Александр Брунько

Александр Брунько

Все стихи Александра Брунько

21.01.73

 

Соотечественницы мои!

Умоляю: не будьте праздны,

Но – как бог повелел – прекрасны

Мукой светлости и любви!

 

Только этот последний труд,

Только этот последний праздник,

Как ни бейся – последней власти

Изначально-последний суд.

 

Дни – как скомканные рубли.

Только вдруг – среди нищих духом,

Меж фанфарно-кастрюльных кухонь –

Шаровая

                    нота

                                любви!

 

Не останется – ни нуля,

Ни блаженного общепита.

…Не опаздывай, Афродита,

Соотечественница моя…

 

* * *

 

Апрельским плачем изойду,

И станет беспощадно ясно:

Прекрасна жизнь – как на беду! –

Да, жизнь прекрасна,

Жизнь прекрасна…

Какое небо – во всю грудь!

И сколько боли! Сколько боли!

И снова под ногами – Путь,

И колокол гудит:

ДОКОЛЕ?

 

 

Баллада о «Сан-Суси»

 

Памяти корабля-дворца, построенного поэтом и бывшим «мариманом»

Анваром Исмагиловым на территории Музея-заповедника «Танаис» и

впоследствии «перестроенного» администрацией упомянутого

заповедника в хлев для мелкого рогатого скота

 

Ты скажи мне, скажи: может, я и взаправду болен?

Это мутный бред или светлый – памяти – кладезь?

Это дикий стон или тихий звон колоколен?

Славный Садко?

Странный Летучий Голландец?

 

...Плыл весёлый корабль «Сан-Суси» меж руин Танаиса,

Стыл, как ястреб,

В громадном небе

Весёлый Роджер,

А когда темнело – окрестный мир становился

На хмельную сказку,

Нa пьяную вечность похожим:

Поднималась глухая степь –

Слева по борту и справа,

Нависала лихая ночь – ни островка, ни мыса,

И звенела гитара, гитара, гитара,

Пробки бухали браво!-

Плыл весёлый корабль меж пустынных руин Танаиса...

Нy а шкипер – смотри!- с азиятской весёлой рожей –

Всё-то голосом правит путь – без руля да без вёсел.

Он гитару в охапку сгрёб,

Он струны терзает, как вожжи,

А в губах-то – полынный крик,

А в глазах – золотая осень!

Золотая, дремучая осень... Когда это было?

Синева, синева, синева –

В наши очи била,

И летел «Сан-Суси», и неслись нам вослед кермеки –

Да когда ж это было –

В каком неслыханном веке?!

...Ты скажи мне, скажи – не таясь, «невзирая на лица», –

Может, впрямь я тюремной судьбой

Разгромлен-раздавлен? –

Всё мне видятся тени – смотри! –

Полосатые тени

В пустынных камнях Танаиса.

Что за хипиш? Вопят, копошаться...

Ужель – перестройка развалин?!

Всё мне чудится-мнится – как в страшной комнате смеха –

В наших бывших дворцах (хоть не сыто жилось,

Да не стыдно!).

Где мы пели, будили бокалы, дразнили сарматское эхо –

Исподлобья,

Угрюмо взирают рогатые быдла...

...А в ночи –

В беспредельной степи –

Словно призрак далёких галактик,

Три мгновенных мелькают огня,

Что и трудно назвать огнями –

То плывёт наша память –

Садко, Сан-Суси –

Одинокий Летучий Голландец.

 

И руины – девятым валом – встают над нами.

 

Тяжелое небо наброшено – сетью,

И давит,

И тянет – вниз...

Пропитан слежавшейся смертью

Сладчайший музей Танаис

 

И –

Не поймёшь, как ни бейся,

И некому крикнуть:

Ответь! –

Любовь ли могучая в сердце,

Или тягучая смерть...

 

* * *

 

Бедной ночью

            Вдруг прильнёт-почудится, –

Прикоснётся, будто приневестится, –

Чья-то жизнь: скамья, гитара, улица,

Деревянная –

            С обрыва –

                      Лестница,

Даже двор – развешанные простыни,

Даже комната

            И запах мебели…

Но зачем мне это всё –

О господи! –

У меня в судьбе такого не было,

В списках опыта вовек не значилось,

Никогда не числилось в наличии.

Так зачем мне –

                  чуждой речи вкрадчивость,

И молчанье на чужом наречии…

 

* * *

 

В окно тюрьмы виднее, чем в бинокли

У неба грузного

Полынный вкус!

Смотри: горит сквозь ливень – не промокнет!-

Любовь моя – неопалимый куст.

 

Смотри и виждь:

В последний миг, быть может,

Да – на коленях, да – в грязи, в крови –

Я буду говорить с тобою, Боже,

На горьком, русском языке –

Любви...

 

* * *

 

В ряду времён, буранов и дождей

Что наше слово? – Повесть? Нет – повестка!

И всех сонат печальней и нежней

Простая медь солдатского оркестра.

 

И пусть меня – плевать! – не все поймут.

Искусство! Ветер леденящ и крут,

Искусство, ты не повод для оваций,

Не украшенье праздничной гульбы.

Ты – окровавленный  мундштук трубы,

Примёрзнувший  к губам –

Не оторваться…

 

* * *

 

В степном селе, среди ветров и трав,

На этот мир взирая равнодушно,

Стоит, свой звон, как годы, растеряв, –

Забытая церквушка.

 

В ней тишина пустынна и мрачна:

Сошли святые в шум цивилизаций.

Здесь молится наверно лишь весна

Руками озарёнными акаций.

 

И только птицы – всех эпох, времён –

Что поселились в старой колокольне,

Летят над степью, как вечерний звон,

Как долгий звон – старинный и спокойный… 

 

* * *

 

В этом доме чужая ласкает меня тишина,

Для меня в этом доме чужая свеча зажжена,

И бокал золотого вина – как свеча – на столе,

И чужая, морозная полночь в хрустальном стекле…

 

И моя мне вина не видна… Или впрямь я ослеп? –

Не моё это всё – в этом доме – и время, и хлеб.

Здесь чужая страна – в этом доме – чужая семья…

Вот те на – меня держит в полоне чужая земля!

 

Я навеки прикован к чужому… Пустите домой!

Вот Бетховен звучит на пластинке:

Он тоже – не мой!

И чужое, влюблённое небо мне светит в глаза –

И нельзя уклониться, смолчать.

И ответить – нельзя…

 

* * *

 

Во степи – в краю метельных звезд –

Подарил мне друг нательный крест,

Подарил мне друг нательный крест:

Бог не выдаст, и свинья не съест...

 

Во степи – в краю златых станиц –

Есть такое место – Танаис,

Есть такое имя – Танаис...

Не смолчишь о нём, как ни таись.

 

Там – внезапно – предстает глазам

Башня – сумрачная, будто храм,

Башня – сумрачная, будто храм:

Тени призрачные по углам...

 

Милая!

В тот миг, когда

Ты явилась мне – в тот самый миг, когда

Ты, столетья длинные поправ,

Выпрыгнула

Из былинных трав –

Ощутил я, верно, неспроста

Холодок нательного креста!

...Башня – сумрачная, как гроза.

Жадно

Скрещиваются

Глаза!

Искры, искры освящают мир –

От скрещенья ласковых рапир,

Вифлеемская звезда взвилась –

От скрещенья полуночных глаз!

 

...Тени по углам. Алтарь в огне.

Тёмная мольба: «Иди ко мне!» –

Вот оно:

В краю смертельных стуж –

Судорожное

Скрещенье душ,

И – как в шторм команда кораблю –

«Я люблю тебя,

Люблю,

Люблю,

Люблю!»,

И – последний крик,

Что вопль: «ГРЯДИ!»

 

...Крест метался по твоей груди...

 

 

* * *

 

Возьми мои стихи! О, ты мгновенно вспомнишь

Всё то, что – как ни тщись – не сбыть и не проклясть

Над Балкой Каменной

Ту памятную полночь

 

(«Это моя Степь, это я сама...»)

 

И мой нательный крест, и голос мой, и страсть...

 

И как бы горести тебя ни одолели –

Возьми мои стихи, и –

Горе – не беда!

Твой путь да освятит тот тёмный миг, когда

 

(«Да, это твоя Степь, это ты, ты, ты...»)

 

Мы друг пред другом пали на колени!

 

* * *

 

Все грехи мои, потёмки – всё прощала.

«Преврати меня в котёнка»,– превращала,

Рук в бессилье и безверье не сводила,

Мой будильник на бессмертье заводила.

Век семьи

               за миг любови

                                      уступала…

С кем сейчас твои глаголы –

Ила…  Ала…

 

* * *

 

…Да что свершил я – подлого, облыжного,

Преступного? Скандального? –

Не возлюбил – как надо – ближнего?

Отбил любимую – у дальнего?

 

Прошу прощения – у ближнего,

Прошу прощения – у дальнего,

У ветра – прямо в грудь – булыжного,

У века моего кандального…

 

* * *

 

Дождь ли проявится в небе вечернем,

Ночь ли приластится

                   Неизреченным –

Всё-то мне чудится дальнее эхо

Странного,

         Неразделённого смеха…

Всё-то мне видится белая сцена:

Пьеса идет – актуальная очень,

Всё в ней серьезно,

                   Сверхважно,

                              Сверхценно…

Но – что за дела?! – кто-то громко хохочет!

Ты глянь-ка: сидит возле самого края

Сцены –

Нетронутый мощным софитом –

Задницей крашенной пол протирая, –

Старый паяц

           В колпаке знаменитом!

Сидит – и до колик, несносный, хохочет:

Речь ли герой произносит – хохочет,

Слёзы ль утраты актрисочка точит –

Неугомонный –

             «обратно»

                      Хохочет!

Зной ли, пурга, чья-то совесть, карьера,

Гневное око, лазурные очи…

Буйно –

       При тёмном безмолвстве партера –

Старый паяц, как безумный, хохочет!

Нет бы ему – да вскочить-покривляться,

Хохму какую – как надо – «приправить»…

…Всё-то торопятся, всё-то толпятся,

Всё-то стучат в мою пленную память…

 

Смерть ли, любовь… Зеленеют… Опали…

Грим ли смывая, парик ли напялив…

Всё-то мне чудится дальнее эхо

Странного,

          Неразделённого смеха…

 

Домино

 

Мои по месту жительства друзья,

Вы, пахнущие хлебом и «Агдамом»,

Вы, рыцари беззлобные… Одна нам

Как говорится, суждена стезя.

 

Вот утро: старый дворник помело

Настроит, как гитару, и начнётся

Симфония труда, простора, солнца!

Вот вечер: «на троих» и домино…

 

А я не уважаю – «на троих»,

И вообще я из другого теста,

Я стихотворец как-никак и с детства

К возвышенным материям привык!

 

Но всё же я тихонько постою

Когда-нибудь – средь мук своих пустячных –

И погляжу, как чёрные костяшки

Отчаянно грохочут по столу…

 

Елабуга

 

Памяти Марины Цветаевой

 

Елабуга! Буга-буга…

 

На ней – постылая шуга,

Всё та же стынь,

Всё та же грязь –

Пластинка, что ли, засеклась? –

Елабуга-буга-буга –

Ни черт, ни признаков, ни мет…

 

Какие ж ТАМ нас ждут «блага» –

 

За ЭТОТ ад, за ЭТОТ бред?!

 

- За что, Господь?! –

Ни слов, ни сил –

Как спятивший Иов, кричу! –

Всех (и себя!) отпел-простил,

Тебя, Марина, –

Не прощу!

…Рябина, горькая, как страсть,

Мне светит тайно –

Сквозь снега…

Влюблённый лепет –

                  В стынь да в грязь –

Елабуга!

…буга-буга…

 

* * *

           

Палачи, самозванцы, предтечи,

И – увы – прокурорские речи –

Всё уходит – мне снишься ты...

А. А. Ахматова

 

Клянусь –

Природе и Тетради:

Единого мгновенья ради

Я тысячи смертей переживу –

Стерплю,

Я вздыблю весь Словарь –

Весь! –

Загоню, сгублю,

Я все кордоны перейду,

Перебреду все реки,

Но вымолвлю «люблю» –

Навеки.

 

 

* * *

 

Кутят, чудачат и судачат,

Грустят, в копилку слёзы прячут,

Бранятся, меряют аршины,

Сплетают на лице морщины

И убывают полегоньку

Бесстрастной вечности – вдогонку.

 

Вкушай же блага неземные!

Вокруг тебя друзья, родные

Разложат траурные розы,

Прольют накопленные слёзы

И побредут за скорбной медью –

Как будто очередь за смертью.

 

* * *

 

Мне к прежнему покою не вернуться.

Начну лишь только –

И в стихи ворвутся:

Бессонница, стон ливня – песнь об жесть,

Больничная палата номер шесть,

Решётки, мрак, и проч., и проч., и проч.,

И напрочь двери. Ключ давно потерян.

Ну что ж – не выть же зверем!

Буду верен

Тебе, благословленный этот терем,

Тебе, Судьба!

             И все сомненья – прочь!

Ведь сказано, что горе – не беда,

Что всё на пользу, даже если плохо,

К тому же милосердная эпоха

Не отняла надежду – строчку Блока

О том, что «мир прекрасен, как всегда…»

 

 

Наверно, спать пора – уж первый час –

Забыть метафор потный перепляс,

Как люминал – мотивчик колыбельный

Принять и спать, ведь завтра понедельник.

Но ты опять берёшься за своё –

Как ветер, барабанящий в жильё –

Терзаешься, разучиваешь роли

Тетрадь, как лёд, долбишь – пробиться к воле,

К свободе – слова, музыки, души,

К свободе слёз, времён, к свободе плоти,

Когда в петляющей как бы охоте

От строчек отстают карандаши…

 

* * *

 

Настанет ночь. Я трубку закурю,

И с кем-то вдруг, как встарь, заговорю,

Забормочу молитву – на удачу…

Быть может, это ты, мой старый друг,

Зовёшь меня – в кольце тревог и мук,

За столько вёрст и бед – и вот я плачу.

А может это ты, моя судьба,

Наставник мой, хранитель и судья,

Коришь меня за мелкие поделки,

За ложь, за недопитое вино,

За то, что мне пока что суждено

Кружиться – замкнутым круженьем белки?

И вот я плачу, кулаком стучу,

Кого-то страстно победить хочу,

Вцепляюсь ему в горло мёртвой хваткой,

Борясь с течением, плыву, плыву,

Сам для себя героем прослыву,

Пока… не задремлю, обняв тетрадку…

 

* * *

 

Не бойся отворить заветную калитку,

Не бойся сотворить запретную молитву –

Ты возвратился вновь в заглохший этот сад –

Вернулся, как письмо, пришедшее назад.

 

Остался позади твой путь: асфальт ли, шлак…

Ты отыскал свой флаг

                    Средь скуки, лжи и благ?

Узрел Господень знак среди вранья и выгод

Среди кухонных благ – обрел покой и выход?

 

Ты осознал свой крах?

Так не страшись отныне –

Открыто прославлять запретные святыни! –

Вне скуки, болтовни, проклятий и наград –

Как этот древний сад,

Как этот древний сад…

 

* * *

 

Не судорога тел, не наслажденье,

Не бегство – нет! –

В перины-облака –

Я верую: любовь – богослуженье –

Ныне, и присно, и во все века!

Я верую: ты шла сквозь дым и заметь –

Шла к алтарю – в пургу,

По декабрю, –

Чтоб я заплакал синими слезами

И вымолвил апрельское «люблю»...

И горевала гордая мадонна,

И стыл – в земной тоске – бессмертный лик, –

Чтоб взмыл

Над сказочною дельтой Дона

Твой благодарный,

Благодатный крик!

 

И сколько б ни было в судьбине –

Злого,

Какой бы визг да скрежет ни стерёг –

Я верую – чудак или пророк,-

Любимая!

Меж нами было Слово,

И Слово

Было

Бог...

 

Нестор-летописец

(Скульптура М. Антокольского)

 

Труд мой печальный – схимника-летописца…

Миги мелькают – дробно стучат копытца,

Годы проходят, тяжкий свой посох тащат –

В прошлое, в прошлое  – беженцы – из настоящего.

Я, как таможенник, им отмечаю визы,

Слушаю их претензии и капризы,

Или – такой метафоры не хотите ль? –

Жалобной книги времён бессменный хранитель!

Дай мне, господь, чтоб был я хоть кем-то понят,

Неба на этой земле не проворонить,

И в гамаке радужных звёзд не забыться…

Труд мой печальный –

Нестора-летописца.

 

 

* * *

 

Ни бога, ни креста, ни чудотворца,

Ни ереси, ни истины

Святой –

Лишь дождь, да чьи-то гаммы –

Верно, Моцарт

Настраивает скрипку за стеной.

Рядится ночь – как в оны дни – под вечность.

О запах старых книг, о тишина!

Ещё б сюда трезубец, нет – подсвечник,

Фонарь старинный, нет – бокал вина…

Мой друг, прости мою велеречивость

И смуту слов, и сутолоку дня.

Ты здесь уже? Сядь. Окажи мне милость!

Мой сон – бог весть, как это получилось –

Родившийся задолго до меня…

Сядь.

…Ночь  звенит вполсилы, полунемо,

Туман, и слава богу – до утра!

Ещё один глоток ночного неба,

И в путь, и в путь.

Пора, пора, пора!

 

* * *

 

Ночь. Над рельефной кручей Танаиса

Стоят высокой грусти небеса...

Огни над дельтой:

Лица? Голоса?

Прости – я не могу остановиться! –

 

Скорей, скорей – восплакать и воспеть

Крутое восхождение к обрыву,

И – все отдать последнему порыву:

Вниз – вниз –

О, счастие!

О, смерть!

 

* * *

 

Ну что ты, музыка?

Утешься, бог с тобой!

Я жив ещё. Прошу тебя – не надо…

Прошу тебя: не плачь, прошу: запой,

Сбрось реквием, воскресни серенадой,

Будь опереттой – блёстки и шампань!

Забудь об этой скорби самостийной,

Плюнь на свободу грешную, и стань

Хоть на секунду – так сказать –

            партийной!

Твои единственные имена

Я повторял, всё потерял,

        всё понял,

Ты видишь – даже здесь – волей-неволей

Я подчиняюсь. Бог простит меня!

Музыка, девочка, – не отпевай, не плачь,

Не убывай – ни в коем случае,

Не обольщайся

        совестью не мучай,

И слёзы – в дождь, пожалуйста,

            не прячь.

 

* * *

 

О Недвиговка!

...Помнишь? Нас ливень загнал в недостроенный дом?

Помнишь? –

Пело, гремело над нами –

Грудным, колокольным «крещендо»?

Так чего ж я кричу, что тускла, моя жизнь и плачевна?!

Мы с тобою обвенчаны

Тем сумасшедшим дождём!

Помнишь? –

Радуга вспыхнула – в небе и в венах –

В грохочущей, пенной крови...

Что ж, как нищий,

Скажи мне на милость –

Прошу у судьбы подаянья?!

Вдохновенная радуга – это ли не достоянье?

О моя недвижимость! –

Мгновенные губы твои...

 

Памяти Лидии Руслановой

 

Мне хочется плакать – восторженно и благодарно –

Обняв эту песнь – как подушку – навзрыд и навек –

Весёлую песнь:

              С Сахалина, да – эх! – с Магадана –

Восторженно и благодарно

                        Бежал человек –

Звериною узкой тропой, во степи, в тёмном лесе…

Обняв эту жизнь –

                 Как решётку –

                              Навзрыд и навек –

О господи!

Плакать от лагерных нашенских песен…

Россия!

       Неужто ты вся –

                      Из России побег?

 

* * *

 

Помяни меня, ветер дремучих полей и былин,-

Вековечный, зловещий, хохочущий призрак Свободы! –

Мне – закрыты отходы,

Меня конвоируют годы,

Мне – сладчайшие оды

Глаголет звезда

По прозванью «Полынь» –

Помяни – не отринь,

Ветер! –

Если сорвусь в безначальную синь,

Захлебнувшись, закашлявшись на

Полувспыхнувшем Слове

Помяни –

Над разграбленным храмом последней Любови –

Сокровенным – «аминь»...

 

* * *

 

Пусть я псих и обыватель –

Дайте –

После скучных всех

Пыток, паток и проклятий –

Старый дворик в Закарпатье:

Тын, крапива и орех…

Где до слёз смешна и мнима

Мина

    Важных дрязг, идей,

Где на старом пианино

Старый бренькает еврей,

Где неспешны разговоры –

Да! –

О снах, дождях внезапных,

Сладких шалостях ребят,

Где вокруг синеют горы,

Звёзды – помните их запах? –

Явственно в ветвях рябят,

Где – вдали от злобных истин,

Сдобных башен, злых утех –

Расцветают мои листья,

Опадают мои листья…

 

Воскресают мои листья –

Тын, крапива да орех!

 

 

Сентябрь

 

Прозрачен сентябрь, как стакан золотого вина.

А впрочем, туманен, а впрочем печален, а впрочем…

Он сушь – сумасшедший барометр – упрямо пророчит,

В слезах бормоча чьи-то сладостные имена.

Аквариум лип золотых и багряных осин,

Полуночных нот тишина, или может,  скорее…

И небо над ним, как в огромных глазах Моисея, –

Такая густая, тревожная, светлая синь!

 

Танатос

 

Было да сплыло –

Весёлое море в солёных волнах да галерах, смолёных канатах –

Сплыло, рассеялось... Вечер. Молчит колокольня у храма Успенья.

Над Танаисом – таинственный ветер – Танатос –

То ли мерцание, то ли свечение –- тленья, распада, забвенья...

Тихий Танатос (Бог смерти у древних). Холодная веет Эллада!

Мёртвый Донец, огибая мой домик, осеннею рябью томится..

Всё это я лишь к тому, что – пора,

Что, действительно, надо –

Быстро собраться да славной водяры принесть из соседней станицы!

Вот уверяют: в какой-то там сказочной эре –

Чтоб сохранялась в застолье достойная харя (простите – личина!) –

Хладной водицей вино разбавляли... Впрочем, не в этом причина! –

Я, слава Богу – не вождь, не герой и собой Пантеон не украшу,

Но умоляю, мой друг: ни в безвременье, ни в беспросветье –

Не разбавляй!

Не разбавляй свою жизнь – эту тяжкую смертную чашу! –

Если ты хочешь – хотя бы на миг! – прикоснуться губами

К бессмертью...

Выпьем – по полной! На споры и слёзы не тратясь,

Чтоб – по колено ушедшее море,

Да с собственной справиться тенью!

Над Танаисом – таинственный ветер – Танатос...

Боже, как тяжко молчит колокольня у храма Успенья!

Ах, не глядеть, не глядеть, не глядеть бы мне в том направлении!

Мне бы – на белой галере – стремглав! –

Чтоб забылась та напасть!

Там, возле храма... Вечерние очи да плечи оленьи...

...Ветер Танатос!

 

* * *

 

Трудно дышать –

               От табачной весны,

                                От тоски

Пыльные бури,

Бессильные бурые стены…

Смотрят – в чужой мастерской –

                              На меня холсты,

Будто мои – запылённые временем – тени.

Что за собранье –

В чужой мастерской –

Моих грёз и гробов?!

Что я отвечу?

            Я сам им сродни –

                       Позабывшим, предавшим…

Только одно

           В этой дохлой обители –

Бог и Любовь:

Кошка, что греет котят животом отощавшим…

 

* * *

 

Последнее посвящение О.Д.

 

Ты угощаешь меня дефицитным кофе –

В доме твоём, где ты проживаешь

С новеньким мужем и рыжей ворсистой собакой.

В доме твоём –

На полу разлёгся огромный ковёр

Ворсистый,

И ты – босиком по нему, осторожно ступаешь –

Словно по минному полю...

В доме твоём, естественно, всё чужое:

Радио – видео – вазы какие-то, книги...

Как мне живётся – в доме твоём –

В тёмной задраенной папке?

Как меня терпит – в доме твоём –

Огромная эта псина?

Как вообще очутился я здесь?!

До безумия просто:

Просто ты вскрыла папку с моими стихами,

И вот я сижу напротив, как джинн из бутылки,

И ты угощаешь меня этим самым кофе –

Словно по минному полю...

А я –

 

Я всё читаю тебе, читаю, читаю –

Всё о тебе!

И в глазах твоих – прежние карие слёзы...

Что мне делать, любимая, горе моё! – что мне делать с тобой?

Утащить тебя в эту тетрадь, что меня – без остатка – вмещает?

Повалить на этот ворсистый ковёр?

Ах, НЕЛЬЗЯ: он ЧУЖОЙ!

Только это мешает, поверь,

Только это мешает...

 

* * *

 

В дачном кресле ночью…

И. Бунин

 

Устал скорбеть – тащить подённый вздор

Своих смертей – смертей – смертей –

ДОКОЛЕ?!

Я в дачном кресле, и ночной восторг

Томит меня – густой, бездонный хор

Незримых, тайных колоколен…

 

Я здесь в сердцебиенье тишины,

В скрещенье соловьиных многоточий,

Под стражей ветра, крапивы да бузины,

И три берёзы – рядом – три струны –

Мне взглядывают в очи…

 

Я здесь… Постой – в какие времена

Всё это было – было! – тишина,

Восторг и губы, жадные от жажды,

И колокольная тягучая волна…

Так значит – можно – можно дважды

Войти, вступить, ворваться – наяву –

Дорожкой лунной, струнным ладом –

В былую – эту! – золотую синеву?

 

…Я в дачном кресле: жив, живой, живу,

И ты – со мной, ты здесь, ты – рядом…

 

«Цыганочка»

 

Анвару

 

Стынут поздние цветы,

Да не ждут участья...

Плачь и радуйся:

Ведь ты

Не рождён для счастья!

 

Со стены – с гвоздём! – сорви

Пышную гитару,

Пыльный,

Душный бред любви

Взбей – предай пожару

 

От шанельных тряских благ –

Дрязг да гениталий –

Стиснув зубы,

Сделай шаг!-

Пребудь,

Пребудь –

Гениален!-

Эх, под дождичком-дождем

Позднего ненастья!

 

Не рождён ты, не рождён,

Не рождён для счастья...