыслимой теории

в судьбе замкнётся обязательно.

Мы чертим в жизни траектории,

а жизнь проходит... по касательной.

 

Провода над затоном

 

Провода – над бетонным массивом –

поперёк протянулись и вдоль...

А затон был живым и красивым,

            пахло тиной, водой.

 

Там, за мёртвыми стрелами кранов,

сквозь панельный и блочный наркоз,

Вечный Мальчик – на призрачных плавнях –

            ловит взглядом стрекоз.

 

А над ними – по нитке суровой

(провода затесались и тут!)

Синий Рыцарь и Рыцарь Лиловый

            в чистом небе плывут.