Александр Цыганков

Александр Цыганков

Четвёртое измерение № 13 (217) от 1 мая 2012 г.

Подборка: Только вверх наше время течёт

Свечи листопада

 

Отзовётся голосом поэта

Реквием, что эхо пропоёт...

В раскалённом горле пистолета

Горе и отчаянье живёт.

Разорви на площади рубаху!

Уж стрельцы с повинною идут,

Сами устанавливают плаху,

Молятся и головы кладут.

 

Кто там был без родины и флага –

Топору попробуй расскажи...

Вот и опохмелится ватага

В поднебесье Стенькиной души.

И под низким русским небосводом,

Посреди ветров и пустырей,

Встанут и закружат хороводом

Образы загубленных людей.

 

Вьюга вертит корни бурелома,

Первым снегом скрадывая тьму.

Для живых в чистилищах разлома

Мёртвые построили тюрьму...

И уже без всякой антитезы,

По верёвке двинутся во льды

Мальчики, птенцы, головорезы —

Пасынки стрелецкой слободы.

 

Древний Кремль может спать спокойно

Под крылом двуглавого орла,

Как бессменный каменный конвойный,

В час, когда гремят колокола.

Это утро толпами народа

Вышло, словно звёзды, провожать

Тех, кому до лучшего исхода,

Надо было вечность переждать.

 

Здесь не быть без мора или глада:

Что ни век – разбойничий посад.

Гасит ливень свечи листопада,

И плывут столетия назад.

Рвётся перекличка без ответа,

Эхо в голых кронах голосит.

Воронёный профиль пистолета

На виске у времени висит.

 

10.1993

 

Начала

 

Внемлите мне, пенаты, – вам пою...

А. С. Пушкин

  

Зашторен свет, но есть печальный звук

У дальних звёзд... Отложен том раскрытый

И только что прочитан гимн чужим

Пенатам или ларам – всё равно,

Раз не сказать, что древние мертвы –

Оболганные, сброшенные боги.

Мы пестуем наречие своё

Забытым языком, чтоб избежать

Убийственной, продажной болтовни

И с ней согласных умственных затей –

Соображений жизни бестолковой,

Когда ничьё не трогает перо.

Стилистика, поэтика – обрывки

Всё дальше ускользающих теней

Не мраморных – духовных изваяний.

Попробуй к ним дотронуться, достань

Из пекла пламя голыми руками.

Не хочешь — но обязан! Быть живым

Не так-то просто. Да и кто теперь

Простит мне дидактическую речь.

 

Дым Отечества

 

Мой дикий край, родной Гиперборей!

Звезда в колодце. В срубах мужики.

Шумит река. И бродит у реки,

Трофейный, словно азбука, Орфей.

По-скифски сатанеют облака.

Но скифы ловко резали по злату,

Не веря Богу, верили булату

И золото везли издалека.

Но этот вид теперь позеленел

От патины. Но живо наше племя!

И сотни лет отмеривает время

Туда, где скифы ставили предел.

Но скиф – есть скиф. И зрелище врагов

Не выродилось в контуры испуга.

И всем известно то, что скиф за друга

Способен наломать немало дров

И спрятаться во времени. Увы!

Не знает городов Гиперборея.

И не найти по карте Птолемея

Участок для строительства Москвы.

 

Пассаж с героем

 

Ясон, зови своих гребцов, не нам

Скорбеть о бренной славе мореходов.

Не боги внемлют нам, а мы богам.

Пусть век не тот, и нет уж тех народов –

Вперёд, Ясон, к высоким берегам!

 

Не ради славы, девы и руна

Какого-то колхидского барана

Влечёт нас непонятная страна

И манит из прозрачного тумана

Никем не покорённая Луна.

 

Пусть этот круг не впишется в квадрат

И не охватишь обручем два века,

Вперёд, Ясон, векам наперехват!

А время – не предел для человека,

И смертный перед ним не виноват.

 

Здесь все, Ясон, давно с ума сошли.

Один учёный варвар, или викинг,

Гонял в Эгейском море корабли —

Такой был шум: и диспуты, и брифинг...

Но он уже забыт и на мели.

 

Маршрут Арго, увы, неповторим.

Я не о том, я о другом походе.

Погибли Троя, Греция и Рим,

И будущее солнце на заходе,

Но горизонт всегда необозрим.

 

Пусть время перепишет сей рассказ

И разъяснит загадки Одиссея,

Достигнем и Колхиды... Но Кавказ

Давно похож на печень Прометея:

Поможет ли Медея в этот раз?

 

И мне, Ясон, уже не до руна.

И золота там нет, лишь кровь титана

Впитала опалённая страна,

Но бронзовую статую тирана

Ещё ночами золотит луна.

 

Ты помнишь, как один великий грек

Сжёг чей-то флот у стен родного града.

Был очень умным этот имярек:

Распад – есть отражение распада,

И в зеркале сгорает человек.

 

Но это так... Да и к чему пример?

Вода всегда предполагает рифы.

А в той стране не нужен волномер.

Там царские, Ясон, но всё же скифы,

Каких ещё не описал Гомер.

 

И эту пропасть будет лучше нам

Преодолеть не морем, а над морем.

Доверим полированным щитам –

И донное свечение утроим,

Пустив живое солнце по волнам.

 

Чёт или нечет

 

И картины вернутся, и дни,

Как стихи или говор весенний –

Всё вернётся, и мы не одни

Различаем слова, как ступени.

Утонувшее солнце грядёт!

И так хочется верить, что снова

Только вверх наше время течёт

В глубине первородного Слова.

 

Отражается век-мезолит

В чертовщине звериного стиля.

Утонувшее солнце горит!

Возвращается прошлое, или,

Как стихи или говор ручья,

Всё земное о вечном щебечет,

И вдали, по ступеням стуча,

Отзывается Чёт или Нечет.

 

Из «Лесной тетради»

 

Кого благодарить за ремесло

И чёрную избу под небесами?

В какую глушь, однако, занесло!

Не выразить ни прозой, ни стихами.

Кого за эту жизнь благодарить,

За веру в неделимую триаду,

За то, что можно просто покурить,

Прогуливая день по листопаду?

 

Увы, не повторю: «За всё тебя…»

И не скажу, что вовсе не обязан,

Но всё-таки, судьбе благодаря,

Я к местности действительно привязан –

И к Родине, как школьник, наизусть

Цитирую одно стихотворенье:

Прочти во мне возвышенную грусть,

Продли в душе прекрасное мгновенье!

 

В Сибири снег

 

В Сибири снег от неба до порога

И вечера длинней, чем Енисей.

Здесь нечего и вымолить у Бога.

И горизонт, как будто Колизей,

Зияет многоглазою стеною.

И, арки высекая изо льда,

Как в пропасти, шумит над головою

Сибирская упрямая вода.

 

Согреешь крылья, выпорхнешь на волю,

Но пустота, как трещина, вокруг –

Бульдозером по замкнутому полю

Вычерчивает чёрный полукруг.

Но может быть, удачливей пространство

Ничем не ограниченных легенд?

К чему такое южное жеманство:

Здесь ландия – вернее – СУПЕРЛЕНД!

 

Но плоскость в перевёрнутом сосуде

И с трёх сторон, должно быть, не видна.

Трёхмерные беседы о погоде –

Условная, но страшная война.

И лучший выход из любых условий

Предполагает временный уход,

Раз между всех прослоек и сословий

Есть общий, неделимый кислород.

 

Среди многоступенчатого неба

Есть неопределённая среда,

И ликами Бориса или Глеба

В пространстве зашифрована вода –

Живая или мёртвая, как воздух

Из угольных стволов и рудников,

И целятся рождественские звёзды

В терновники шахтёрских городков.

 

И этот снег, высокий, словно ода,

На сотни лет уже необратим.

С природою рифмуется свобода,

И Колизей всё там же, где и Рим.

И в белозубом падающем хрусте

Таёжных, мировых и прочих рек

Есть что-то из легенд о Заратустре,

Струящихся на плечи через век.

 

А пустота выкручивает запах

Огромных, черно-бурых, вековых

Зверей державных с кольцами на лапах

И с розами на ранах ножевых.

И может быть, в прокуренном вагоне

И я созрел, высвистывая гимн,

Раз машет мне рукою на перроне

Доброжелатель или аноним.

 

«Смотрите, он переступил пределы,

Закованные льдами на века!»

И шёпотом добавил: «Кости целы,

А прочее долепят облака».

Но остролистый уличный терновник

Не выдержал и выдохнул слова...

И стелется на белый подоконник

Ещё не пожелтевшая листва,

 

А снег идёт, из арок или окон,

Летит и льётся, падает на дно.

И парки из распущенных волокон

Плетут очередное полотно.

И пустота над выбеленным садом

Стремится прочь – пускается в разбег!

И время обращают снегопадом

Обычные слова: «В Сибири снег...»

 

Эпос

 

Прозрачен слог – да стих туманный,

Как будто что-то сквозь него

Проходит музыкою странной,

Как авангардное кино.

Постылый клип. Полёт валькирий.

Сумятица и нищета…

Но выткана из этих линий

Ткань самобраного холста.

 

Война – поэзия народов.

Проклятый эпос! Прах времён.

В гортанном вопле скотогонов –

Кочующий наполеон.

Сраженьям, что проходят зримо,

Виной не скиф и не варяг.

В раздоре – поле неделимо.

Любой кому-нибудь да враг.

 

Ах, эпос, эпос! Время оно,

Как с губ сорвавшийся мотив,

Взрывающийся с полутона,

Не позитив, а негатив.

И птичий крик над зыбью моря,

И плавный ход морских зверей,

С волнистой путаницей споря,

Пророчат гибель кораблей.

 

Складень

 

Венец превратится в корону,

Поднимется нищий по склону,

Взойдёт над горою звезда.

И время три образа свяжет.

Бродяга о жизни расскажет –

И станет святою вода.

 

И дальше как в сказке: в машине

Приедет кондуктор, что ныне

Терзает набитый трамвай.

И память утробу трамвая

Качает, словами играя:

Товарищ, смотри, не зевай!

 

Корона достанется нищим.

Бродяга расстанется с тыщей

Босых километров пути.

О прочем философ расскажет

И накрепко узел завяжет.

Развязки, увы, не найти.

 

Полёт комара накануне рассвета

 

Летит комар. Восход не за горами.

Бессонница осмыслена стихами –

И в прошлом все печали. Ночь в цвету,

Как райский сад. Эдем в начале мая.

Прости, Господь, за то, что я играя

Словами, поверяю пустоту.

 

Грядёт рассвет. Комар пошёл в атаку,

Но я не замечаю забияку,

И казнь его не стоит и строки.

И всё не в том – не в приговоре дело.

Кружись, комар! Лети в атаку смело.

Ты чувствуешь, чем пишутся стихи.

 

Так вышло, этой ночью нам не спится.

Со мной всё ясно. Комару напиться

Приспичило. Мы не сомкнули глаз!

Но, паразит, он бьётся для приплода,

И мне должно быть стыдно: для народа

Я не придумал даже пары фраз.

 

Я не боюсь ни клеветы, ни гнуса

И слышал от знакомого индуса,

Что жизнь – обман, иллюзия, каприз

Великой пустоты. И тропик Рая

Не пересечь. Прости, Господь, играя,

Вкрапляю в речь блаженный парадиз.

 

Над головой комар всё свирепеет.

Уже в окошке светит, но не греет

Ярило над болотом – день грядёт!

Комар гудит и вьётся – ищет смерти.

Ему, увы, средь этой круговерти

Не испытать вневременный полёт.

 

Спектакль

 

Борису Пастернаку

 

Кричал суфлёр в немую сцену.

За рампой волновался зал.

И Гамлет, чувствуя измену,

Напрашивался на скандал.

И, наконец, осилив робость,

Схватил пространство в монолог,

Века отбрасывая в пропасть…

Как будто промолчать не мог.

 

Яблоко

 

Мы все теперь другие. Мир – другой.

Предмет не оторвать от силы взгляда.

От первых дней Творенья до распада

Весь мир вокруг – живущему виной.

И оправданьем. Рукотворный рай

Имеет свойства времени – как света,

Накопленного в яблоках за лето.

Выращивай! Не хочешь – покупай.

 

И надо бы иначе: взгляд иной

Воспитывать и созерцать не споря,

Раз не разбудишь падшего героя

У новой Трои траурной трубой.

А павшие не слышат. Божий Рай

Навряд ли полон памятью. Забвенье –

Не временное свойство, а спасенье.

А там и райских яблок урожай.

 

Прекрасен миф, придуманный весной!

Стократ блажен, кто верит и смеётся!

Цветут сады – и песенка поётся!

И ничего не вечно под луной...

 

Ящик Пандоры,

или Идущему следом

 

В простейшем есть лазейка для лукавства:

И ларчик здесь, и ключик под рукою,

А там и ложь, и зависть, и коварство,

И лесть, и лицемерие с враждою –

Вот вечное приданое невесты,

И нищей девы, и аристократки,

Следящей, как мальчишка из палестры

Соперника бросает на лопатки.

 

Когда б он знал все роли поимённо,

Ещё не те испытывал бы страсти.

Глядит и он на женщину влюблённо

И делится, как яблоко, на части.

Куда ему до истины высокой!

И в нас текут одни и те же реки –

Мы вовсе не богине волоокой

Теперь приносим жертвы, как и греки.

 

Да. Вовсе не богине. С первой строчкой

И я порой теряю чувство меры,

А тут и проступают под сорочкой

Пропорции классической гетеры.

Смотри, пацан! Восход ещё настанет…

Она тебе осаду из Гомера

От ужина до завтрака растянет

И спать не даст, ведь всё-таки гетера.

 

Вот так и длится время над волнами.

Любовь и та волниста, словно море:

Подбрасывает между берегами

И ларчик, и плывущего в просторе.

И это очевидно. И не странно.

И звук ложится к звуку проще плеска.

Смотри вперёд! И следуй неустанно

По линии волнистого отрезка.

 

Элегия

 

Ливень разжигает пламя клёна.

В низком небе тучи хороводят.

Я забыл всех ближних поимённо –

Не зовут и в гости не приходят.

Осенью, как водится, былое

Вечерами в чайнике дымится.

В зеркале тоска. Но что такое?

Я не юнкер, чтобы застрелиться.

Просто я душою с небом вровень.

Старый клён в окно стучит ветвями.

Вот к зиме срублю его под корень –

Станут все года его дровами.

Пусть горят не жарко – всё же чурки.

Строфами уложатся поленья.

Полыхай, огонь моей печурки,

Теплоту вдохни в стихотворенья.

Я же стану к Библии прилежен.

Полюблю… Наверное, блудницу.

Буду к ней взыскателен и нежен

И весною выпущу, как птицу.

Подниму светильник над распадом.

Закипай, вода, в огне листвяном!

Быть тебе, как прежде, снегопадом,

Ну, а мне, как должно, – покаянным.

Я поэт, которых было много,

Пасынок заморского аэда.

Если что и светит, то дорога.

И продолжить нечего на это.

Но, как тот охальник во Гоморре,

Дара не растрачу ради хлеба.

Синевы, чтоб слышать голос моря,

И зимой достаточно у неба.

Вдалеке всё что-то так и ропщет,

Или просто ливень льётся речью –

Говорит, но высказать не хочет,

Как и я – скажу, но не отвечу.